Благословение и проклятие

      В тускло освещенной комнате воздух был тяжелым от напряжения. Эва и Амен стояли по разные стороны от связанного старшего черномага Реммао. Глаза его нервно метались между двумя охотниками, однако лицо оставалось бесстрастным и совершенно каменным. Знал, что сейчас он полностью в их власти, однако держался стойко, что было даже похвально. От этого в груди Эвы вспыхнуло предвкушение, которое все сильнее разгоралось с каждым мгновением. Какое удовольствие в том, чтобы пытать слабака, который почти сразу выложит всю правду на стол? Гораздо приятнее вытягивать из него информацию изощренными способами, пытая до изнеможения.       Стройная фигура Эвы была спрятана под фиолетовой мантией, темные локоны ниспадали каскадом вокруг ее лица, словно мрачная вуаль. Свет факелов зловеще мерцал, отбрасывая жуткие тени на стены комнаты, когда она принялась кружить вокруг пойманного черномага, как хищный зверь вокруг лакомой добычи.       Амен же в это время оставался неподвижным, впрочем, ему даже ничего не нужно было делать, чтобы запугать свою жертву. Щедро одаренный от природы не только блестящим умом, но и устрашающим внешним видом, он вселял ужас и страх одним своим острым взором, который пронзал, словно заточенный кинжал.       Эву из-за того, что она являлась юной девой, к тому же с весьма миловидным личиком, всерьез никто из черномагов не воспринимал. Но спроси любого негодяя, кому не посчастливилось попасться к ней в руки, и он скажет, что в своих методах допроса она была гораздо изощреннее и пощады не знала. Вот только после такого уже никто не был способен разговаривать.       Обидно даже.       — Где прячутся ваши старейшины? — сейчас голос Амена был лишен всяких эмоций, в нем звенел холодный металл.       Реммао вскинул голову, встречаясь глазами с суровым эпистатским взором. Его изодранная черная мантия свисала ошметками, служа свидетельством бойни, которая произошла во время его поимки.       Затем улыбнулся медленно, даже хищно, обнажая ровный ряд зубов, но не вымолвил ни слова. Ничего, это ненадолго.       Эва шагнула к нему, приблизившись вплотную, и безо всякой презгливости, присущей многим охотникам, обхватила пальцами твердый подбородок и заставила смотреть на себя.       — Ты расскажешь нам все, — потребовала, впиваясь сильнее пальцами в огрубевшую кожу. — И лучшее раньше, чем позже. Если, конечно, не желаешь сполна насладиться всеми видами боли.       — Остра на язык, — подметил черномаг, не убирая с лица тошнотворную ухмылку, от которой так и сквозило самодовольством. — Но я тебе не по зубам.       Лишь коротко хмыкнув, Эва отпустила его и вытащила из-за пояса острый кинжал. Покрутила его в руке, окинув любовным взглядом. На острие до сих пор осталась запекшаяся кровь, которую было невозможно отмыть, как ни старайся.       — Все вы поначалу храбритесь, — начала она нарочито медленно, смакуя каждое слово. — Прикрываете друг друга, будто сами не готовы при любой удобной возможности всадить другому нож в спину, лишь бы свою шкуру спасти. Слабоумие это или поразительная отвага? Впрочем, неважно, ведь ты заговоришь, Реммао. И лучше бы тебе воспользоваться этой возможностью сполна, прежде чем языка лишишься.       Эва была прекрасно осведомлена о том, как угрозы действуют на человеческий разум, как изводят, медленно, но верно приближая к мучительной агонии. Иногда — очень редко, — достаточно было лишь запугать, чтобы черномаг во всем сознался, а при особо удачном стечении обстоятельств еще и выдал с потрохами своих сообщников. Такое, к великому сожалению, случалось нечасто.       Это походило на бесконечную игру в кошки-мышки. Но Эва была не из тех, кто сдается перед лицом трудностей. Как и Амен.       