Fake Fake Psychotropic

Майкл притворяется, что ему нравится. Притворяется, очевидно, потому что Джонатан понятия не имеет, как заставить вещь между ними работать в обе стороны. Просто у этого существа сложно найти правильные детали и рычажки, и Созерцание, само собой, только немым жестом пожмет плечами — ищи сам. Да и глупо уповать на помощь божества едва ли обладающего личностью, когда они вообще не должны быть вещью. Правда, конкретно в случае с Майклом, Джон не может с уверенностью сказать, что это желание принадлежит ему лично или является Его капризом. Остается только факт того, что Искажение притворяется. Джон лежит на боку, смотрит пусто в точку между своими бровями в отражении зеркала и думает. И притворяется ведь, гадина, с самого начала, с самого их первого раза такого своеобразного… перформанса? Религиозного экстаза? Не то чтобы быть пассивом значило что-то плохое, не то чтобы Джонатан был сильно против такой опции, но чувствовал он себя и без того выебанным, в самых неприятных прямых и переносных значениях слова. Преимущественно в мозг, что имело смысл, если речь заходит об Искажении, но ставит Джонатана в затруднительное положение в их и так сложных отношениях. Существо каждый раз садится сверху, липнет, накрывает его как одеялом из смутной массы фрактальных узоров и шума помех, хотя все еще является как Майкл и заставляет Архивиста дойти до конца земли с его возбуждением. А потом щебечет, что все было прекрасно. Джон так смотрит на Майкла, смотрит и понимает, что это ложь. И это неприятно, это душит его простое человеческое эго, и Созерцание тоже где-то на задворках сознания скулит, стучится в виски и шепчет, что, вообще-то, это можно и нужно узнать. Но прежде чем Джон перестанет думать и решит задать вопрос правильно — желтая дверь щелкнет и исчезнет прочь из его квартиры, оставив Симса опустошенным, уставшим и с горьким осадком. Можно было бы сделать вывод, что это такая своеобразная пытка — попытка свести его с ума, притворяясь, что с ним приятно заниматься сексом, но Майкл в своей лжи старается так, как не должен, и Симс уверен, если бы не его хозяин, он едва ли отличил бы ложь от правды. Существо изображает удовольствие так живо и правильно, все эти стоны нараспев и пальцы, оставляющие на спине еле заметные царапины, почти не спутаешь с реальным человеком — только двигающиеся в уголках глаз кудри и дергающаяся улыбка. Но Майкл не человек. Пальцы должны были разрезать кожу на Джоновой спине, а стоны не могут быть такими мелодичными. Невероятно удручающие мысли в час ночи. Он вздыхает и подумывает встать, пойти за стаканом воды, когда слышит тихое поскрипывание двери с кухни. Там нет двери. Его глаза по всей квартире смотрят в ту сторону уже механически, по привычке, хотя Архивист знает, что это бессмысленно. Тихие шаги. Под Майклом почему-то не скрипит третья доска от входа в спальню, и это раздражает. Джонатан открывает глаза и садится прежде, чем Искажение зайдет в комнату. И это опять ложь, потому что в момент, когда Симс поднимается, существо уже устраивается на его бедрах с тонкой усмешкой. Майкл тонкими руками толкает его обратно на простыни. *** Такой секс можно назвать только странноватым. Вес Майкла на бедрах легче, чем должен быть при его комплекции, оно двигается слишком плавно и правильно. Говорит, естественно, странные вещи, и, может быть, совсем немного его голос сломится в какой-то момент. Не более того. Джонатан кладет руки на бедра и только слабо подается им навстречу, чтобы следом прозвучал стон, слишком громкий и протяжный, его это раздражает. Ему хочется смотреть и видеть, он голодный до знаний, буквально. Искажение в таком случае — как смотреть на еду на картинке проголодав месяц. Потому руки и тянутся к тому, что притворяется талией, худое костлявое тело под пальцами согласно выгибается, когда Джон садится и смотрит. — Могу я спросить? Голос у него