Струной по пальцам

Дом-школа-музыкалка-дом. От музыкалки пользы почти нету. Лишь немой восторг от "юного дарования" и "золотого мальчика". Ничего нового. Сыромятников уныло бредёт по сугробам, вздыхая от скрипа снега и догадываясь о предстоящей ситуации дома: уроки, очередная ссора родителей, ускальзывание куда угодно, но только бы не домой и попытки успокоиться. Ужас какой. Изо дня в день одно и то же, одно и то же… Но когда он тихохонько, как мышка, проскальзывает в квартиру, даже ламинат под ногами не скрипнул, то никакой реакции на это не было. Не крикнула мать, чтобы Сигма с коврика ни шагу в сторону, не закашлялся отец, чтобы спросить, в каком парень классе, не упала ложка от неаккуратного движения, не звучал телевизор в гостиной — не звучало ничего. Сигма напрягся. Свет тоже не горел. Вариант с ванной быстро отпадал, воды не было слышно. Вариант с магазином тоже, иначе бы ему позвонили и кричали, что он, такой бездарь, забыл про магазин. Ничего. Сыромятников с немым испугом снимает ботинки, зимнее пальто и, взяв рюкзак и чехол от скрипки, на цыпочках проходит глубже в коридор. Как странно, ничегошеньки нету… Он почувствовал себя Верой Клейторн из "Десяти негритят", прочитанных вчера вечером. Он чувствовал необъяснимый страх, но так же и плавно подступающее ощущение безопасности. Главное, зайдя в комнату, не увидеть свисающую с потолка петлю. Правда, Сигма не убивал никого и ни в кого не влюблялся, но предосторожность не помешает. Но вот, записка, приклеенная скотчем к раме зеркала. Вот и объяснение, и все страхи плавно растекаются где-то на полу. Мальчик берет ее в руки и раскрывает, читая про себя: "Мы с отцом уехали в двухмесячную командировку. Когда ты был младше, такое было чаще. Веди себя адекватно, деньги в книге под зеркалом". Вот так радость! Сигма аж улыбнули и со спокойной душой сполз на пол. Как замечательно… Но он всё же с легкой опаской идёт в свою комнату и, не обнаружив на потолке или шкафу петли, идёт и до чёртиков довольный падает на кровать, откладывая скрипку и рюкзак. Свобода. Какое это, оказывается, крылатое и приятное чувство. В этом немом блаженстве так легко заснуть… И никакие тучи мыслей не давили своей тяжестью… И Сигма с легкостью вздохнул и заснул. На утро он подскочил в шесть утра, но приятная нега сна всё ещё окутывала мальчишку, от чего тот лёг обратно с осознанием, что вот, каникулы! И Новый год! И вообще, он будет выступать перед школой с музыкальным произведением. С любимым! И это так всё хорошо, что мальчонка начинает смеяться, обняв подушку. Какая же очаровательная легкость в мыслях! Довольный Сигма встаёт и натягивает на себя любимую пушистую кофту с ушками зайчика на капюшоне и идёт на кухню, чтобы заварить какао, так как зефирки для него уже долго-долго томились под кипой одежды в шкафу. Он умывает лицо, заплетает себе волосы в какое-то подобие пучка, чтобы не мешались, а затем возвращается в комнату за пачкой зефирок. Но тут Сыромятников вспомнил о том, что к нему должен был кто-то прийти… Кто? Когда? Сигма очень усиленно пытался вспомнить, но маленькие сонные серые клеточки мозга не хотели просыпаться без какао. И тут он вспомнил, когда посмотрел на скрипку. Точно. Он же должен играть с каким-то парнем со своего класса. Дос-то-ев-ским. Запоминающаяся фамилия. Но он красивый даже чисто объективно. Но характер кусючий. Вдруг, в дверь кто-то позвонил. Сыромятников закинул в приготовленное какао зефирки и пошёл прям с кружкой открывать. А что Достоевский? А Достоевский устал немножко. Отец пьяный недавно перепил и перебил парня. Иронично? Очень. И тот