Уроки английского

Андрей теперь ждет его не у подъезда, а в темноте первого этажа — холодно, противно и, кажется, вот-вот должен опять начаться дождь. За последние пару недель Марат уже почти забыл, как выглядит солнце. То, что забыл он почти, было его главным материалом для бесконечных нежностей, криво собранных в цельные предложения. Это оказалось сложнее всего: вер-ба-ли-зо-вы-вать. Он сколько угодно может лезть под руки, целоваться, смотреть такими глазами. Особенно последнее, кажется. Потому что на обложке тетради по английскому у него аккуратным почерком Андрея написана цитата из тиктоковского тренда:       Stop looking at me with those eyes        «Эт» там подчеркнуто — чтобы он в целом запомнил, что там в такого типа фразах говорят. Вот у него с вер-ба-ли-за-ци-ей (или правильно за-цией?) все хорошо. А прикосновениям он учится очень-очень быстро. Быстрее, чем Марат — учится красиво говорить.        На удивление, его лингвистических способностей хватает на татарские изъяснения. Сказать «яратам» оказывается проще, чем «люблю». Так он преодолевает в целом неспособность выразить все, что чувствует. Этим же он решает проблему абсолютного непонимания всяких ласкательных-уменьшительных и непреодолимого кринжа от всяких «заек».        Родное «кадерле» звучит намного лучше, правильнее, нежнее. Хотя это говорить он обычно тоже стесняется (хотя чего стесняться?), но все же. Иногда шепчет. Специально в такие моменты, когда Андрей точно не увидит, как он краснеет, теряя остатки дерзости и самоуверенности.        Бормочет глупости на двух языках, перемешанных и перепутанных, тыкаясь почти в самое ухо. Андрей делает вид, что морщится, что недоволен, потому что он его отвлекает от какой-то подростковой пиздиловки в сериале, но Марат чувствует, как он смущается в ответ. Сильнее, чем от любых его шуток на грани. А потом он сам забивает на то, что там они смотрят, рассыпается в невозможных просто красивостях, и в итоге они целуются до того долго, что устают губы.        Забывают оба, про что уже посмотрели, путаются в героях, спорят и сами сваливаются в глупое подростковое пиздилово. Без настоящего насилия, зато с грохотом и слишком громким смехом. Приходится пытаться ладонями заткнуть друг другу рты: дверь изнутри подпирается стулом, подсунутым под ручку, но будить отца страшно, а маму — жалко. Снова целуются, только теперь лежа на полу — почти как в то утро. Оно уже кажется очень далеким, бывшим почти в прошлой жизни. Будто между серединой октября и концом сентября — триста лет.        Но при этом время летит как бешеное. Вот только они оказались за соседними партами первого сентября. А теперь уже конец четверти. И столько всего произошло… нет, не так. Произошло не так много, если подумать. Вообще только одно значимое событие было за это время. Они типа начали встречаться? Все такое. Ага, значимое. Такое значимое, что от одного слова в жар до сих пор бросает. Это ж еще осмыслить надо.        А еще это одно — изменило весь привычный уклад жизни. Поставило все с ног на голову.        Внешне, наверное, почти ничего не изменилось. Они все так же при первой возможности сползались за одну парту, доводили этим всех учителей до нервного тика, перешептывались, помогали и мешали друг другу, портили друг другу тетради и переглядывались, когда оказывались через проход друг от друга. Марат все еще периодически сбегал к своим вечно грызущимся между собой друзьям-товарищам. Осознанно разводил одно с другим. Это не языки, чтобы смешивать, это скорее как пиво с водкой мешать.        