неприятно хрипит и дышать тяжело, от чужого присутствия или от возбуждения. Майкл вздрагивает под взглядом и смотрит на Симса из-под густых ресниц. — Тебя разве должно останавливать отсутствие согласия? Выражение лица прочитать трудно, Оно только мягко улыбается, скользит тонкими пальцами по его плечам. Джонатан сглатывает и думает, что имеет смысл попытаться. В конце концов, он может умереть в любую секунду своей жизни, если какой-нибудь еще неведомый бог решит обратить на него свое внимание и ему не повезет, а смерть в объятиях Спирали не кажется самым плохим вариантом из всех возможных. Остается только вложить в вопрос чуть больше силы. — Почему ты здесь? Оно издает звук, куда менее похожий на вздох, и отвечает, едва заметно подрагивая на Джоновых коленях. — Потому что я хочу, Архивист. Что-то щелкает в голове, что-то, что не должно приходить на ум людям со здоровым рассудком. Он сжимает прохладные под пальцами бедра, и спрашивает дальше: — Ты так помечаешь? Майкл не хныкает, это не тот звук, и смотрит на Джонатана, щурится, губы расползаются в неприятной улыбке, слишком широкой и со слишком большим количеством зубов. Оно ерзает на его коленях, ощущения от этого непередаваемые. Единственное, всего лишь маленькое опасение — как бы не лишиться еще одного куска плоти ненароком. Голос Майкла скачет, меняется, его можно было бы сравнить с голосом поломанного робота из старых сай-фай фильмов, но то совсем не похоже. — Н-нет, я… это совсем не обяза- — Ты пытаешься меня свести с ума? Джон не дает существу говорить, укладывая, вероятно, на лопатки. Оно смотрит на него, кажется, мутным взглядом, но теперь определить черты лица и его выражения в разы сложнее. В ушах трещит шум помех, оно скалится, показывая слишком острые зубы, и у него, должно быть, не один рот. Разлетевшиеся по подушке волосы не прекращают двигаться. Предполагается, что это должно его напугать, а не возбудить. Что ж, нынешняя работа заставила его пересмотреть много вещей относительно себя, и конкретно это… это совсем не удивляет. Оно не дышит, Майклу не нужно дышать, но звук, который оно издает, можно идентифицировать только как свистящий вздох, совсем не дрожащий. — Я д-даже не пытался, А-архивист. Сложно сказать, что именно вызывает такую реакцию: взгляд, задаваемые вопросы или все вместе, и, может, даже само намерение знать это существо. Оно отводит глаза, слишком много глаз, или нет, это не важно, потому что Джонатан уверен, что Майкл на него не смотрит. — Ты пытаешься меня съесть. В кожу, должно быть, это кожа, можно провалиться пальцами, она действительно мягкая, холодная. Как ртуть, вероятно, но Джон не знает, какая на ощупь ртуть. Зато догадывается, что это, должно быть, для Майкла болезненно. Он смягчается: — Но ты не сопротивляешься. Оно мычит, царапает зачарованно спину когтями. Кажется, задумалось. Или испытывает какую-то еще загадочную эмоцию, которую Джонатан не уверен, что готов понимать. Он наклоняется, очень осторожно взяв пальцами острый подбородок, поворачивает к себе, вероятно, лицом. Майкл медленно моргает. Угадал. Тогда мягче: — Тебе это нравится? Оно совсем не хнычет от его вопроса, жужжит в губы «да» и скалится — «очень». По крайней мере, так понятнее, что ему делать. Только в этот момент Джонатан вспоминает про себя, и что ему, вообще-то, тоже надо. В этом смысл, не так ли? Сейчас внутри Искажения не так тепло, но оно вьется вокруг, принимает форму, чтобы ему нравилось, и не прекращает двигаться. Этого слишком много, оно в диссонансе, неловкое, паникующее. Страх. Тонкий, едва заметный, не похожий на ужас, что испытывают меченые люди, которых Джон видел. Судорожный выдох, оно посмеивается над ним. В глазах мутнеет, когда он спрашивает: — Тебе нравится, когда на тебя смотрят? — Нравится, с-с-сложная концепция… Джон сжимает то, что в форме бедер, худых, бледных, слишком мягких без костей. Глаза подкатываются от