сейчас, в снегах, брёл со скрипкой в руках. И зачем? Чтобы увидеть такого милого зайку спящего почти Сигму? Но тот растапливает заледеневшее сердце Феди, приглашая его к себе. — Доброе утро, проходи. Будешь какао? Или чай? Или вообще кофе? — И тебе доброго утра. Можно чай? — Хорошо, сейчас. Ты пока раздевайся и проходи в ванную. Это вторая дверь в конце коридора. — Та, которая левее? — Да-да, это она. А потом, совсем влево моя комната. Ты проходи, не стесняйся. Достоевский хмыкает, вешает снятое пальто на вешалку и, взяв свою скрипку и телефон, идёт по указанному направлению. Как же темно в этой квартире… И пахнет странно. Будто бы неудачные попытки выветрить запах алкоголя. Но это не его дело, он сюда лезть не будет. Но вот в комнате у самого Сыромятникова уютно. И пахнет зефиром. Это уже поинтереснее. Руки вымыты, а Фёдор спокойно садится на кровать, зевнув. Как же сильно хотелось спать. Когда Сигма заходит с двумя кружками, Федя не может сдержать улыбку. Сейчас его будущий напарник конкретно напоминал милого зайку. Но брюнет молчит на это счёт и благодарно принимает кружку. — Спасибо. — Всегда пожалуйста, — с робкой улыбкой говорит парень, отпивая своё какао. Как же всё-таки хорошо. Но Сигма чувствует легкую неловкость. — Как твои дела? Не потерялся, пока шёл ко мне? — Замело немного, но так нашёл. Только кто-то там на лавочке раскритиковал. — О, ты не обращай внимания, это нормально. — Да я и не планировал. Кстати, ты же подобрал произведение? На самом деле Достоевский вообще хотел выступать сольно. Но кто он такой, чтобы перечить "грозе школы" — учительнице музыки и искусства? Да букашка он на ее фоне. Поэтому и даже выбор произведения лежал не на плечах брюнета. Ужас какой… — Да, конечно. Там две партии, посмотри. Сыромятников протягивает произведение и — вот тебе раз! — это любимое произведение Фёдора. А у Сигмы хороший вкус. — Ну хорошо. Какую партию? — Я первую. Если ты не против. Ах, совпадение за совпадением. Достоевский великолепно знает вторую, от чего даже позволил себе улыбнуться. Сигма уже внушал доверие. Это не могло не заставить его улыбнуться. А Сыромятников понял ответ и улыбнулся в ответ, отпивая какао. Заметив пару довольно неплохих репродукций Айвазовского, Фёдор заинтересованно поинтересовался: — Ничего себе. Прямо как оригинал. Откуда у тебя? — Что из? Айвазовский? Так я сам рисовал. Удивлению Достоевского не было предела. Он был в культурном, в глубочайшем, извините меня за выражение, ахуе, услышав это. А Сигма ещё и так небрежно бросил это, будто бы это сущий пустяк. Будто бы каждый такое каждый день дома пишет, и это уже неотъемлемая часть рутины. — Ничего себе. Я поражён. Неужто заинтересован этим маринистом? И тут понеслась настолько интересная беседа, что Достоевский успел посадить голос, что-то доказывая с улыбкой на лице, у Сыромятникова успел заболеть живот от смеха, а напитки уже успели улететь из кружек к некое неизвестное для них место. Нет, безусловно, им стоило бы взять инструменты в руки и хоть что-то сделать, но оба были ну уж очень увлечены беседой, за которой прошёл добрый такой кусок времени. Но обязанности — есть обязанности. И именно поэтому уже слегка посмеивающийся Сигма встаёт с ног Достоевского, куда случайно, максимально случайно упал в очередном приступе смеха, идёт и достаёт две скрипки, два смычка и два мостика, настраивая обе на слух, пока Фёдор, очень надеясь, что из глаз не вылетают сердечки, внимательно смотрел на этого зайку. А как же не любоваться? И картину напишет, и пообщаться на интересную тему может, и струны на слух настраивает, и