Марат так и объяснил Андрею. Он посмотрел на него долгим странным взглядом, уронил голову на руки. Плечи у него затряслись. Марат испугался кошмарно, что довел его до слез, чуть сам не разревелся. Отнял ладони Андрея от лица. Он беззвучно истерично смеялся. Посмотрел, приоткрыв глаза, на прихуевшего от такого поворота Марата — и залился уже в голос. Продышался кое-как и спросил, едва сдерживая новый порыв смеха:        — Я в этой парадигме у тебя кто? Пиво или водка?        — Водка, — не задумавшись ни на секунду брякнул Марат. И тоже рассмеялся.        Это если возвращаться к его умению в нежные разговоры и комплименты.        И к тому, что на самом деле изменилось все.        Времени как будто не хватало катастрофически. В сутках, оказывается, было очень мало часов. Разойтись, пусть и только на ночь, представлялось каждый раз почти невозможным. Хотелось, чтобы можно было всегда оставаться на ночь вместе. Понимала только его мама. Не лезла, только поглядывала с полуулыбкой. Отец же — почти в один голос с матерью Андрея — ругался.        Они сыпали раздраженными фразами, как будто цитируя друг друга.        — Что они, помрут друг без друга?        — Ну вы друг другу не надоели еще?        — Сколько можно, есть же и другие дела.        Ну и все в таком роде. Однажды еще отец сказал что-то про то, что так мальчики с девочками не сцепляются, как они. И что он удивлен, что они еще в десна не долбятся. Вот это было страшно, но спасибо маме — она вывела все мирное русло. Марат тогда чуть в ту самую Волгу не спрыгнул от страха. А что, для Катерины выход, для него, наверное, тоже. Но ничего, вывернулось. Маме, наверное, за такое умение умиротворять бури, надо ставить памятник при жизни.        Она же и с матерью Андрея нашла общий язык. Она вот Андрею весь мозг уже вынесла. Он просил Марата не ругаться и все такое, не злиться, но это было сложно очень. Нет, все понятно, все объяснимо, но про себя не думать всякое было сложно. Потому что это она его заражала всяким бредом типа «нельзя столько надоедать людям», «у тебя что, своего дома нет?», «оставь человека в покое хоть ненадолго» — ну и козырь просто — «обо мне подумай».        Куда уж больше о ней думать, спрашивается? Да, понятно, она устает, ей нужна помощь, но вот нельзя же вообще всех собак на него вешать. Это тоже неправильно. И лезть постоянно. Че он, где он, с кем он. А он вообще ни с кем кроме него и Яси не общается даже. Отдельный пиздец. Мог бы, наверное, и помер бы над Голицынским этим. А что? Благое же дело. И на бюджет тащить не придется. На тот свет всегда дорога открыта.        Короче, Марат бесится дико. Не хотел отпускать Андрея по вечерам, доводил маму, строил глазки матери Андрея. Гонял туда-сюда полуправду-полулегенду про фортепиано (ему, кстати, нравилось просто молча слушать, как он играет). Но все равно вынужденно сдавался и сам. Отпускал его на лестнице. Оглядывался быстро, если никого не было — быстро целовал, приподнявшись и потянув его на себя за ворот. Убегал, потом прокручивая по сто раз.        Они довольно быстро вообще выяснили, что больше времени у них всегда выходит, когда Марат провожает Андрея, а Андрей Марата — встречает. Тоже у лестницы вот. Как сейчас.        Марат слетает вниз по лестнице. Там выше пусто, поэтому он, не здороваясь, почти сходу, целует Андрея. Получает в ответ такой же смазанный и быстрый поцелуй.        — У нас пятнадцать минут, — в полутьме глаза у Андрея очень красиво поблескивают.        Марат один раз не сдержался. Сказал, что как река. Хотел, чтобы было красиво, избежал даже Волги, но по инерции сказал не «можно утонуть», а «хочу утопиться». Андрей — герой — даже не заржал. Хотя, кажется, это стоило ему приложения всех сил душевных.        — Там статистика!        — И что? — Андрей хмурится, но бежать не спешит. Обнимает его крепко.        — Ну не информатика же, — Марат обнимает его в ответ, прижимается к теплой щеке, на секунду прикрыв глаза.        — Осталось даже меньше двух недель доучиться, давай, пойдем.        