Миры, которые мы создаём

«У всех живущих вместе со временем появляется свод негласных правил. Я имею в виду не только элементарные границы, вроде неприкосновенности личных вещей, но и понимание, какие слова лучше проглотить вместе с поднимающейся желчью и куда бить нельзя даже в самой дурной ссоре. Если люди знают друг о друге худшее, вытаскивали друг друга из таких мест, о которых вслух не говорят…

Я слишком долго утешал себя мыслью, что у нас с тобой тоже такой свод имеется. Наивный, да?

Усталость, злость — я долго думал о том, что же запустило начало нашего конца. Даже в голову не приходило, что дело может быть не в настроении или случайно сорвавшихся словах, не в самой ссоре даже, а в том, что ты уже смотришь на меня иначе. И это, знаешь, очень отрезвляющее чувство. Хватило б только сил его заметить за болью…

Со стороны, наверное, смешно, как долго я пытался объяснить происходящее чем угодно, только не этим.

Не то чтобы я раньше не задумывался, какие последствия нахлынут после того, как правда всплывёт на поверхность. Да что там, я столько раз одёргивал себя, лишь бы не признаться в очередной момент странной далёкой близости, потому что это разрушило бы наш мир. Перед глазами мелькали картинки, как ты становишься более холодным, избегаешь меня, закрываешься в себе, но чтобы намеренно сделать больно… Человек, который столько раз собирал меня по частям, морщится, когда я прохожу мимо. Вдумайся: мне заранее хочется рассыпаться в извинениях просто за то, что опять ненамеренно оказался рядом и занял слишком много места в твоём пространстве!

Я всё это время не любви у тебя просил, не понимания с принятием или чуда какого-нибудь — одного разговора, разве же много? Разве самому не больно терять то, что мы с таким трудом вместе строили?

Я бы очень хотел обвинять тебя, знаешь… Так было бы проще. Но даже теперь, когда ты меня заживо на костре сжигаешь, собственными руками привязав к столбу, я не могу отделаться от мысли, что тебе больно не меньше, просто ты выбрал самый паршивый способ это пережить. А может и не понимаешь до конца, что именно делаешь со мной. Или слишком хорошо понимаешь? Кто ж разберёт… Да и нет разницы, когда каждый жест звучит громче любого слова, и я днями напролёт читаю по твоему лицу то, что предпочёл бы никогда не знать.

Человек может сказать так много, ничего не сказав»

