Холодно

Оловянный солдатик был сломан, чистый лист затоплен чернилами, крылышки глупого мотылька оборваны. "Полковника на лейтенанта не меняем", — так сказал Ханадзава Коджиро, когда ему сообщили требования русских. Верный императору, жёсткий и холодный, он, возможно, не так и любил сына, раз позволил ему стать знаменосцем — жертвенным агнцем на алтаре величия Японии. Неудивительно, что и из плена ценой репутации доставать отпрыска Коджиро не собирался. Или он лишь не был уверен, что Юсаку жив? Как бы то ни было, любили его больше Огаты, ведь младший лейтенант получил неплохой шанс за его счёт. ‌ ‌Хякуноске холодно. То ли от сырости, то ли от взгляда на пленника. Юсаку лежал калачиком на грязном полу и не подавал признаков жизни, кроме слабого пульса и поверхностного дыхания. Бледное тело было избито, испещрено порезами и ссадинами, кое-где виднелись даже укусы — следы чужой животной страсти. Он был обнажëн и наверняка замёрз, но открытая кожа горела огнём, опаляя прохладные пальцы. Огата присел на колени и осторожно коснулся плеча брата, отчего длинные ресницы задрожали, но глаза не открылись, лишь искусанные лиловые губы сжались в полоску. — Юсаку-доно! Очнитесь! — снайпер сильнее потрепал его по плечу, — Времени нет. Нам нужно уходить. Серые глаза раскрылись. Мутные, непонимающие, они глядели сквозь Огату, утратив вечное сияние. — Ани-сама... — Я убил караул. Нужно поторопиться, пока не заметили, — шикнул Огата, пытаясь приподнять знаменосца с пола, — Вы можете идти? Юсаку слабо кивнул и принялся с трудом подниматься на подламывающихся руках и ногах. Точно длинноногий оленëнок, что впервые учился ходить. Хякуноске помог ему, подставляя плечо. Он быстро снял свой плащ и замотал в него младшего лейтенанта. Они бежали в зимнюю ночь, слыша выстрелы русских за спиной. Юсаку всего трясло от холода и лихорадки. Лошадь Огаты увязала в снегу, покорно неся вес двоих седоков. Вьюга усиливалась, дороги было не разобрать. Лишь благодаря удивительной удаче на их пути попалась времянка: охотничье жильё с очагом и постелью. Там и укрылись беглецы. Огата уложил Юсаку на кровать, накрыл одеялом и шкурой, сам же развёл огонь, растопил снег и прокипятил полученную воду. Постепенно в продрогшие кости вползало тепло, приятно разгоняя кровь по венам и мышцам. Хякуноске грел руки у очага, дул на окоченевшие пальцы и подставлял промокшие ноги поближе к огню. Позаботившись о себе, он, наконец, озаботился состоянием брата. Теперь-то этот глупый идеалист прочувствовал, на что способны русские? На губах заиграла горькая усмешка. Слегка остудив горячую воду, снайпер принялся отпаивать раненого. Некогда не лишëнные детской пухлости, а теперь впалые щëки пылали в горячке. Он сдвинул одеяло с нижней части тела Ханадзавы и развëл нежные ягодицы, рассматривая зияющую рану. Сколько человек его насиловало? Достав фляжку с ханшином, снайпер обработал руки, а затем принялся за раскуроченное отверстие. Вероятно, когда-то оно было крошечным и нежно-розовым, как и подобает чистым взлелеянным мальчикам. Юсаку судорожно всхлипнул, когда Хякуноске попытался вправить кишку пахнущими спиртом пальцами. — Юсаку-доно, кто же вас так... Всхлипы лишь усилились. Под одеялом пыхтели, натужно дышали, пытаясь сдержать рыдания, но безуспешно. Младший лейтенант, гордость отца и любимый всеми знаменосец горько расплакался, беспомощно протягивая руки к старшему брату. — Ани-сама... — покрытые коркой губы юноши кривились от рыданий, слëзы заливали дрожащий подбородок. — Хотите, чтобы я вас пожалел? Юсаку лишь кивнул, в отчаянии припадая к чужой груди. Наверняка, он хочет услышать что-нибудь ободряющее. Парочку глупых фраз, вроде "всё будет хорошо" и "я никому не скажу", но Огата не способен дать ему такую роскошь. Лëгкая жалость мешается в сердце с чёрным злорадством, с ликованием от падения юношеских иллюзий. — Юсаку-доно, — начинает