Приходится теплого Андрея отпустить. Выйти в холод улицы.        — Мы сегодня что-то пишем? — Марат засовывает руки в карманы.        Вообще-то хочется покурить, но Андрей не одобряет. Показывал ему недавно какие-то жуткие картинки, рассказывал, про мучительную смерть — в красках рассказывал. Даже ненадолго не по себе стало. Курить совсем он не бросил, конечно, но если не нравится ему быть пассивным курильщиком, то можно и потерпеть. Вообще не проблема.        — Английский пишем, — после минутного раздумья говорит Андрей, — она сказала, что все на этой неделе должны сдать, чтобы не грузиться на следующей. — Хуета, — Марат пинает какой-то камень, — опять пенфренду врать?       — В этот раз тест и эссе, — камень отлетает под ноги к Андрею и он тоже пинает его носком ботинка.        Камень отбрасывает слишком далеко в сторону. Марат мстительно пихает Андрея локтем. Говорит, морщась:        — Хуета стопроцентная.        — Зато прям перед каникулами ничего писать не надо будет, — Андрей тоже его толкает, но без энтузиазма.        Он тоже уже заебался, наверное. Даже не так: он вот точно заебался и ему эти бесконечные контрольные еще меньше всрались.        С другой стороны, он хотя бы что-то знает.        — Переписывать английский придется.        — Да ну нет, — Андрей явно его жалеет и верит слишком в его силы, — там ведь несложно. Напишешь обязательно. Постараюсь помочь.        — Все равно хуета.        Марат поднимает голову на серое небо. Дождь все собирается, собирается, но никак не соберется. Прямо как английские мысли в его голове. Вроде какие-то знания копятся, мозг пухнет, как грозовые облака от воды, а толку-то? Только Андрея окончательно уматывает. А он ведь старается. Объясняет эту всякую ебанину на мемах и на пальцах. Даже вот. На всякой романтике пробует. Драгоценный, просто драгоценный. Даже слов других нет.        — И еще лабораторная по химии, — драгоценный. Но вот добивает просто.        — Вот бы была лабораторная по спалить эту шарагу злоебучую.        Жаль удобного камешка больше нет. Очень хочется пнуть что-нибудь. Он вроде как уже перерос возраст поговорок типа «наш девиз четыре слова — чтоб сгорела наша школа», но легче от этого как-то не становится. Даже грустно, что Турбо тогда спалил только шторы в коридоре. Мало. Душа просит полномасштабного разгрома.        Но порывы души — это одно. А реальность — это другое. В реальности он покорно тащится в школу, где он будет шесть уроков и классный час сходить с ума от скуки, но старательно пытаться хотя бы изобразить деятельность. Чтобы учителя отъебались, чтобы Маргаритка не вздыхала печально (душераздирающе просто) и чтобы Андрей не расстраивался. Это вообще главный мотиватор.        Не было бы его в жизни Марата — не было бы и школы, и попыток делать что-то полезное. Пошел бы в какую-нибудь хабзайку и забил, как бы там мама не пыталась его уму-разуму научить и как бы отец не орал. Но это ж все не то. А вот не выглядеть тупым совсем рядом с Андреем — это да, это заставляет копошиться.        — А еще я забыл сказать, что Маргарита сказала…        Марат практически воет, запрокинув голову.        — Чего она еще хочет?        — Сказать, что у тебя может выйти четыре. Если ты это эссе напишешь нормально, — Андрей смотрит на него с укором.        — Так пусть три ставит, меня ебет?        — Ну тебя, может, и не ебет. А меня ебет, — Андрей пальцами задевает его пальцы.        Держаться за руки на улице, конечно, нельзя, хотя и хочется. Но даже это приятно. Сразу успокаивает как-то.        — А тебя почему ебет? — уже без запала спрашивает Марат.        — Что еще значит почему?        — Что?        — Хочу же я знать, что мы с этим ебемся не зря, — Андрей смотрит спокойно, но при этом с равно поблескивающими огоньками веселости и возмущения в глазах.        — Зря, — Марат, конечно, тут ходит по краю, но просто не удерживается, — могли бы друг с другом.        — Ты не забалтывайся давай! — Андрей глазами сверкает, но теперь уже совсем смеется.        Но вообще-то он прав. Надо, наверное, попытаться. Хоть раз в жизни если получится английский вытянуть на четыре, то это ж приятно будет. И Андрею как это сказать? За мучения в награду.        — И вообще, — они уже подходят к забору школы, поэтому тон Андрей меняет, предупреждая еще какие-то вероломные попытки подкатов, — Маргарита Николаевна считает, что если бы ты захотел, то смог бы и правда язык выучить. А не то что там даже до какой-то оценки дотянуть.        — Вы там с Маргаритой Николаевной что, только мне кости перемываете? — Марат толкает расшатанную калитку.        — Да, нам же делать больше нечего. И вообще, это главный топик в спикин-части на ЕГЭ — gossip about Marat.        — Каво?        — Того, — Андрей поднимается уже по лестнице на крыльцо, — давай, я не хочу опаздывать.        Они заходят в школу, протискиваются сквозь младшеклассников к раздевалкам. Марат скидывает куртку. Зевает. Смотрит на Андрея. Решает к теме вернуться.        — Нет, правда, а че, почему она тебе обо мне говорит?        Андрей пожимает плечами.        — Потому что видит, что мы вечно вместе таскаемся? Ну и потому что мне кажется, что она считает, что я могу на тебя как-то повлиять. Не знаю уж, насколько она тут права.        Марат фыркает.        — Ну пусть не считает, че она, не математичка же…        — Она хочет, чтобы из тебя что-то толковое вышло. Беспокоится, — Андрей завязывает шнурки.        Поднимается. Поправляет рюкзак на плече.        — Да ну, заебала она меня, — Марат отворачивается.        Это скорее неправда, чем правда. Маргаритка у них так-то хорошая. Милая, добрая, все такое. Старается ради них, оболтусов, придумывает что-то вечно. Со сдающими вот мучается чуть ли не через день. Всегда все пересдать можно, опять же. И в классе при ней еще ни одного срача не было, что удивительно.        Андрей первым выходит в коридор. Говорит, слегка оглянувшись.        — А мне казалось, ты к ней хорошо относишься.        Марат хочет признать, но почему-то говорит, что это это как-то несерьезно — хорошо относиться к училкам.        — Я даже думал какое-то время, что она тебе нравится, — неожиданно вкидывает Андрей.        Марат даже притормаживает. Не влетает привычно плечом в дверь на лестницу. Смотрит на светлые солнечные волосы Андрея. Думает, может ему подзатыльник дать? Да жалко ведь… — Ты что, дурак? Думал он. Некоторым людям думать противопоказано. И Андрею в первую очередь. Потому что там почему-то вечно так выходит: все мысли, серьезно надуманные, настолько заковыристые и странные, что черт ногу сломит. А когда он спонтанно действует, то все хорошо получается. Вывод какой? Рассуждать Андрею нельзя. Марат его об этом оповещает. В ответ получает только негромкий смех. — Балда, — бубнит Марат почти про себя.        — Я даже ревновал, — это Андрей добавляет уже на лестнице и чуть тише, — представляешь?        У Марата слов нет, чтобы на такое реагировать. Он сначала вздыхает. Потом хмурится. Потом пинает лестницу. Усмехается. Матерится, бубнит по-татарски что-то среднее между ругательством и умилением. Андрей в открытую хихикает.        Марат его чуть с лестницы не сталкивает, но все же бережет и рассчитывает силу.        Заключает в итоге:        — Точно дурак. Совсем мозгов нет. Совсем тебе думать нельзя.        Андрей даже соглашается. Может, потому что звонок звенит — и он не успевает возразить.        Хотя и успевает почти прошептать: «зато видишь, как много чувствую!» — и открыть этим ему второе дыхание. И на эссе, и на лабораторную, и даже на то, чтобы на истории не ебланить.