Бросила на эпистата короткий взгляд из-под приподнятых бровей, как бы спрашивая разрешения. Не то, чтобы она сильно в нем нуждалась. Знала ведь, что кроме нее никто не мог получить добро на пытки допрашиваемого, лишь ей одной такую честь он оказывал. Но Эва никогда не искала в этом подтекста — раз позволял, значит, доверие к ней было. Да и лучше многих знал Амен, как хороша она была в своем ремесле. С чего бы не разрешать?       Получив одобрительный кивок от Амена, Эва вновь двинулась на черномага, теперь уже ведя себя более хладнокровно. Достаточно пустой болтовни, не было у них времени на запугивание без каких-либо действий. Реммао был первым из старших, кого им удалось поймать с того момента, как по всему Египту начала свирепствовать таинственная хворь. Это был их шанс выйти на тех, кто начал все это безумие, и упускать его было нельзя.       Прижала клинок вплотную к горлу пленника, надавливала все сильнее, пока на смуглой коже не проступила полоска, из которой сочилась кровь. Реммао с шипением выпустил из себя воздух, но продолжал молчать, стиснув зубы.       — Самое время заговорить, не считаешь?       Не получив ответа, Эва лишь ухмыльнулась и, подержав нож у горла Реммао еще некоторое время, резко убрала его. Она еще только разогревается. Поганый черномаг непременно пожалеет, что посмел демонстрировать ей свое упрямство.       Следующими в ход пошли удары хлыстами — мерные, ритмичные, но одновременно с этим четко выверенные и беспощадные. Эва на зубок знала все уязвимые места человеческого тела. Знала, куда целиться надо, чтобы боль посильнее причинить. Хлестала по нужным участкам кожи, оставляя после ударов багровые рубцы. Совершила с дюжину таких ударов, вот только ни один из них не смог расколоть черномага.       — Интересно, — лениво протянула Эва, откладывая хлыст в сторону, к прочим атрибутам пыток. — Ты весь испариной покрылся. Жарко тебе, наверное? Предлагаю искупаться.       Подозвала Тизиана, помощника Амена, и велела набрать полное ведро ледяной воды, а затем сюда принести. Младший охотник удовольствия от пыток не получал, ровно поэтому и не имел к ним никакого отношения. Максимум что мог — на папирус основные моменты допроса записывать. Амену этим по статусу не положено было заниматься, Эву же всегда больше привлекала возможность насладиться чужими муками — на том и сошлись. Тизиан был только рад держаться от всего этого подальше. Он был хорошим следопытом, но просто поймать черномага недостаточно. Самое главное в их работе — уметь выуживать информацию.       Когда ей принесли то, о чем она просила, Эва пнула стул с сидящим на нем Реммао, и он с грохотом упал, выругавшись. Кинула ему на лицо марлевую тряпку, а сама принялась лить воду — не всю сразу, а постепенно, останавливаясь буквально на мгновение, чтобы не дать черномагу перевести дух, а затем вновь опрокидывала ведро. Подвергающееся пыткам мужское тело дрожало, дергалось периодически, но криков не раздавалось — лишь попытки вдохнуть побольше воздуха за те жалкие секунды, которые ему были отведены на передышку.       Эва знала, когда нужно остановиться, чтобы не позволить черномагу захлебнуться водой. Он им еще живым был нужен. Когда ведро было опустошено, она клацнула зубами и отбросила его куда подальше. Развернулась к Амену:       — С ним так скучно, — протянула почти капризно, закатив глаза. — Хочешь, тебе уступлю, господин?       — Нет, продолжай, — категорично ответил эпистат, и на суровом лице его в тот же момент возникло подобие ухмылки. — Знаю, что тебе это по душе.       — По душе, когда получаю должную реакцию. Неблагодарное это дело, так стараться впустую, — продолжала настаивать на своем Эва, но черту старалась не переступать. Во время допросов Амен другим человеком становился — нельзя было предугадать, как он отреагирует на дерзость с ее стороны. Обычно лишь журил приличия ради, мог пригрозить наказанием за своенравие, но дальше этого не заходило. Можно сказать, это было лишь формальностью в их случае. Чтобы Эва не забывала, где ее место. И что Верховный эпистат на Черной земле один, а чтобы на его место претендовать, нужно было во многом его превзойти. Не нашелся пока никто, кто мог бы стать его преемником, да и сам Амен был в расцвете сил — кто ж в здравом рассудке осмелится пойти против него?       — Раз начала, так доведи дело до конца, — наставлял ее, как обычно, не позволяя отступиться от задуманного. — Не всегда легко приходится, но тебя сложности лишь раззадоривают, уж мне об этом известно.       — Мудрый эпистат все знает, — по-ребячески улыбнулась Эва, решив позволить себе эту вольность. Непривычно было вот так общаться с ним во время допроса — обычно на разговоры времени не было отведено. Но им предстояла долгая ночь в этой темнице, а потому можно было отвлечься ненадолго, чтобы гнев разум не затуманивал. Эва в этом точно нуждалась, ведь порою могла невольно дать ярости взять над собой верх.       — Про тебя — все, — слова эти были чистой правдой, и то, как непоколебимо Амен произнес их, служило тому доказательством.       Единственным был, кому Эва доверить свои секреты могла, кому была способна душу свою открыть. Не всецело, разумеется, но более, чем достаточно, чтобы сблизить их. Связь между ними была прочнее, чем у остальных охотников в отряде, даже тех, с кем Амен был знаком задолго до появления Эвтиды в его жизни. Один раз назвал ее «даром богов и проклятьем в одном лике», чем вызвал бурю эмоций, происхождение которой девушка до сих пор не могла объяснить даже самой себе. Неферут своей нарек, и с тех пор завел привычку так к ней обращаться. Не при посторонних, разумеется, незачем им было знать, насколько на самом деле близки эпистат и его помощница. Слухи бы грязные поползли, от которых потом не отмоешься, хоть в водах Нила целый день проведи.       Эве это было ни к чему. Амену тоже. Работа и долг стояли превыше всего, а все прочее отходило на задний план.       — Оклемался, поганец? — подойдя к лежащему на полу Реммао, эпистат одной рукой поставил стул на ножки, возвращая допрашиваемого в вертикальное положение. Сдернул промокшую насквозь тряпку с лица. — Это хорошо. Значит, мы можем продолжить.       — Смешные вы, охотники, — выплюнул Реммао ядовитые слова вместе с водой, которую все еще отхаркивал из легких. — Полагаете, что несете благо своими изуверствами над моим родом, но на деле — чем вы лучше нас? Лишь… шавки фараона, — прохрипел, выдавливая улыбку, пока кровь продолжала сочиться из открытой раны.       На Амена эти слова впечатление не произвели. Даже если и задели, то он этого не показал. Лицо эпистата вновь сделалось каменным.       — Делай, что дóлжно, — обратился он к Эве, и та с готовностью кивнула, понимая, что это значит.       Ее любимая часть представления.       Взяла со стола металлические щипцы и поднесла их к огню, нагревая концы почти до красна. Затем вновь подошла к Реммао, который сидел, опустив голову вниз, практически прижимая подбородок к груди. Сознательно избегал ее взгляда или же не хотел, чтобы признаки слабости на его лице разглядела? Нависнув над ним, Эва несколько раз показательно клацнула щипцами, присматриваясь к багровым полосам на теле и выбирая наиболее открытую рану.       — Стоит прижечь, чтобы остановить кровь, да?       И, не медля более, вонзила раскаленное острие в кровоточащий участок кожи. Черномаг взвыл от боли, но тут же скоропалительно прикусил губу и замотал головой. Эва, довольная такой реакцией, продолжила вонзаться щипцами в борозды на коже, с особым удовольствием ковыряясь в них, тем самым доставляя неописуемую боль. Так заигралась, что не заметила, как кровь брызгала во все стороны, попадая ей на лицо, волосы и одежду. Впрочем, к этому она тоже давно привыкла. Почувствовав металлический привкус на языке, сплюнула и, присев на корточки, обхватила левую руку Реммао за запястье. Подняла, разгадывая внимательно, как диковинку с базара.       — Надо же, — произнесла с искренним удивлением в голосе. — Какая мягкая кожа. Ни грязи под ногтями, ни следов от порезов. Ты, видно, очень хорошо жил и горя не знал, — выдержав недолгую паузу, поинтересовалась как бы между прочим. — Язык еще не развязался, шезму?       Вместо внятного ответа услышала лишь бормотание, чем-то напоминающее проклятья или колдовство какое. Пожала плечами, стараясь сохранять хладнокровие, хотя внутри уже закипать начинала. Сколько пыток он еще сможет вынести и не помрет ли, так и не выдав нужную им информацию?       Раздражал. Неимоверно раздражал. Вот бы в голову к нему забраться и узнать все, что им необходимо, да только не было у них такой возможности.       — Утомил ты меня, — рыкнула, после чего обхватила краями щипцов один из ногтей на руке черномага и резко потянула на себя, вырывая с мясом. Затем еще один.       Уже было нацелилась на третий, как вдруг ощутила тяжелую руку на своем плече — то был Амен. Одним лишь жестом был способен он остановить ее в моменты, когда начинала терять над собой контроль. У кого еще такая власть над ней была?       — Так он скоро сознание потеряет, — разумно подметил он, сжав пальцами чуть сильнее ее плечо. — Обойдемся без этого.       Эва какое-то время смотрела прямо невидящим взглядом, пытаясь совладать с бурлящими внутри эмоциями, а затем молча кивнула и поднялась на ноги. Щипцы положила на чистую марлевую повязку — Тизиан потом их обработает. Глянула на свои руки. Для кого-то могло жутким зрелищем показаться — бронзовая кожа, окропленная алыми брызгами. Да вот только ей было все равно. В такие моменты она чувствовала свою власть над ситуацией, чувствовала, что не бессильна и способна на что-то, пусть и не самое нелицеприятное.       Уж думала, что упрямый шезму так и не расколется никогда, но вдруг он заговорил тихим, обессилившим от пыток голосом:       — Через меня… на старейшин вы не выйдете. Давно я с ним все связи разорвал. Непричастен к делам их гнусным. И где они сейчас обосновались… тоже не знаю. Меня отослали в Гермополь, юнцов черной магии учить. Как только птенцы выпорхнули из гнезда, я стал сам по себе, — закашлялся резко, по подбородку вниз потекла кровь, капая на каменный пол.       Эва и Амен переглянулись безмолвно, как бы спрашивая друг у друга: «верим?». Если черномаг правду говорил, то паршиво дела складывались. Выходит, они поймали какого-то изгоя, который даже не был осведомлен о том, чем их старшие занимаются? Стал бы врать на предсмертном одре? Или же и вправду обманул, зная, что смерть для него неизбежна, и терять ему нечего?       Азарт, прежде захвативший разум Эвтиды, начал потихоньку утихать. Теперь осталась лишь усталость. Они за этим Реммао по всем Фивам гонялись, неделями выслеживали, а теперь выяснилось, что все впустую. Как проверить, лгал он или говорил истину? Этому охотники еще не научились, полагались обычно на страх человеческий перед физической болью. Когда от ужаса трясешься, все что угодно сделаешь, либо бы нещадные пытки прекратились.       Эва это знала не понаслышке. Ведь она росла в Дуате на земле. Вот только страдания эти были бесконечными, и лишь она сама была способна положить этому конец.