чай прилично-благородный пьёт — ну вот что за прелесть? Произведение разбирается ну очень быстро, Достоевский уже молится на то, что его взгляд обычен, в нем ничего не меняется и прочее, и прочее, и прочее, ибо… Где этот дрожащий смычок при обычной игре с кем-то? Где это волнение, попытка вспомнить ноту, увидеть, нужно ли там легатить, неровный звук? Где это всё? А нету, чему и был шокирован Фёдор. А когда Сигма свою партию доиграл, брюнет аж встал и захлопал, чем и смутил бедного мальчика. Но вскоре Сыромятников сам начинает ощущать весь спектр эмоций, не осознавая, что Федя чувствовал то же самое. Игра Достоевского язвительно-резкая, что создаёт резкий контраст между плавной, лиричной и воздушной игрой Сигмы. И Фёдор сам как-то очень подходит под свою игру, прикрыв глаза. Нет, ну какой же Достоевский прекрасный сейчас, когда он так резко играет штрихам, когда пальцы до безумия ловко зажимают соль второй октавы… Прогнав вдвоём пару раз, они неловко прятали глаза и слишком смущенно и неловко улыбались при какой-то несостыковки. Вот так и выходило: поодиночке — так они главные виртуозы этого мира, а как только вместе — так сразу же смущенные первоклашки. Но время-то не вечное. И Достоевскому кто-то, уже ближе к вечеру, звонит, и явно, что сам парень не рад этому. Он поднимает трубку и так черство-холодно отвечает, что Сигма аж вздрагивает. — Да? Из трубки слышится невнятный крик, на который Федя нехотя бросает: — Скоро буду. А затем складывает скрипку, вздохнув. — Извини, мне пора будет. — Ох, да ничего страшного, — немного испуганно пробормотал скороговоркой Сигма, сглатывая, когда Фёдор нахмурился, подойдя ближе. — Ты испугался меня? Такой резкий вопрос в лоб заставил снова сглотнуть и помотать головой. — Ну я же вижу, что да, — лицо Достоевского расслабилось, а он сам сел на кровать рядом с мальчиком, вздохнув и прислонив к себе в виде объятий, — Не надо. Я не кусаюсь. — Что-то у тебя случилось? — Сыромятников мягко обнимает новоиспеченного друга, мимолетно погладив по голове и улавливая запах хвои от волос. — Да ничего. Ладно, мне будет пора, хотя минутку… Дай-ка свой номер телефона. Сыромятников исполняет просьбу, пока Достоевский создаёт новый контакт, подписав парня как "Зайка". Весело? Очень. Вот Сигма вышел проводить Фёдора до двери. Брюнет, немного тушуясь, натягивает сапоги и надевает родную шапку-ушанку — Всё тогда, спасибо за чай и за прекрасную игру, до встречи. — И тебе спасибо, Федя. Ты, оказывается, очень классный. — Хах, спасибо за комплимент. Достоевский театрально кланяется, а затем уходит, пока у Сигмы дома остался приятный запах хвои. Так и продолжалось на протяжении чуть больше недели. А тем временем у Сыромятников дома поселилась самодельная открытка от Фёдора, канифоль, чёрный лак, куда кто-то случайно добавил блестки, в холодильнике прописалась упаковка кокосовых моти, а по комнате витал запах снега и хвои. И чуть-чуть рябины и дегтярного мыла. Приятно как-то на душе становилось, когда Сигма слышал этот запах. И даже ежедневные звонки-крики матери не омрачали этой немой радости. Сегодня уже среда, а им выступать в пятницу. Фёдор ехал в метро к Сигме, уже по привычке. Он знал, что ему выходить на зелёной ветке на Пролетарской, когда сам ехал с синей, с Петроградской. И всегда с особым удовольствием слушал про станцию Достоевская. Это было как бальзам на душу. Но сегодняшний день отличался от вчерашнего. Начнём с того, что Достоевский опаздывал, что было ему очень несвойственно. И нервничал. Что ещё нествойственней. Любимых Сигмой моти в магазине не оказалось. Точнее, лишь