Игра была окончена ровно в тот момент, когда Лучик повалил Даню на пол, принявшись тормошить, чтобы выведать, какого чёрта от него — лучшего друга, на секундочку! — тот скрыл такое стремительное продвижение в личной жизни, ещё и отказывался признаваться, с кем, когда и где оставил свой первый поцелуй. Ян следил за ними искоса. На губах играла лёгкая улыбка — казалось, за прошедшие сутки ему стало немного легче справляться с осознанием того, что случилось. И когда все основательно увлеклись разборками, а Ким, смеясь, случайно задел коленом ногу Марка, тот незаметно так отодвинулся, переставив свой стакан сантиметров на тридцать и подушку передвинув. — Хотя бы сделай вид, что тебе не противно сидеть рядом со мной, — наклонившись и прошептав так, чтобы только он слышал, Ким сморщил нос. — Это не сложно. Марк стрельнул в него глазами, искривив губы: — Не трогай меня. Это не сложно. Алкоголя в крови ещё не было достаточно, чтобы пропустить мимо ушей презрительный тон — сердце Кима отозвалось острой болью, пульсируя, и все усилия, что он над собой проделал, старательно изображая идиллию целый день, были на грани краха. Но он был бы хорошим актёром. Ким мог прикинуться счастливым, если нужно — имелся уже в жизни такой отвратительный опыт, поэтому, узнав от Яна о выходке Даника и проведя параллели с обстановкой дома, решительно вошёл в комнату Марка, как только тот вернулся домой. И нет, судя по виду, был тот не на пробежке, как предполагал в своих надеждах Ким. Может, шатался по клубам. Может, ночевал у какой девицы дома. Сказать, что ему были не рады — ничего не сказать, но Ким не ждал другого. Как бы они ни старались оставлять свои конфликты подальше от глаз мелочи, те всё равно чувствовали — поначалу, а потом и видели. Совсем немного видели, основную массу всё же получилось скрыть. А когда они оставались наедине, Марк не то чтобы оскорблял его или унижал — нет, и Ким всё ещё свято верил, что он просто на такое не способен, не после всего, через что они прошли. Однако то, что он делал, было едва ли не хуже. Марк отталкивал его, проведя между ними жирную линию, показательно и решительно. Всем своим видом и словами давал понять: всё изменилось. Всё не так. Больше нет понимания, генератор выработки человеческого тепла вышел из строя. Что-то где-то дало сбой, система вспыхивала ошибками, а антивирус упорно не находил проблем в работе. Ким и не заметил, как сам начал выводить его на конфликт, увлекаясь всё больше. Тишина давила на уши. Максимум, что делал Марк — смотрел с отвращением будто бы и огрызался, в большинстве случаев прося свалить и оставить его в покое, иногда ровным тоном, иногда агрессивнее. На любые попытки разобраться говорил «ничего ты, блять, не сделал», что, видимо, означало «подумай своей головой, блять, где нагадил», а Ким не гадил — или не помнил, где и когда. Собственно, вот почему не оставлял долгое время попытки узнать, за что Марк его наказывает. Наказывает — не было другого названия. А потом Ким злился, наверное, впервые в жизни до такой степени. От злости зубы сводило, следом отчаянием окатывая, и в зоне досягаемости не было спасительного островка — он барахтался в этом болоте каждую минуту, находясь дома. Может, поэтому и начал уходить, пользуясь любым приглашением Александра. А когда оставался, потому что не мог иначе — мелочь и так нервничала, — цеплялся за любое слово и движение Марка, бросая: «Вот настолько я тебе мешаю, да?» — с кривой усмешкой, вырвав всю горечь из голоса, чтобы не показать, как болит, пока боль отщипывала кусочек за кусочком от души. «Не дёргайся так, я уже ухожу», — когда Марк от него отшатнулся, стоило мимо пройти. Ким показательно поднял руки вверх, согнув в локтях, мол, сдался ты мне. «Да не собираюсь я тебя трогать, боже», — уже с трудом сдерживая истеричный смех, так как с недавних пор начал замечать: Марк ненавидит саму мысль прикосновений с ним. И это… ох, выворачивало внутренности наизнанку и бросало прямиком в раскалённое масло, а Ким слушал, как оно бурлит, вдыхал запах горелой плоти и умирал. Каждый чёртов день. Всё потому что, несмотря на идиотские комментарии, за которые сам себя презирал по ночам, Марк был его жизнью, его смыслом, силой и равновесием, которых Ким лишился. Хотел того или нет, Марк… в каком-то смысле нёс ответственность за его жизнь. Это был его выбор, целиком и полностью. Не то чтобы Ким собирался припоминать всякое… Просто львиная доля стараний была во имя чёртового Марка, и всё, чего хотелось — вывести его на эмоции, а значит и на разговор, да пусть даже ругань — что угодно, что пролило бы свет в эту кромешную чернь. Даром — ничего не работало. Скандала не получилось, только мелочи навредили. К слову о мелочи: из-за них Ким и решился зайти к Марку на следующий день после разборок и произошедшего с Яном и Даником. Даня был не в порядке, он плакал в одиночестве, и если бы Ян его не нашёл в таком состоянии, а Ким ничего не предпринял, кто знает, куда бы его завели эмоции? — Я не собираюсь отбирать твоё драгоценное время, — выдал, смотря прямо в глаза. — Хотел только попросить… ну так, знаешь, по старой дружбе. Марк недовольно взглянул на него, стягивая с себя ветровку. С покрасневшими после холода щеками и носом он выглядел забавно и будто совсем-совсем юным — Ким умилился бы, не будь стены между ними. — Хочешь продолжать играть в войнушку — вперёд, я больше не буду донимать тебя с расспросами. Принимаю твои правила, Мар, — горечь вылезла сама собой, сколько не пытался сдержать. — Но мы тут не одни. Даник вчера напился и устроил Яну весёлую ночку, потому что он… расстроен. Они переживают из-за тебя и меня. «Нас» сказать язык не поворачивается. Как не поворачивается и рассказать подробности — это чужая история, даже если мелочь — самое родное, что у них было. — Так что прими и моё правило, одно всего: для них у нас всё по-старому. Улыбайся мне иногда и не делай такое лицо, будто тебя тошнит. Хорошо, хоть в одном они по-прежнему сходились: мелочь не должна становиться свидетелем меняющихся со скоростью света отношений между людьми, которые, как раньше казалось, не представляли жизни друг без друга.

