Времена меняются, а мы всё ещё тут

В моей любви, Вовка, жизнь течёт, в моих венах большие реки, в моих глазах ты отражаешься и, знаешь, мне этого достаточно. Больше чем нужно, ты был нужен всем, но я старался, честно старался расти как человек, быть другим, любить, но меня, увы, не любили. И я стал чёрствым, перестал говорить о проблемах, перестал. Мне было не для кого стараться, я не мог быть самостоятельным, нужным и любимым. Поэтому-то я так бешено улыбаюсь, оголяя зубы, глаза сверкают, передо мной ты — Вовка. Вовка Адидас. Вова. Не мой уже, нет, уже далеко не мой друг и товарищ, который первым лез целоваться, уже давно не незаменимая часть моей жизни. Просто часть. Крохотная. Малюсенькая. Я сейчас по уши в делах — мысли кружатся в голове, а я так занят, занят, занят, категорически нет времени на разговоры. Поэтому я избегаю тебя. Дела, дела, дела… Ни слова о твоём возвращении, как будто ты и не возвращался вовсе, будто ты — настоящий ты, который сейчас тусуется с Универсамовскими мальчишками — всего лишь картонный макет. Я уже не узнаю тебя, ты теперь для меня незнакомец. Далёкая сущность, которую я не могу понять. — Кащей? — Я усмехаюсь, кладя руки за голову, стараюсь притвориться невозмутимым, спокойным и собранным. Но с тобой подобное не прокатит, ты пристально смотришь на меня. Изучаешь. Пытаешься откопать в памяти все те повадки, которые года два назад были тобою выучены. И у тебя получается. В какой-то степени. — Прогуляемся? — Я с начала делаю непонимающее лицо. Выгибаю бровь, усмехаюсь, а только уж потом, вальяжно нацепив пальто, киваю. Мы молчаливо идём по знакомым с детства улицам, всё те же обглоданные временем дома, хлипкие двери, а морозный воздух всё так же бьёт в лицо. Только вот мы уже давно не те глупые смешные мальчишки, у нас за плечами короткая, но насыщенная жизнь. У нас всё ещё не обсохло молоко на губах, а мы всё бежим, бежим, бежим, не видя преград, своих косяков и своей глупости. И это глупо, знаете ли. Но кому, какое дело? — Кащей? — Зовёшь меня, и я не могу устоять — быстро поворачиваю голову в твою сторону и смотрю, смотрю, смотрю. — Что такое, Вов? — Этот вопрос мне многого стоит. Не знаю, как долго я думал о тебе, когда зимним вечером сидел на выходе из подвала, сколько сигарет было выкурено в память о тебе, сколько мыслей было передумано, сколько страха испытано. — Ты сбегаешь, — не вопрос — утверждение, и это в твоём стиле, в твоём стиле рвать и метать за справедливость, только ты можешь пойти напролом не думая о последствиях. Только тебе это дозволено. И я готов простить. Укрыть и защитить. Но не забыть, и нет, я не злопамятный, но я сам по себе злой, да и память у меня отменная. Как бы то ни было удивительно, я очень хорошо запомнил твоё лицо — ни с чьим другим его не спутал бы. Никогда. Даже в стельку пьяный я бы вспомнил, только вот шанс, увы, не представился. И ты теперь здесь, смотришь на меня большими ореховыми глазами и от этого взгляда что-то во мне ломается. — Не смотри так, — усмехаюсь, достаю помятую пачку сигарет из кармана кожаного пальто, закуриваю. — Как не смотреть? — Улыбаешься. Наивностью светишься, а мне и сказать-то нечего, что я скажу-то? Что смотришь на меня, как на девчонку какую-то, что всерьёз не воспринимаешь? Что сказать? Ничего. Никогда слова не помогали — твои слова всегда были законом, мои же всего лишь пылью около негласного правила. И знаешь, пусть я сейчас не так велик как ты, не так прославлен, не так уважаем. Ты думаешь, я этого не понимаю? Не замечаю, как мне вслед смотрят, как за спиной обсуждают? Думаешь, я действительно так слеп? Скалюсь. Мне больше ничего не остаётся, я больше не способен ни на что, ни на один жест, ни на одну эмоцию — просто улыбнуться и прикинуться дурачком. — И я не сбегаю, Адидас, с чего ты взял? — Перевожу тему, пальцы обжигает мороз, кожа краснеет за считанные секунды, но мне всё равно. Больно не только рукам. В груди тоже болит, сильнее, чем где-либо до этого и эту боль, увы, сейчас не утопить в алкоголе. — Молчишь, — ты склоняешь голову в бок, — игнорируешь, как будто меня всё ещё нет, — продолжил ты, когда я только-только начал понимать — ничем хорошим этот разговор не закончится. В параллельных вселенных, возможно, Адидас не подведёт их к той теме, которую он — Кащей, так хорошо избегал, но, к сожалению, это не та вселенная. Не то время, не то место. — Нет моей вины в том, что ты постоянно с шелухой братаешься, — выплёвываю слова, злоба наливается в костяшках рук. Лучшая защита в моём случае — нападение. Не я, так Адидас, тут вопрос быстроты слова. — Злишься? — Я замолкаю. Что значит — «злишься»? В моём понимании это понятие слишком размыто, бесформенно и необоснованно. Но зачем Вова вообще сказал это? Зачем? — На что я должен злиться? — Говорю, а глаза начинает предательски щипать. Не от холода, от боли, далеко не физической. — Кащеюшка, — не подходи ко мне Вов, не надо, Адидас, не позволяй нам обоим совершить ту же ошибку, что и два года назад. Я ведь не дурак — ничем хорошим этот разговор не может закончиться, так почему я не двигаюсь? Почему мне так резко становится плевать на все свои убеждения, всю ту боль, что ты не специально, но причинил мне? Адидас, не надо. Не позволяй нам снова любить друг друга. — Вов, что ты делаешь? — И мой голос предательски хрипит, выдавая волнение, страх, боль, желание. А ты снова поднимаешь на меня свои добрые-добрые глаза, и тут уже не до шуток становится, будто передо мной тот зелёный пацан, жаждущий приключений и чего-то необычного. Как будто прошлого тебе не хватило. Будто ты хочешь всего меня. Без остатка и без вопросов. — А я что-то делаю? — Усмехаешься, а мне остаётся лишь закусить губу и смотреть, смотреть, смотреть… Губы Кащея впиваются в губы Адидаса первыми, белёсые пальцы зарываются в коротко стриженные волосы, придерживают квадратный подбородок. Как тогда, уже так давно, что и не вспомнить. Вова жмётся всем телом, обхватывая пальцами торс Кащея, не позволяя тому отстраниться. Улочка, в которую они забрели, была молчалива и пуста, ни одного человека, но Кащей всё равно отстраняется, с волнением оглядываясь по сторонам. — Все хорошо, никого тут нет, — шепчет Адидас, обнимая Кащея за плечи. — Пошли отсюда, — хрипло отозвался Кащей, смеясь, когда губы Адидаса мазнули по его оголённой шее. — Прости, Кащей, — тихо, почти одними губами проговорил Адидас. — Пацаны не извиняются, — хмыкнул Кащей, чмокнув Вовку в нос, — пошли уже, холодно тут, — без лишних слов, Кащей мягко переплёл их с Вовой пальцы и быстрым шагом побрёл по серым улицам. Холодные здания, каменные глыбы, они знакомы им с рождения, но они уже давно не те юнцы, что строят несбыточные мечты о будущем. Многое в этом мире меняется, но старые серые пятиэтажки и молчаливые улицы так и останутся таковыми.