Здравствуй, Новый Год

Шурочка, сукин сын, ходил и лыбился. И вроде имел всяческое на это право, но всё равно раздражал, потому что улыбка эта была не про: «я так рад всех вас видеть здоровыми, а главное живыми, мужики», а куда ближе к «я умный, вокруг козлы, я Д’Артаньян, все пидорасы». Быть пидорасом Михе было не в кайф, пусть и нашлась бы на этом празднике трезвой жизни личность, которая утверждала бы обратное. Так что пока Шурочка ходил и лыбился, Миха ходил и сучился. Так, чуть-чуть, чтобы окружающие не забывались на отдыхе. Решение праздновать русский новый год в Калифорнии приняли без него и просто поставили перед фактом, мол, вот билеты, МихалЮрич, машинка за вами приедет, ожидайте. Только вот МихалЮрич такой подставы не ожидал. Вызверился, с возгоревшимся правосудием послал под хвост того самого боинга Лёшку и остальных, под руку попавшихся, и, если ненадёжная память ему не изменяет, заявил следующее: — Вот вы затеяли — вы и пизд… — дальше пришлось заявлять с поправкой на развесившего уши Кирилла, — летите, куда хотите. А мне и одному неплохо будет, блин. Ему, конечно, не поверили. Покивали для вида, повздыхали, мол, как же так, такой праздник, и в одного. Объяснить, что никакого праздника, когда синьку даже нюхать нельзя, а ложиться нужно не позже одиннадцати, быть не может, ему не дали. Ну, и пожалуйста, подумал Миха, и объявил этой теме бойкот в ответ: каждый раз, когда семья заговаривала о поездке в Калифорнию, Миха притворялся слепоглухонемым, невыразительно мычал и филигранно переводил темы. Тогда-то в ход и пошла тяжелая артиллерия. Шура, (вот как сейчас) улыбаясь на трёхпиксельную камеру, поделился секретом; намекнул так же филигранно, как Миха переводил темы (то есть в лоб, игнорируя всякое искусство ведение полемики): — Полон дом гостей будет, Гаврил. Даже Князь приедет. Остальной список Миха проигнорировал. Не помнил даже, как прощался с Шурой в тот вечер. Вполне возможно, что смирившийся с Михиным отлётом, Шура скинул сам. Наверное, даже хороших слов на прощание наговорил, мил человек. Так Миша и оказался в той точке временной линии, в которой заметил, что Шурочка, сука, ходил, и подозрительно лыбился, поглядывая то на него, то поверх. Расспросы ни к чему не привели, пластиковый стаканчик с соком ничуть не помогал отпустить ситуацию. Облегчало идиотскую ситуацию только то, что он не один был в этой дырявой, идущей ко дну посудине: на Князя Шурочка тоже смотрел по-лисьи. И Андрюху, кажется, это злило не меньше, чем Мишу. Вечеринка странная — половина присутствующих ни бельмеса не понимает по-русски, у половины знание английского на уровне Мишиного. (— Фак ю. — вежливо бормочет Миха Шуркиному другу, притащившему ему какой-то сладкой газировки. Шура сползает по стене от смеха.) В своём углу, выстроивший оборону из лингвистического барьера и хмурой рожи, Миха, вроде бы окруженный разномастной толпой в уродливых свитерах, чувствует себя странно: похмельно, хотя ничего крепче кваса не пил, уязвленно и… Да нормально ему, чего привязались? Какая разница, собственно, где тухнуть — вот так, под рев колонок и фон голосов или одному в квартире. Однохуйственно, в общем. А Шурочка, сука, всё равно лыбится. В доме становится душно и жарко, на часах вот-вот грянет полночь. Под бой курантов (нашли ведь и скачали запись!) надо будет обязательно вернуться, может даже удастся выцепить с общего стола бокал шампанского, а пока можно сбежать на воздух. Тишина снаружи странно контрастная. В такие моменты, сидя на теплом крыльце в плетёном кресле наверняка положено думать о чём-то особенном: о вечном, о прожитом и предстоящем. Но на вечное у Миши аллергия, а если будет много думать о прошлом снова захочет не допустить будущего. Думать, в общем, оказывается не о чем, но так тоже терпимо. — Киснешь. Миша вздрагивает. Поднимает глаза на Андрея, неуловимо изменившегося, чужого — эдакий доппельгангер: чучелко то же, а опилки другие. Смотрит на него, расслабленно привалившегося к косяку, подбирается невольно, хотя всё уже вроде бы решили. Забились даже, мол, без обид. А всё равно что-то в душу тупым штопором ввинчивается. — Отдыхаю, блин, — почти щёлкает зубами. На Андрея это впечатления не производит, знай себе, жмёт плечами, отлепляется от двери и командует: — Двигайся. Миша и двигается. Потом сидят в тишине. От Андрея тащит теплом, словно от печки, и как бы Миша себя не стращал — его развозит. Привычка мышечной памяти такая, что ли? Еще с тех, голодных и злых времен, когда грелись водкой и друг об друга, сначала без контекста, потом с ним. — В новый год, говорят, надо без всякой хуйни уходить, слышал? — Ну вот и проваливай! — огрызается Миша, спотыкается, задыхается и рефлекторно хватает Андрюху за штанину. Вот же придурок. Неловкая ситуация открашивает щеки пунцовым, пальцы сжимаются на ткани еще крепче. Он отводит глаза, жмурится, будто бы сердце болит по-настоящему, а не по сопливо-мелодрамному. Размяк, раскис и одряхлел. Докатился, бля. Андрей вздыхает. Его горячая, чуть влажная ладонь накрывает Мишину сверху, и Миша покорно разжимает пальцы, мол, иди уже, нормально все. Не уходи. Не снова. — Ми-их, — тянет Андрей, и прикосновение ощущается чётче, туже, Андрей почти до боли стискивает его руку, — без хуйни, я сказал. Заканчивай. Краешком сознания Михе ещё хочется взбрыкнуть, но контакта кожа-к-коже становится, вдруг, очень много, Андрей наваливается на него обдаёт горчим дыханием ухо. — Пойдём, — шепчет, — там сейчас куранты будут. Это их самый длинный диалог с 2011, думает Миша отстраненно, пока его уводят в дом, мимо наполненной народом гостиной, под гул их обратного отсчёта: Пять, четыре, три… Миша приходит в себя, когда Андрей уже обтирает им стену. Вжатый в гипсокартон, он определенно ещё успеет послать Андрея нахуй. Вот только не хочется. Два. — С новым годом, Дюх, без хуйни. — хрипит Миша перед тем, как всем корпусом податься вперед и впечататься Андрею в губы. Один.