*

— Значит, вы правда разобрались? — Ну… что-то вроде, — пожав плечами, Ким перевёл взгляд на окно, за которым уже царила непроглядная ночь. Они только-только разошлись, так и не устроив запланированную пьянку — игра в «я никогда не…» дальше не пошла, так что было принято решение просто посмотреть фильм, как раньше, обложившись закусками. — Мы пытаемся. Знаешь, просто нужно немного времени, чтобы забыть всё это. — Но между вами всё налаживается, правда? — Ты же видишь. Мы снова можем общаться. Ян вздохнул с едва скрываемым облегчением, пытаясь рассмотреть в глазах друга подтверждение словам. Ким выглядел всё таким же измотанным. Тёмные круги под глазами намекали, что ночи тот проводил без сна, вспомнилось даже, как Марк подлил ему снотворное однажды. Опустив взгляд, Ян невольно задумался: Ким знал о них всё. Любимую еду, фильмы, интересы, подробности личной жизни, группу крови, всех приятелей по именам и даже номера телефонов некоторых — на всякий случай. Знал, как найти подход к пугливо-замкнутому Лучику, как Даника сдержать, какими словами утешить любого из них — честное слово, будто ему эта способность свыше была дарована. Да и они все свои секреты сдавали ему с радостью на добровольных началах — не осудит, не выдаст, подскажет, поддержит. Одни плюсы. И как-то так вышло, что они сами о нём мало что знали. То есть… почти ничего? Не считая очевидных интересов, вроде рисования или любви ко всему, связанному с компьютерами, или того, что Ким предпочитал зелёный чай вместо кофе. Но… Ким почему-то страдал бессонницей. Почему? Марк подлил ему снотворное. Почему? Снотворное, которое выписал ему врач. Почему? Марк, кажется, не был особо тактильным человеком, но Ян временами натыкался на Кима в его объятиях. Почему? Почему Ким в те моменты выглядел таким несчастным? Почему Марк что-то тихо нашёптывал ему на ухо, а у самого глаза бегали растерянно? Почему этого не происходило в детдоме? Что случилось за два года, пока они жили вдвоём? Они ничего не знали — ничего, что действительно стоило. — Слушай… — начал было Ян, но замолк на полуслове. Как о таком спросить? Однако время на подумать ему не дали: Даня заглянул в кухню, отойдя от коктейлей, наконец, и смущённо захлопав глазами, увидев, что тот, с кем хотел поговорить, не один. — Ким, можно тебя на пару минут? — выдал в конце концов, а щёки его залились румянцем — ну святоша, честное слово! Ян с трудом удержался от фырканья — не этот ли человек ему вчера всю кровь с нервными клетками выпил? А теперь сам плакаться пришёл, осознал, видать… — Я к себе, — закатив глаза, выдал Ян — что ни говори, а свою дозу кимотерапии он у Дани забрать не мог, поэтому решил деликатно удалиться. Интересно, о чём жаловаться будет? Замотав головой, он прикрыл дверь своей комнаты и привалился к ней спиной — дурдом. Уже почти три года жил здесь, и никогда столько событий, как за последний месяц, не происходило за всё это время. К слову, случая обдумать всё так и не представилось. Если на чистоту, не знал он, что тут думать. Как обухом по голове… Нравился ли ему Даня — очевидно. Нравился ли в том самом смысле… ну, может быть? Скорее да, чем нет. После того, как сам с жадностью кусал его кожу, не испытывая при этом ничего, кроме неутолимой жажды, сводящей низ живота до боли… Всё-таки нравился. Яна не отталкивало мужское тело или тело вот этого конкретного парня, у него не было предубеждений как таковых — его, чёрт возьми, вырастили двое парней, со стороны ничем не отличавшихся от супружеской парочки. Наверное, ему было не так уж важно, кого любить, потому что любовь как явление не имеет пола — так, правда, Ким ему говорил, но Ян был согласен. Ему не была противна и идея отношений с парнем, проблема была в том, что это Даня. И Даня был ему слишком дорог, чтобы просто взять и безрассудно окунуться в интрижку да разбежаться, если не сложится. Им и разбегаться-то некуда. В общем, когда Даня постучался к нему спустя пару десятков минут, Ян примерно понимал, что ничего не понимал и ни с чем не разобрался. — Я это… — заламывал тот пальцы, стоя на пороге. — Поговорить хотел. — Поговорить… — эхом отозвался, сглотнув. — А я хер знает, чё тебе сказать, Дань. — Ничего не надо, — несмело поднял голову, мельком взглянув. — Я скажу. И прошлёпал босыми пятками до кровати, забираясь под самую стенку. — Прости, что я вчера… ну, ты понимаешь. Я не буду оправдываться тем, что напился. Я… всё понимал. Ян сглотнул, посмотрев на него — разве ему в этой ситуации следовало извиняться? — но Даник снова опустил голову, разглядывая собственные пальцы. — Я хочу сказать… ты мне нравишься, — прошептал робко, заставив внутри Яна что-то неспокойно заворочаться. — Давно. Наверное, всегда нравился, и… я ничего тебе не предлагаю и не прошу, просто хотел сказать. И мне стыдно, что я всё испортил вот так сразу, даже не объяснив, почему… — Дань, — прервал, а тот сжался весь, точно боясь услышать приговор — вместе с ним и сердце Яна будто кто в тиски взял. Зато в голове всё вдруг встало на свои места. Считанные секунды: Даник поднял взгляд, отозвавшись, а потом раз — и Ян, преодолев полметра, снова почувствовал вкус его губ.

