Уроки английского

— После двенадцати. — Точно? — Точно, — Андрей коротко поцеловал Марата в уголок растрескавшихся губ и вытолкал за дверь, пока не нарисовалась вездесущая Юлька. Она и без того подозрительно часто оказывалась где-то под ногами в самый неподходящий момент. Вот. Это было вчера утром. Утром они елку наряжали у него дома. Тридцать первого — потому что раньше времени не было. Они, конечно, дольше дурачились, чем делом занимались, но это другой вопрос. А теперь Андрей тихо-тихо выскальзывает из квартиры. Держит в руках рюкзак, ботинки и куртку, чтобы лишнего не греметь в коридоре и не разбудить случайно маму или Юлю. Вообще, формально он не перечит маме и ничего не нарушает. Вчера она сказала, что после двенадцати — можно. Это уже ночью ее переклинило, и она попросила его не уходить в темноту. Сказала умоляюще: — Давай утром пойдешь, хорошо? Хоть на все четыре стороны. Андрей согласился, но пальцы под столом по-детски скрестил. Повторил про себя Юлькино типичное: «первое слово дороже второго». Успокаивал совесть. Опять же, говорил он себе, переодеваясь в уличное с выключенным светом, утро понятие растяжимое и условное. Вот во Владивостоке уже половина девятого утра. И если представить, что они живут не по Московскому времени, а по Дальневосточному, то он даже второго обещания не нарушает. Это все, конечно, попытки самообмана и все такое, но так все-таки проще. Ему искренне неприятно, что приходится врать и изворачиваться, просто и иначе тоже никак. Даже если бы ему строго запретили, даже если бы у него спрятали ботинки, даже если бы замки сменили — сбежал бы босиком через окно. Не потому что ему уж очень нравится заставлять маму тревожиться и сходить с ума от переживаний. А потому что очень надо встретить год так, как хочется его провести. Это значит — с Маратом. И ни с кем другим ни за что на свете. Тем более, что ему он обещал раньше, чем маме. А Марат ведь из-за него перекроил привычные планы на новогоднюю ночь. Не ушел встречать с ребятами своими, напиздел, что будет с родителями. Марату, судя по тому что он пересказывал, не поверили. Решили, кажется, что от них девчонку прячут. Ну, может оно и к лучшему. Андрей обувается на лестничной клетке этажом ниже. Поглядывает наверх. Ему страшно, весело и стыдно, а в крови от собственной наглости резко повышается уровень адреналина. Щеки у него полыхают. Не бог весть какой героизм, не бог весть какой подростковый бунт (он даже оставляет на кухне записку маме!) — но для него и это целое приключение. Еще в начале учебного года он бы на такое не решился. Смирился бы, поплакал в подушку от зависти к сверстникам, ничего бы не предпринял. Переварил бы, перемолол, сохранил внутри себя ненависть к одиночеству и собственной молчаливой попытке быть «правильным» хоть в чем-то. Пытался бы себя убедить, что это не ненависть, а гордость за собственную непохожесть на других. Марат постепенно приучает к мысли: можно все в рамках разумного (они, кстати, у них все же отличаются). Можно схватиться за руки пока никто не видит, можно проспать первый урок, если совсем нет сил, можно говорить, если что-то не нравится. Можно в новогоднюю ночь выскочить из подъезда без шапки и в расстегнутой куртке, на ходу тыкая в первый контакт в тг. — Я выхожу, — выдыхает, а не говорит. — Ага, понял, щас, — а Марат тараторит и почти сразу кидает трубку. На улице скользко и темно — улица у них считай разбитых фонарей. Периодически бахают салюты, лают собаки, орут сигналки у машин. Андрей все равно бежит в ледяной полутьме, хотя и понимает головой, что рискует упасть и шею свернуть к чертям собачьим. На углу они почти сталкиваются. Не здороваются, потому что Марат сразу лезет целоваться. Это тоже страшно, хотя на улице пусто и темно, а стена у дома глухая. Ощущение этой тревоги почему-то даже приятное. От нее, от тепла губ, от не выветрившегося шампанского — голова идет кругом. — Застегнись, долбоеб, — бормочет Марат — и застегнуться не дает, потому что опять целует. Андрей кладет руки на его щеки. Кожа под пальцами теплая, даже разгоряченная. Тоже бежал ведь, тоже, наверное, совсем не чувствует мороза. У Андрея сердце бешено колотится. Стучит о ребра, от этого все внутри дрожит. Будто он пробежал марафон, а не сто метров. Он сам целует Марата. Настойчиво, резковато, наплевав на возможных случайных прохожих. Не все ли равно? Ему сейчас кажется, что даже из любой уличной драки он выйдет победителем, хотя и не дрался всерьез ни разу в жизни. — Застегнись, пиздану ведь, — Марат сначала ему губу прикусывает, и только потом выговаривает, — щас минус десять. — Не ощущается. — Отморозок. Они все равно целуются опять — спешно и обжигающе. Пока где-то за домами гремит салют. Отсюда не видно, только всполохи долетают. И только после расцепляются. От морозных поцелуев, оказывается, болят губы, но это тоже абсолютно не имеет значения. Очень темно, но все равно видно, как вздрагивают длинные ресницы у Марата. Глаза у него — не бездонные даже, а сверкающие таинственным ханским золотом из глубины. Не антрациты-угли, как он думал сначала, а черные звездчатые сапфиры. В уже прошедшем году Андрею несказанно, неебически, невероятно повезло. Ряд случайностей, ряд совпадений, счастливое стечение обстоятельств, судьба, чаша — не так важно, как назвать. Просто теперь ему поручено это сокровище. Просто теперь сокровище видят в нем самом. В подтверждение мысли, в противовес «отморозку» — Марат тянет восхищенное: — Алтыным. Андрей слышит это в сотый раз. Млеет — как в первый. Сильнее, чем от поцелуев, сильнее, чем от уже случавшихся неловких, неумелых, несмелых и робких касаний кожи к коже. Справедливости ради, это первая нежность, сказанная лично, глаза в глаза. — Я тебя люблю-люблю-люблю, — он пальцами ловит руки Марата, — так сильно, как умею. — С новой годой? — не в цвет отвечает Марат, улыбается разнеженно, тает — от этого внутри все становится сладким и воздушным. — С новой, — Андрей ему улыбается в ответ, напрягается, припоминает, говорит неуверенно, — яңа ел котлы булсын? Марат кивает ему радостным болванчиком: — Яңа ел белән, — смеется почти. Андрей думает, что нельзя, нельзя, что Маргарита Николаевна схватилась бы за голову, узнай она о такой неосмотрительности, но думать вредно — Марат говорит об этом изо дня в день. И у Андрея нет ни одной причины ему не верить. Поэтому он совсем зацеловывает поплывшего от ласковости Марата. Губы потом долго будут болеть, это точно, но сейчас — очень хорошо. Свободно. Яңа ел котлы булсын? Ну да. Надо утвердительно и дословно. Новый год будет счастливым. Потому что встречают они его вместе, потому что они целуются под салютами, пусть и не под курантами, потому что он, в конце концов, так загадал. Новый год — уже самый счастливый. Андрей захлебывается этим счастьем, вдыхает его с холодным воздухом. И в свете высокого и яркого салюта видит, что счастьем светятся и глаза Марата.