ощущений, еще и волосы, влажные от холодного пота, падают перед лицом. Чуть больше, надави чуть сильнее. — Тебе нравится, когда я смотрю на тебя? Это такая разновидность обмена? Так лучше, Майкл? Резкий ноющий скрежет эхом отдается в голове, оно извивается над ним, скорее всего улыбается и сводит брови домиком, если это возможно. — Почему ты не сказал мне раньше? — Я не привык говорить о се/себе, Архивист/т. Майкл лопочет и дуется, возможно. Качает кудрявой головой, и от этого движения Архивиста дезориентирует. Прежде чем Джон успеет осознать намерение в себе — тянется целовать. Смотреть, как существо испытывает эмоции, трудно для его все еще человеческого мозга. Хотя, к ужасу Симса, он довольно неплохо справляется, потому что почти уверен, что у любого другого на его месте вместо мозга уже был бы питательный смузи. Майкл на губах ощущается как сода. — Я знаю. Ты хочешь еще? Вопрос не давит, мягкий, осторожный, насколько это возможно в его распаленном сознании. Майкл медленно кивает. Джон кладет руку под острой скулой и заглядывает существу в глаза. — Тогда смотри на меня. Дальше шепот из бесчисленных вопросов под аккомпанемент из звуков помех, отвратительного скрежета поломанной звуковой техники и совершенно точно не непрекращающегося нытья. Звуки, которые Майкл издает — высокие, будто кто-то выкрутил громкость на динамике, оно извивается и меняется перед глазами, развязывается под его взором. Когти тут же впиваются в спину и определенно там оставят шрамы. Не привыкать. А еще очень хорошо справляются с тем, чтобы удерживать Джона в реальности. Обхватить руками, прижать к себе за тонкую талию, совсем не желая думать о том, что под бледной кожей что-то двигается и меняется беспрерывно, дрожит и воет, и том, что Джонатан не находит позвоночник там, где у людей он должен быть, хотя существо делает вид, что у него он есть. Симс теперь знает точно — это только притворство, а Созерцание довольно урчит. Довольно уморительная концепция, если не знать, что Спираль сама по себе представляет нерешаемую загадку. И еще газлайтит, не всегда намеренно, как Джон выяснил. Каждый толчок сопровождается неестественно громким хлопком и хлюпаньем, и существо не хнычет, не стонет рвано сквозь зубастую улыбку. Внутри теплее, что-то извивается вокруг его плоти, перестраивается и сжимается в такт движениям. По спине Джона медленно стекает кровь оттуда, где впиваются в кожу чужие когти, боль расползается электрическими разрядами вместе с ней, ниже, к тазу, там переходит в возбуждение. Майкла хочется съесть. Не буквально, к счастью, Джонатану все еще до горечи больно осознавать, что он на полпути стать чудовищем, как те из его заявлений. Как то, что он трахает прямо сейчас, раздевая вопросами того, кто не должен давать ответов. Оно смотрит на него почти жалобно, правда, теперь понять его выражение лица почти невозможно. Джон просто его знает. По острым щекам течет неоновый ихор, оно искаженно лопочет: — Пожалуйста, пож-пожалуйста, А-Архивист… Так что это милосердно. Тогда шепотом, не отрывая взгляд от затягивающих в себя глаз, спрашивать снова и снова: — Ты любишь меня? Существо почти визжит, или стонет, или ничего из этого, но точно под ним изгибается под неправильными углами и дрожит, и Джон целует это, глубоко и не слишком нежно, в надежде, что это скорее будет достаточно твердо, чтобы оно не убило его случайно в конвульсиях после… оргазма, вероятно. То, как оно смотрит, наверное, должно значить крайне положительное «да», но Майкл может лгать. А может и не лгать. Но такого ответа, на данный момент, будет вполне достаточно. Собственный оргазм не должен ударять настолько сильно, это не поезд, это целая ядерная боеголовка. Искажение обмякает под ним, замерев, и Джону думается: он действительно мог Майклу навредить. А потом оно хихикает — ох, видел бы ты свое лицо! — и Архивист понимает, что на какое-то время забыл дышать.