*

Как и было уговорено, мелочь в счастливом неведении больше не слышала ни одной колкости и не видела раздражённых взглядов. Лука заметно расслабился, Даник благоухал вот уже несколько дней, радостный такой, вешаясь на Яна чуть чаще, чем делал это обычно, чтобы не вызвать вопросы у Марка и Лучика — единственных не подозревающих. И только наедине с Кимом расслаблялись. Ян целовал его в белобрысую макушку, Даник жмурился и жался к нему, а Ким насмотреться на их маленькое счастье не мог. Кому-то же должно было повезти. Увы, если мелочь вернулась в спокойные дни, для Кима персональный ад разворачивался с тем же стремлением. Он злился на Марка всё так же сильно, теряя веру и силы, Марк злился на него, отталкивая всё дальше, и не было этому ни конца ни края. Это стало привычкой: поджидать, когда прилетит очередное замечание, недовольство, заготовив ответ заранее, выплеснуть одним моментом и разойтись, чтобы дождаться следующего. — Ладно, это просто временные трудности, с кем не бывает… — убеждал он сам себя несколько дней спустя после очередной стычки, дрожащими руками вытягивая из стиральной машинки гору переплетённых штанин. — Да вот, блять, у нас-то и не было ещё! Ну… всё впервые бывает, да? — Что бывает? Ким чуть не убился о дверцу машинки, подскакивая с перепугу. К огромному облегчению, это был Ян, а не кто-то из младших — не пришлось даже искать оправданий для глаз, ещё не высохших от слёз. — Значит, ничерта вы и не разобрались… А я так надеялся, — горько усмехнувшись, Ян потёр затылок. — Прости… я просто пытался успокоить Даню с Лучиком, но… ничего не получается, Ян. Я не знаю, что делать. Меня выводит сама мысль, что я не знаю, — беспомощно взглянув на него, Ким вернулся к стирке. — Просто не знаю… — Не тебе извиняться. Но как же так получается-то, не пойму… — Надо было спуститься с небес на землю давно. Я слишком уверился в том, что такой особенный, — шмыгнул он носом, печально улыбаясь. — Марк никогда не вёл себя со мной так, знаешь. Особенно после того как… — Как что? — После одного случая он вроде как пытался меня… оберегать, что ли, — выдохнул Ким, тщательно подбирая слова — трудно было выразиться так, чтобы не дать намёка на что-то, похороненное прошлым, что Ян вообще-то очень хотел услышать. — А… что случилось? — не выдержал всё-таки и заметил, как вздрогнул при этом Ким. — Долгая история, — уклончиво ответил тот с задержкой. — Я расскажу тебе когда-нибудь, просто… не сейчас. Значит, Ян правильно чувствовал: что-то произошло в течение той пары лет. Серьёзное, и в голову лезли мысли одна страшнее другой. Настаивать, конечно, он не стал — не в том состоянии Ким находился, да и из банального уважения. — Хорошо. Дже, я только хочу напомнить, что если тебе плохо — можешь просто поговорить со мной. Не оберегай меня в ущерб себе, ладно? Со мной ничего не случится, я не рассыплюсь от того, что вы продолжаете ссориться. Благодарный взгляд был ему ответом; Ян надеялся только, что однажды сможет стать для него тем человеком, каким стал для него самого Ким.