одна упаковка, последняя, которую кто-то вернул в последний момент, что омрачило взгляд Феди. Что за дьяволиада Булгакова? Когда он пересел на площади Александра Невского (Фёдор и сам не знает, где там первая, а где вторая), то тогда ему приходит какая-то ссылка от одноклассницы, а затем сообщение: "Почитай обязательно))))" с миллиардом скобочек. Что за дрянь? По первым попавшимся ссылкам переходить нельзя, Федя это уяснил уже давно, но любопытство стало в разы сильнее. И это ссылка на фикбук? Достоевский далеко не невинный мальчик, пусть и носит крестик, про существование фикбука знает и изредка почеркивает там что-то. И сейчас он с непонятными чувствами видит, про кого это. Сначала в "любовную линию" вписаны та одноклассница и Сигма, а затем Фёдор и Сигма. Полный непонятных, но очень ярких чувств, он начинает читать. Как жаль, что он не читал примечания… К Пролетарской фанфик дочитывается, а у Достоевского в душе кто-то свернулся клубочком, урча нечто приятное. Сюжет исклиширован до ужаса, там клише на клише, но что-то в любом случае приносило "незвычайную асалоду" . Показаны "отношения" Сыромятникова с той девочкой, "ревность" Феди, а затем счастливый конец в виде поцелуя самого Феди и Сигмы. От чего же ему было приятно это читать?! Но когда Достоевский звонит в домофон, Сигма не поднимает почему-то. И даже то "доброе утро." было не прочитано. Это напрягало Достоевского. До чёртиков. Ну а что же с Сигмой? А наш мальчик влюбился. При чём впервые и неловко. Да ещё и в парня. В Фёдора. Он и сам не понял, как, когда и почему, но сам факт ощущения незнакомых чувств его до безумия сильно волновал. Сыромятников пересмотрел кучу статей, проверял по именам совместимость, думал знаки зодиака проверить, но вовремя одумался. Но уже начитался нехорошего, да и изначально думал, что Достоевский отвернётся от него. А этого маленькому влюблённому сердечку хотелось меньше всего. Ну а что поможет это предотвратить? Отсутствие чувств. Нет, ну логично же? Вот только Сигма совсем не ожидал увидеть какую-то ссылку и увидеть там любовную историю про себя и Фёдора. Но сердце пело серенады и в принципе радовалось. Ну не мог Сыромятников не радоваться и не улыбаться во время чтения. Но ему не давал покоя только один момент — а вдруг Достоевский тоже прочитал и сейчас думает, что это написал сам Сигма? Вдруг что-то поменяется? Всё-таки каково хрупкое влюблённое сердце. Но всё-таки встреча и подготовка к мероприятию важны, от чего Сыромятников в кофте-зайке идёт открывать дверь, немного нервно сглатывая и уже боязливо думая о предстоящем разговоре и в принципе разговоре. Достоевский входит и как обычно протягивает упаковку моти, а затем будто бы невзначай интересуется: — Почему ты не отвечал? — Да так, уснул. — Но ты в сети последний раз был с утра. Сигма нервно сглотнул, пытаясь ускользнуть на кухню и поставить упаковку в холодильник. Они потом должны будут съесть сладость с какао и чаем, а затем заняться скрипкой, потом Федя будет продолжать учить Сыромятникова играть на гитаре и всё, потом они разойдутся снова. Всё должно быть именно так. Но видимо, у Достоевского другие планы. Сам Фёдор негодует. Всё в нем кричит. И он хватает мальчика за запястье, притягивая к себе. Сигма, не ожидав этого, падает на Федю и чуть было не роняет сладость, но вовремя ловят и самого парня, и коробочку. Достоевский цедит же сквозь зубы: — Почему ты мне вновь что-то недоговариваешь? — Ты меня просто не поймёшь! — вскрикнул Сигма, очень надеясь, что показана обида, а не страх. — Почему? — уже обижаться было в пору Феде, но тот держался. — Да