Огата, твердя себе под нос, — Не вы ли говорили, что все люди чувствуют вину за убийство. Как вам кажется, те русские ощущают себя виноватыми? — Я... не знаю... Мне больно, — плачет Ханадзава, утыкаясь в китель брата. Ткань намокает, и Огата чуть морщится, но тихо поглаживает по спине наивного дурачка, что раненым оленем льнëт к нему. Лишь сейчас снайпер понимает, какой Юсаку большой ребёнок. Ни высокий рост, ни должность теперь не могут это скрыть. — А я думаю, что нет. Не чувствуют. Иначе они хоть что-то оставили бы от вашей задницы, — Хякуноске говорит тихо, почти ласково, незаметно вливая яд в каждую фразу. — Брат, не говори так, — крупная дрожь Юсаку усиливается, — Лучше скажи, что... Ч-что мне теперь делать? Что со мной будет? — Рана тяжëлая, но не смертельная, — начинает Огата, но Ханадзава перебивает его. — ...я ведь должен вести за собой. Должен быть примером, — шепчет он, слабыми пальцами терзая ткань чужого кителя. Он смотрит на пуговицы, смаргивает слëзы, с трудом подбирая слова, — А теперь я опорочен. Нет... хуже! Я... Я хочу домой! К маме... Огата широко раскрыл глаза. Он не мог поверить, что Юсаку так легко признаёт перед ним свою слабость, заботливо достаёт из груди сердце, доверчиво укладывая в его руки. И он с усилием пытается воскресить в себе желание раздавить этот тëплый, трепыхающийся орган, но не может. Желание младшего лейтенанта, озвученное с такой наивной простотой, ломает что-то внутри, заставляя лëгкую волну тепла проникнуть во владения вечного холода. Мама... Хочет ли Огата к ней? — Бросьте. Вам достаточно растянуть губы в той самой улыбке, и окружающие поверят, что всё хорошо. Да, попасть в плен — не почётно. Но разве вам этого не простят, Юсаку-доно? Вы особенный. — Нет... — прошептал Юсаку, обессиленно укладывая голову на плечо старшего, продолжая согревать шею частым дыханием, — Нет, я не особенный. Я глупый... И я всего боюсь. Вот бы мне быть как ты. — Юсаку, сэр, вы бредите... — Это правда. Ты такой смелый, брат. И независимый. Я восхищаюсь тобой, — в голосе Ханадзавы, мелькая бледной тенью улыбки, звучала искренняя любовь. Огата не был рад такому признанию. Ему было больно от этих слов. Но всё равно его слух жадно хватал их, откладывая на задворки памяти, чтобы достать когда-нибудь как проклятую фамильную драгоценность. Юсаку любил его. Юсаку никогда не считал его хуже. Нет... Этого не могло быть. А если это и так, то уже ничего не изменит. — Если бы вы были, как я, ваш отец... — Отрёкся бы от меня? — непривычно серьёзно спрашивает Юсаку. И Огата поражается, насколько пытки просветлили ему сознание. — Мой отец совершил страшную ошибку. Но я не в праве судить. Я лишь хочу верить в него. — ...как хочу верить в тебя, — заканчивает он, и голосу медленно возвращается твëрдость. Ханадзава кладёт ладонь на прохладную руку солдата, настойчиво переплетая пальцы. Огата тихо хмыкает. Юсаку ставит его наравне с отцом? Как наивно и трогательно... Сам снайпер то ненавидел Коджиро, то отчаянно жаждал внимания отвергнувшего родителя. Жаждал гораздо сильнее, чем ласкового лепетанья обретëнного братца. — Если вы будете всё так же верны императору и любимы солдатами, отец будет гордиться вами. Разве это не счастье? — проговорил Огата с иронической усмешкой. В этот момент Юсаку резко издал болезненный стон и отстранился от брата, склонившись над полом. Его вырвало кровью. — Юсаку-доно, — Огата подхватил юношу под плечи, не давая упасть, — Какого... Ханадзаву снова вырвало. Он был бледен как смерть и почти терял сознание. -— О чëрт, — Огата с силой сдëрнул одеяло, наконец рассмотрев гематому на животе, что расползалась лиловой каракатицей. Внутреннее кровотечение? А он дал ему воды... — Юсаку-доно, держитесь! — Может, мне и лучше умереть сейчас. Я... Я так счастлив, — прошептал младший лейтенант, растягивая губы в привычной блаженной улыбке, — Ани-сама. — Лучше