*

Счёт дней был утерян, но, оторванный от работы и затерявшийся в безрадужной повседневности, Ким понимал, что примерно уже апрель наступил. Стоило кое-где начать зеленеть деревьям, как вчера ударили морозы — холод собачий, зуб на зуб не попадал. Или это просто нервы? Чёрт знает, но колотило его и дома нещадно, выбивая кисточку из пальцев. Бросив её в стаканчик с водой, Ким нервно провёл пальцами по волосам — замёрзшие подушечки ничего не почувствовали. И батарея горячая, и дополнительный обогреватель из сети не выдёргивался круглосуточно, и пледом укутался, а всё даром — трусило. Он почти закончил одну из картин, которую запросил Александр для выставки. Ким вообще не учился никогда, да и занимался этим чуть больше двух лет всего, оставляя в мазках кисти всё невысказанное. Так сложилось, что выходило неплохо — предрасположенность какая, может, но краски стали его терапией, бонусом приносившей плоды в виде картин. Так бы и складировал их, если бы не встретил своего нового знакомого. Александр в какой-то степени стал отдушиной. Ему было двадцать восемь, он понимал, чего хотел от жизни, и брал от неё всё, что мог — словом, вёл себя так, как Ким хотел бы научиться. С ним было здорово. У него в офисе было интересно с точки зрения художника, в его доме было интересно с точки зрения художника и друга — он коллекционировал статуэтки современных скульпторов и старые, редкие издания книг, о которых рассказывал много забавных или важных фактов. Александр постоянно говорил, заглушая внутренние распри, чем позволял забыться, а что ещё нужно было Киму? Забытья более чем достаточно. Вдвоём они планировали выставку совместно с ещё несколькими другими художниками — осенью, скорее всего. А до этого времени Саша предложил ему полететь с ним во Францию. Ненадолго, может, на пару недель, официальной причиной назвав проходящую там выставку современного искусства. Исходя из его поведения на протяжении всего знакомства, Ким пришёл к выводу, что существовала причина и неофициальная. Очевидно он, Ким, Александру нравился. Положа руку на сердце, это было приятно. Просто как факт осознавать, что ты кому-то симпатичен, так ненавязчиво и мило. Однажды Александр даже подарил ему цветы, узнав, что на Филиппинах Ким отметил день рождения — приносить букет домой было опасно, но, пока все сидели по своим норам, его удалось пронести до комнаты Кима и оставить секретом. Хотелось верить, что таких жестов больше не повторится. А на счёт Франции… Ким размышлял. Сама возможность пришлась по душе, только его отсутствие могло бы спровоцировать новую серию конфликтов, да и мелочи он нужен, мало ли что случится? К тому же… не было бы его согласие своеобразным ответом на оказываемые знаки внимания? Потому что Ким меньше всего хотел бы ненароком дать положительный ответ. Саша был милым. Приятным внешне и внутренне, с ним время пролетало незаметно, он мог научить многому в силу своего опыта, но на этом всё. Ни одна клеточка в Киме не вибрировала, когда тот будто между прочим приобнимал его за плечи одной рукой, когда заглядывал в глаза, когда сидел рядом, задевая его бок пальцами. Полный штиль и, может быть, капелька вины за то, что не в состоянии ответить взаимностью. В то же время Марк одним своим существованием сотрясал и тело Кима, и его несчастную душу. Может, всё-таки махнуть во Францию? Тяжко вздохнув, Ким поплотнее укутался в плед. Когда чёртова зима сдастся и уступит дорогу теплу? У него руки опускались. Ким был таким слабым — точнее, иногда так думал, а потом одёргивал себя. Нет. Сильный. Был бы слабым — бросил всё давным давно, а он по-прежнему старался, несмотря на пропасть внутри, в которую камешек брось и звука не