потому! Потому. Пошли. У нас скрипка. Достоевский пускает его, но на душе остаётся противный осадок. Почему это так вышло? Почему он так волнуется за этого парня? Что в нем такого, чтобы волноваться? Но играть-то надо. Всё-таки Сигме просто не хочется с ним общаться. Всё. Вот и вердикт. Ничего больше. Просто он не хочет больше общаться с Достоевским. Да. Но вот, струна на Фединой скрипке рвётся и пребольно ударяет по пальцам. Конечно, такое не в первый раз, но Достоевский всё равно морщится и шипит. Больно-то как… Сигма оборачивается и сразу же подбегает к другу, обеспокоенно спрашивая: — Всё в порядке? Сильно больно? Давай я лучше что-то сделаю может? — Ничего не надо, само пройдёт… Но Сигма настойчиво усаживает Фёдора на кровать и берет перекись с ватным диском, осторожно обрабатывая руку Достоевского, чтобы облегчить боль. Лёд, за которым Сигма бегал на кухню, прикладывается к царапине, а Сыромятников переживал за Достоевского, дуя на этот порез. А тот мягко улыбнулся, погладив Сигму по щеке. — Чего? — Сыромятников смутился этого жеста, а щеки налились румянцем. — Ничего. Ты красивый. Достоевский хотел просто обнять мальчика, но тот, пытаясь придвинуться ближе в желании ласки, споткнулся о лежащую скрипку и упал прямо на Фёдора, который в свою очередь упал на кровать. Сыромятников в шоке и смущении приводнялся, начиная рассыпаться в извинениях, но баночка с перекисью выскользнула из-под ноги, от чего он случайно поцеловал приподнявшегося было Достоевского. И тогда у двоих взорвалась сверхновая. Сигма хотел было отстраниться, но Фёдор положил руку на макушку, не давая парню отстраниться и отсесть куда-то. Он разобрался, почему так хотелось к Сыромятникову, почему он так резко отреагировал на фанфик, так волновался и прочее. Достоевский тоже влюбился. Но Сыромятников отстраняется и испуганно отворачивается. Что за дрянь вечно творится с ним?! Вот он уже слышит, как Федя отвергает его, но вдруг… — Знаешь, Сигма, а я влюбился в тебя. Что?! Серьезно?! Парню хоть раз в жизни повезло?! Тот с легким страхом поворачивается обратно и видит нежную улыбку в обычно холодных глазах Достоевского. И с души сразу что-то упало, пока сам Сыромятников смущенно перевёл взгляд на узор на воротнике Фёдора и подсел чуть ближе. — Ты ведь сейчас не шутишь? — Я таким шутить не собираюсь. Нет, ну Достоевский не слепой. Хотя есть немножко. Но в любом случае он видит, что Сигма тоже влюблён. Осталось только услышать это. — Тогда… ты же не уйдёшь, если я скажу, что я тоже люблю тебя? — Не уйду. Чувства всё-таки переполнили младшего, и он крепко обнял уже далеко не друга за шею, прижав брюнета к себе, на что тот ответил такими же крепкими объятиями. — Как же я люблю тебя, Феденька, я так боялся, что ты отвергнешь меня, — Сигму прорвало на откровенности. — И я тебя люблю, зайка. Какой же ты мягонький… Сегодняшняя репетиция сорвалась, но в разы приятнее было просто лежать, сидеть, обниматься и чмокать друг друга в щёчки. Достоевский понял, что щеки Сыромятникова ещё нежнее любимых им моти. Вскоре они уже смогли "презентовать" всю боль их репетиций на школьной сцене, и Сигма готов был поклясться, что целоваться с Федей за кулисами — самое приятное, что можно найти в этой жизни. А после репетиции они вместе ушли в магазин за мишурой, чтобы отметить Новый год у Сыромятникова дома, ибо Достоевский не планировал возвращаться домой сегодня, а хотел украсить дом с Сигмой. И настроение у парней всегда поднималось при мысли о их общем будущем. Прямо как говорил Владимир Владимирович Маяковский: «И стоило жить, и работать стоило!»