заткнись! Огата убеждал себя, что хочет лишь выполнить приказ. Приказ лично от генерала Ханадзавы, который Цуруми доверил ему. Спасти Ханадзаву Юсаку. Так просто и так сложно одновременно. Цуруми не будет зол, если Юсаку умрëт. Возможно, отец наконец обратит на него внимание, если Юсаку умрёт. Всем будет лучше, если он умрёт. Даже ему самому. Он хочет провести последние часы в тепле, с любимым братом, ведь так? Тогда почему он мастерит носилки из брошенных предыдущим хозяином саней? Почему кутает брата во всё тёплое, что смог найти? Зачем седлает лошадь на морозе, собираясь скакать на юго-восток — туда, где через пару часов, может быть, взойдёт солнце? Глупо. Так глупо, что даже рассмеяться не получается. И снова холодно... Лошадь хрипит и фыркает пеной, снежные поля несутся мимо, постепенно окрашиваясь алым сиянием. Издохнет ли лошадь быстрее? Доскачут ли они? Рой ненужных мыслей облепляет голову. Огата чуть привстаëт в седле, до боли в глазах высматривая лагерь. И вот, мучительное время спустя, знакомые постройки появляются вдали. Руки страшно замëрзли, из обожжённого морозом горла вырывается пар. Быть может, солдаты заметят их и двинутся навстречу — выручать драгоценного второго лейтенанта. Так и происходит. Хякуноске неловко спрыгивает с лошади и передаёт свой "груз" другим. — Несите в госпиталь! Его тошнит кровью, раны серьёзные, — выдыхает он, по привычке приглаживая волосы, которых толком нет. * * * Конечно, лейтенант Цуруми его хвалит. Отпаивает чаем в офицерском домике и даёт тëплое одеяло. Уверяет, что Огата поступил героически, и называет его боевым товарищем. Разумеется, он снова говорит о том, что генерал Ханадзава, вероятно, наконец обратит внимание на своего первого сына, что рискнул жизнью ради сводного брата. А там и их планы обязательно исполнятся. Огата слушает всю эту сладкую ложь вполуха, грея окоченевшие ладони о чашку. Впервые он думает о Юсаку не потому, что хочет разобраться, что не так с ним самим. Ему хочется, чтобы он выжил. Почему? Может, потому что теперь он не будет таким идеальным, не будет цитировать речи отца вместо собственных суждений и верить в благородство людей на войне. А может, потому что Хякуноске будет жаль усилий, истраченных впустую. А вдруг снайперу и вовсе хочется лишь ещё раз услышать это глупое "ани-сама"? На следующие сутки он является в госпиталь, где резко пахнет спиртом и кровью. Усталые глаза скользят по койкам, выискивая самую высокую тëмную макушку. Ищут, но не находят. Сердце невольно пропускает удар, прежде чем за спиной слышится спасительное: — Вы, наверное, к Юсаку-доно? Огата поспешно кивает, и его проводят во вторую секцию: для тех, кто отходит от операций. Ханадзава спит, и на его благородном лице снова читается умиротворение. Оно не искажено рыданиями или острой болью. Неужто пережитое никак его не изменит? Хякуноске сглатывает от досады, когда вновь слышит желанное, но до боли наивное "Ани-сама!". — Я так рад, что ты пришёл. Я ведь... Даже "спасибо" тебе не сказал. — Пустяки, Юсаку, сэр. — Нет! И хватит называть меня "сэр". — Да, сэр. Юсаку шутливо пихает его в бок, насколько хватает сил и тут же ойкает, хватаясь за швы. — Я должен кое в чëм признаться тебе, ани-сама... — произносит он, в миг став серьёзным и печальным. Огата любопытно вскидывает брови, как бы говоря "я весь — внимание". — Пока я там был, я... Я не то что бы хотел этого, — Ханадзава робеет, в его голосе слышится сожаление, — Я убил своего первого русского. Лицо Огаты просияло, тëмные глаза заблестели, и он наконец проявил так любимую его братом фамильярность: — Неужели Юсаку-бо стал совсем большим! — Прекрати, — Юсаку краснеет ушами, морщится и впервые едва ли не гонит брата, — Если смеяться надо мной пришёл, то уходи... — Нет, Юсаку-доно, я теперь уже никуда не уйду. И грубая от обращения с винтовкой ладонь тепло накрывает мягкие перебинтованные пальцы.