услышишь — дна нет. Чая сделать, что ли, чтобы согреться? Встав, он чуть штаны не потерял, зашипев: оголённую кожу обожгло холодом. Штаны только недавно купил же, а уже висят тряпкой бесформенной. — И не потому что ткань плохая, — вздохнул, туже затягивая шнурок, — а потому что тебя скоро ветром снесёт. Он понимал ведь, что проблемы бессонницей не ограничиваются. За месяц после Филиппин Ким потерял килограммов пять, что для его веса выглядело уже критически. Ему ещё с лицом повезло: оно выглядело куда лучше, чем те же ноги, коленки которых болезненно облепила кожа, и руки без намёка на жировую прослойку. И тут в пору было бы сказать спасибо зиме — за мешковатой одеждой можно ещё какой-то период избегать проблем и не доводить мелочь до белого каления состоянием своего здоровья. Ким, конечно, благодарить не стал бы — зиму он ненавидел всей душой. А есть не мог. Не мог и всё — тошнило от запаха. Иногда не ел целый день, иногда ел, потому что Александр приглашал на ужин, а казаться странным, отказываясь от блюда, не хотелось. Болтливость мужчины помогала и здесь отвлечься, чтобы в себя пару ложек закинуть. О будущем и последствиях для здоровья думать было смиренно-безразлично. Расправившись со штанами, Ким сбросил плед и накинул спешно плотную толстовку, которую обычно на улицу надевал, в надежде, что та поможет пережить набег на кухню — такая тёплая была, после чего выбрался из комнаты и отправился за чаем. Дома было тихо. Лучик ушёл к репетитору, Данику снова приспичило на каток, у Яна снова не было выбора, кроме как пойти вместе — на этот раз он даже не сопротивлялся. Вот почему, когда за спиной раздались шаги, Ким сразу принял боевую готовность. — Опять по съёбам? — Марк окинул его взглядом с головы до пят и привалился к дверному косяку, скрестив руки на груди с гаденькой ухмылкой, от которой передёрнуло. — Не твоё дело, — а сердце ход ускорило вдвое, как по расписанию. — Не моё, да… А чё там по поводу семьи, кстати? Всё хотел спросить, — ухмыльнулся Марк шире, прожигая взглядом. — Старая нахуй не сдалась, решил новую себе найти? Ему… не послышалось? То, что сказал Марк… он правильно понял? Серьёзно? — Ты не прав сейчас, — выдохнул Ким неверяще, едва слыша собственный голос из-за стучащего в висках набата. — Так нельзя, Марк. — А чего? Правда глаза колет? Любить сложнее, чем ненавидеть. В ненависть только спичку брось — возгорится до неба, смогом оседая в лёгких. Её удобрять не нужно, взращивать, потому что сама пузырится уродливым месивом, через края точно лава из вулкана выплёскиваясь. И ненависти в голосе Марка столько, что Ким ею умывается, понимая, что всё. Финал. Самое неприкосновенное, что у них было — их своеобразная семья. В неё каждый из них двоих вкладывал столько, что обесценивание даже маленькой части ощущалось как надругательство над святым. И здесь даже не вспомнились другие причины, почему Ким так мало находился дома в последнее время. Здесь проигрывали его к Марку чувства, потому что выше всего этого влюблённого хаоса, направленного на одного человека, стояли они вчетвером во главе с самим Марком. Важнее чего бы то ни было. Ян — родственная всепонимающая душа и отдушина. Даник — трогательно-взбалмошное солнце, генератор идей и хорошего настроения. Лучик — ребёнок совсем, которому так нужны в жизни старшие, потому что ему ещё по-детски страшно жить в большом мире. Марк — что бы он ни сказал, вне чувств и романтики — человек, который сделал для него больше, чем можно вообразить, который значит для Кима столь много, что никаких слов не хватит. И обесценить всё вот это? «Новая семья»? Как, чёрт возьми, у него язык повернулся? Глаза противно щипали, но Ким упрямо пытался