***

      Стояла глубокая ночь, тихая и спокойная. Все поселение уже спало, и лишь единственная хижина признаки жизни подавала — то был временный дом эпистата, где сон был редким гостем. После допроса пойманного шезму Амен по обыкновению позвал Эву к себе, чтобы вместе с накопившимися письмами разобраться. План дальнейших действий по поимке старейшин было решено отложить до завтрашнего утра, чтобы Амен мог всех охотников собрать. А пока их ждала возня с папирусами, которую эпистат так не любил. Но чем выше должность — тем больше бюрократических заморочек, а потому выбора у него попросту не было. Да и кому он мог доверить вести переписку с фараоном? Даже Эвтида такими полномочиями не обладала.       Амен наблюдал за ней украдкой, пока Неферут сидела на полу, разложив перед собой папирусы веером, и внимательно вычитывала каждый из них. В своем блокноте попутно пометки делала. Не замечала даже, что он смотрит на нее, полностью делом поглощенная. Больно уж нравилась Амену Эвтида в такие моменты — сосредоточенная, молчаливая, серьезная, она выглядела старше своих юных лет. Не осталось и следа от той девы с горящими от праведного гнева глазами, которая их пленнику ногти вырывала и свежие раны раскаленным металлом жгла. Эта двойственность в Эве Амена всегда поражала, но одновременно с этим и завораживала.       Он знал ее без малого уже два года. Сперва, когда ее к нему в отряд определили, с подозрением к ней относился. Что забыла такая хрупкая, еще жизни толком не видавшая девчонка среди охотников, где запах крови и пота всюду впитался, в одежду, в кожу, в саму их суть? Особых надежд на нее не возлагал, думал, что недолго продержится, однако Эвтиде удалось его удивить. Ловкой была, довольно умелой, шезму умела вынюхивать, а главное, за что более всего ценил ее эпистат — вида чужих страданий не страшилась и собственноручно готова была их причинять. И мог он в такие моменты наблюдать, какое удовольствие приносит ей этот процесс. С тех пор Амен всегда Эву с собой на допросы брал и никогда не жалел об этом решении.       Они действительно отлично сработались. Будто сами звезды предопределили их встречу.       Замечал Амен недобрые взгляды, направленные на юную Неферут. Замечал, как смотрят на нее его подчиненные, порою взглядом пожирая, и знал, какие мысли в те моменты посещают их головы. Из раза в раз ловил себя на мысли, что начинает беспокоиться, когда Эва одна по поселению бродит, либо же на задание отправляется с кем-то, кроме самого эпистата или Тизиана — единственного, кому Амен доверить ее мог. Беспокойство это в какой-то момент стало настолько навязчивым, зудящим и просто нестерпимым, что эпистат решил — назначит Эву своей помощницей, чтобы обеспечить ей протекторат. И ей продвижение по службе, и ему так спокойнее будет.       С тех пор большой редкостью был похабный взор, на Эвтиду направленный, ведь отныне все в отряде знали, кто за ней стоит. Амену, если быть честным, хотелось использовать другую формулировку — кому она теперь принадлежит.       Вот только Эва была сама по себе, и сам эпистат не мог на нее претендовать, даже если тяга к ней порою становилась невыносимой. Нравилась она ему, что выливалось в бесконечное желание защитить — Эвтида же в защите не нуждалась и всем своим видом это показывала. Специально храбрилась, внутри же оставалась маленькой запуганной девочкой. Кто довел ее до такого состояния, что ей чужая боль такое удовольствие приносила, Амен не знал, мог лишь догадываться, но обязательно собирался выяснить.       Когда они закончили вычитывать папирусы, Эва потянулась, разминая затекшее тело, а затем взглянула на свои руки и, вздохнув с тяжестью, произнесла:       — Уже и в баню ходила, а запекшуюся под ногтями кровь все никак отмыть не могу. Кажется, навсегда она со мной останется.       — Покажи, — Амен поднялся со стула и подошел к ней, тяжелой поступью сотрясая устоявшуюся тишину. Опустился рядом с ней на корточки и взял ее руки в свои, рассматривая внимательно. Теплые. Редко доводилось ему касаться ее кожи, однако каждый раз наслаждался он ее бархатистостью и миндальным оттенком. — Не все так страшно, Неферут. Сходишь в баню еще раз, и все отмоется.       — Быть может, и не стоит, — с какой-то потаенной гордостью за то, чем не принято гордиться, вымолвила Эва, разглядывая свои руки одновременно с ним. — Так любому сразу понятно станет, что со мной опасно связываться.       — Или же подумают, что ты в речном иле увязла неудачно, — усмехнулся Амен, чем рассердил охотницу и вызвал искры гнева, вспыхнувшие в изумрудных глазах.       — Не срубай на корню мои надежды, господин! — обиженным детским голоском протянула она, а затем и вовсе осмелела — язык ему показала!       — А ты за поведением следи, — упрекнул ее в ответ, устало закатив глаза. — Запамятовала, что я старше тебя и по возрасту, и по чину?       — Как о таком забудешь, — освободив свои руки из его хватки, Эвтида быстрым отлаженным движением собрала все папирусы в одну стопку, а затем поднялась на ноги и, демонстративно откинув волосы назад, бросила. — Пойду я в таком случае, раз некомфортно тебе со мной, господин.       И ведь вправду ушла бы, если б Амен не поднялся молниеносно вслед за ней и не обхватил одной рукой за талию, притягивая к себе. Когда Эва спиной прижалась к его груди, наклонился к ней и тихим горячим шепотом обдал ее ухо:       — Я тебя не отпускал.       Так и застыли они на несколько мгновений, которые, казались, растянулись бесконечностью. Амен не сразу понял, что ладонь его бесстыдно лежала на оголенном участке женской кожи, прямо под грудью, а потому, когда осознание это по голове ударило, едва сдержался, чтобы руку не отдернуть. Не хотел, чтобы Эва подумала, будто ему неприятно ее касаться.       — Знаю, господин, — покорно согласилась, не спеша голову к нему поворачивать.       — Зачем же тогда уйти собиралась? — вопреки всем доводам разума, не убирал руку, а продолжал к себе прижимать.       — Чтобы увидеть, как ты не позволишь мне это сделать.       От этих слов почему-то кровь в жилах закипать начала. Для Эвтиды все это лишь забавы, пока Амен от невысказанных чувств терзается? Не стоило ей так провоцировать его.       Резко развернул ее лицом к себе, обхватил двумя пальцами за подбородок и приподнял его, заставляя себе в глаза смотреть. Эвтида не сопротивлялась — но в ее взгляде читался вызов. Никогда не робела пред ним, невиданная выдержка.       — Не стоит играть со мной, — медленно проговаривал каждое слово, но угрозы в голосе не звучало — лишь странная смесь тоски и желания. — И слов таких не произноси, если действительно не имеешь в виду то, что сказала.       — Не пойму, за что злишься на меня, господин, — ответила Эва, буравя его пристальным взором с расширенными зрачками. — Правду ведь говорю. Приятно мне знать, что ты хочешь меня рядом с собой видеть.       Не мог Амен даже отдаленно представить, какой калейдоскоп эмоций вызовут в нем эти слова со стороны юной Неферут. Но внешне бесстрастным оставался, не потому, что действительно хотел, а потому что так было проще. Проще свернуть, если понесет не в ту сторону. Хотя, кажется, он уже с пути сбился, затерялся в этих изумрудных глазах, которые были для него благословением и проклятием…       Ощутил легкое касание теплой маленькой ладошки к своей щеке и совершенно примерз к месту. Что Эва творила? Откуда в ней смелость такая взялась, которую прежде она в себе так тщательно прятала? Не сдержался, накрыл ее ладонь своей, нежно поглаживая. Оба молчали, не зная, как им следует поступить дальше. Эпистат, конечно, прекрасно знал, что он хочет сделать с Эвой и какими способами. Но остатки разума еще давали о себе знать, и понимал он, что не может так просто черту пересечь — она ведь помощница его, способен ли он вот так обесчестить ее?       Когда ощутил горячее дыхание Эвы на своих губах, придержал ее за талию, останавливая. Столкнувшись с непониманием в ее глазах, сказал внезапно охрипшим голосом:       — Если мы действительно пойдем на этот шаг, мне важно знать, что все серьезно. Между мной и тобой.       — Хочешь, чтобы я твоей стала? — в лоб спросила Эвтида и, получив утвердительный кивок, вздохнула. — Тянет меня к тебе, господин, и давно уже. Не подумай только, что у меня ветер в голове. Но бывает, оставшись одна в ночи, часто о тебе мечтаю…       Большего Амену не требовалось. Только не сейчас, когда в паху все ныло от напряжения, а Эвтида была так преступно близко, что хотелось сократить это расстояние до нуля, чтобы снести все барьеры между ними окончательно. Обхватил двумя руками ее лицо и, нагнувшись, поцеловал. Губы ее были мягкими, податливыми и сладкими, как мед, от них не хотелось отрываться. Впрочем, эпистат и не собирался — подхватив Эвтиду за бедра, приподнял, чтобы ноги ее от пола оторвались, и в спальню понес. Попутно отметил, что весила она как пушинка. Ела ли вообще хоть что-то сегодня? Как бы не раздавить, а то он сдерживаться не привык.       Усадил ее бережно на постель, а сам над ней навис. Медленно, не торопясь, принялся снимать с нее одежду, нарочно оттягивая момент. Грудь Эвы то вздымалась, то опускалась, и она прерывисто дышала, неотрывно глядя на него снизу вверх. Вела себя немного скованно, впрочем, это же их первый раз, оно и немудрено.       Их первый раз…       Амен остановился, хотя так не хотелось, и, вдавив пальцы в ее плечо, спросил:       — У тебя уже была близость с кем-то? Честно ответь, иначе больно ненароком сделаю.       Лишь бы лгать не смела. Не понимала, во что ввязывается. Эва поступила благоразумно и созналась, отведя глаза в сторону:       — Нет. Первым у меня будешь, господин.       Это признание свело его с ума. Догадывался он, конечно, но услышать это из ее уст, еще и таким тоном… Незримые боги, смилуйтесь, ибо сын ваш сейчас окончательно и бесповоротно потеряет над собой контроль.       — Не пожалеешь, что меня выбрала, Эва, — большим пальцем провел по ее нижней губе, ощущая, как тяжелее сдерживаться стало, теперь, когда она полностью в его власти. Но нельзя ему резким с ней быть, она ведь нетронутый цветок. Все, о чем мог думать сейчас — как сделать так, чтобы ей было приятно, как удовольствие ей доставить, заставить забыться, выкрикивая его имя…       Когда осталась обнаженной, уложил ее на постель и сам принялся раздеваться, не сводя с женского тела, которое так давно вожделел, пристального взгляда. Эвтида несправедливо красивой была — несправедливо, потому что красота эта могла и не ему достаться. Как бы он жил тогда, зная, что она принимает любовь от кого-то другого?       Не отпустит. Никуда от себя не отпустит. Теперь это стало ясно как день.       — Не сдерживайся слишком, господин, — мелодичный голос Эвтиды был едва слышен, его заглушало биение сердца эпистата, отдававшееся в ушах. — Я не боюсь боли.       Нет. Как посмела она такое сказать ему? Или ожидает, что он будет только о собственном удовольствии беспокоиться, позабыв о ней? Не тем человеком был ее господин.       — Эва, — нависнув над ней всем корпусом, Амен провел пальцем по тонким рубцам шрамов, которые смог разглядеть — на предплечьях, под ключицами, на правом боку. — Кто-то был жесток с тобой в прошлом, и мне жаль. Но я не такой, боли тебе не причиню. И ты сама на нее не напрашивайся.       Она ничего не ответила на это, а он и не ждал от нее ответа. Все, чего хотелось сейчас — вознести ее на вершину блаженства. Амен в постели эгоистом не был. Для него первостепенным было удовольствие партнерши. К Эве же он питал особые чувства, которых прежде не удостаивалась ни одна девушка, а потому с ней все ощущалось острее, ярче. Все его инстинкты обострялись тысячекратно, не оставляя шанса на отступление.       С благоговением и нежностью Амен склонился над Эвой, жадно вдыхая ее мандариновый аромат. Губы его проложили дорожку пылающих поцелуев от шеи до низа живота. Чем ниже он опускался, тем сильнее Эва постанывала от предвкушения. Достигнув нужной точки, Амен поднял глаза и столкнулся с взглядом Эвтиды, в котором читалась смесь желания и уязвимости.       