сморгнуть подступающие слёзы, чтобы не разреветься позорно — только этого не хватало. — Хватит, — начал он тихо, чтобы дрожь в голосе не была так заметна, — у меня нет ни сил, ни желания это слушать. Зачем ты меня мучаешь? Просто скажи это и давай закончим… Что не так, Марк? То, что у меня появился друг? — Друг? — тот раздражённо ухмыльнулся. — Из тех самых, с которыми ты свадьбу сыграть не против, а? Охуенный такой друг, правда, Кимань? Свидетелем позовёте? …и тут, наконец, круг замкнулся. Должно быть, в тот вечер на Филиппинах, когда с губ Кима сорвались полушутливые слова в порыве эмоций, Марк раскусил его или, по крайней мере, начал догадываться об истинной природе «шутки». То, что её никто после не упоминал вслух, не говорило о том, что она благополучно забылась — глупо было даже надеяться. Потом появился Александр, и Ким начал пропадать вечерами день через день, а когда оставался дома — частенько болтал по телефону, обсуждая тенденции в современном искусстве или скорую выставку именитого художника. Появился человек извне, нагло вторгшийся в их закрытый мир, пробравшийся под броню Кима, всегда настороженного с чужими, заставивший его отвлечься. Конечно же, это выглядело необычно. Настолько, что даже подозрительно. Марк, наверное, ещё в тот злополучный филиппинский вечер сделал выводы о сексуальной ориентации Кима, что его само собой напрягло — он ведь сразу после стал странно себя вести. А с появлением Александра решил, что они с Кимом встречаются или что-то в этом роде, иначе к чему он вообще о той проклятой свадьбе вспомнил? Марк теперь был уверен — даже если по факту это являлось правдой — что его некогда близкому другу нравятся парни, и не мог через себя переступить, поддерживая привычное общение. Не обращая внимания на ноющую боль в груди, Ким всё-таки думал, что всё ещё можно исправить, ведь он уж точно не был влюблён в Александра — достаточно лишь доказать правду, предварительно солгав, что: — Это была просто шутка! Ты из-за неё на меня злишься? Я же сказал, что… — Тебе, блять, голову лечить давно пора, «шутка»… И сердце замерло, сократив количество биений до нуля на короткое мгновение. Это просто фраза. Просто… фраза. Обычная фраза, которую люди порой говорят в запале, чтобы задеть. Можно было смело пропустить её мимо ушей, потому что никакого значения она в себе не несла, как правило. Только вот в правилах исключения встречаются. Так сложилось, что для Кима эта фраза что-то да значила. Что-то такое, во что лезть не стоило без надобности и с надобностью тоже, если хорошенько подумать. Марк об этом знал — единственный, не считая Кима, человек. До этого дня они вдвоём находились по одну сторону черты, за которой притаилось всё то, что они оба — оба — старательно пытались вычеркнуть из памяти и сделать вид, что ничего подобного не существовало. Поэтому то, как Марк одной фразой толкнул его в спину за эту черту, впервые не пойдя следом, не оградив, а просто вытолкнув, выбило из Кима дух подчистую, заставив прочувствовать каждую острую кочку-воспоминание, распарывающую и без того трещащие по швам старинные раны. Чёрт знает, сколько времени прошло. Всё, казалось, замерло. Ход замедлило, и только спустя много — или не очень — минут Ким отмер, сморгнув образы прошлого. Расстояние до двери преодолел в два шага, ещё за столько же — до своей комнаты. Оделся потеплее, стянул волосы резинкой, открыл рюкзак, действуя на автомате будто. Брать много вещей не собирался, только футболку да штаны, чтобы спать было в чём, и зарядку для телефона. Кошелёк — конечно, самое главное. Написал мелочи короткое сообщение и вышел из квартиры, закрыв за собой двери. Марку он так ничего и не ответил.