Она была так уязвима пред ним сейчас. Это же делало и его слабым пред ней.       Положив ладони на внутреннюю сторону ее бедер, Амен без ненужной торопливости раздвинул ей ноги и припал губами к ее лону. Эвтида дернулась, видимо, с непривычки, но эпистат положил одну руку ей на живот, придавив ее к постели, чтобы не двигалась. Сам же продолжил пробовать ее на вкус. Сладкая. Как он и думал. Нет, это оказалось даже лучше того, что он себе представлял. Изводил ее языком, пока Эва пальцами сминала шелковые простыни и тихонько постанывала. Когда Амен языком проник вглубь, впитывая ее соки, Эвтида и вовсе вцепилась в его волосы, в сторону потянула, да этим действием лишь снисходительный смешок вызвала.       — Хочешь, чтобы я остановился? — издевательским тоном поинтересовался эпистат. Знал ведь наверняка, что ответ отрицательным будет.       — Н-нет, просто, — Эва судорожно вдыхала воздух, как будто он ей целый марафон устроил, хотя это была еще только разминка. — Хорошо слишком. Невыразимо хорошо.       — Тогда я продолжу, — не хотелось тратить драгоценное время на разговоры.       Вновь принялся водить языком по нежной плоти, на этот раз подключив пальцы — сперва один, ввел внутрь неспешно, проверяя, как Эва отреагирует. Даже не поморщилась, значит, разогрел он ее как следует. Интересно, выдержит ли больше или рано еще? Любопытство было сильнее. Вставил второй, снова следя за реакцией Эвы. Закусила нижнюю губу, прикрыла глаза, всем своим видом демонстрируя, что ей приятно и давая ему тем самым сигнал продолжать.       Пальцы задвигались в ней быстрее, движения стали менее сдержанными, более напористыми. Вот уже и женские стоны ухо ласкали, а руками Эвтида все к нему тянулась, видимо, только простыни сжимать ей было мало. Хотелось по коже его ногтями водить, царапины оставлять. И Амен собирался ей это позволить. Но не раньше, чем войдет в нее так, как ему хочется.       Не останавливался, пока не почувствовал, как затряслись ноги Эвы. Она издала еще один стон, который был громче, чем все предыдущие, и выгнулась всем телом, по которому едва заметная дрожь пробежала. Амен довольно улыбнулся, ведь наслаждение на ее лице видеть было блаженным подарком небес. Вытащил пальцы, а затем, выждав, пока Эва немного в себя придет, приложил их к ее губам и приказал:       — Оближи.       Она в удивлении распахнула глаза, но послушно повиновалась.       — Покорная Неферут.       Не мог больше сдерживаться, хотелось каждый участок ее тела изучать, осыпать кожу поцелуями, оставлять на ней укусы, которые потом еще несколько дней будут напоминать о себе лиловыми синяками. Сугубо мужское желание обозначить свою территорию.       Ведь она его Эвтида, и никому больше принадлежать не могла. Поразительно, как мысль эта настигла его лишь сейчас, хотя видимо уже долгое время зрела на подкорке сознания.       Подался вперед, оказавшись над ней, и устроился между ее бедер, чувствуя, как все сильнее волнами накатывает напряжение. Впился жарким поцелуем в губы Эвы, чувствуя, как она вновь обмякла под его напором, и понял, что сдерживаться больше не может. Пока ласкал ее, не замечал этого, но и сам уже был мокрым.       Внезапно Эва разорвала поцелуй и спросила дрожащим голосом, обдав его губы своим разгоряченным дыханием:       — Могу и я тебе приятно сделать, господин? Нечестно как-то получается, что только ты мне…       — Эва, — шумно выдохнул он и, не сдержавшись, рассмеялся по-доброму, а затем оставил короткий поцелуй на ее шее и произнес. — Лишь один вид на твое обнаженное тело заставляет меня захотеть взять тебя здесь и сейчас. Прелюдии мне сейчас ни к чему, я хочу поскорее оказаться в тебе.       Это было сказано так честно и прямолинейно, что Эва не нашлась с ответом, а лишь прикусила нижнюю губу, краснея. Легкий персиковый румянец сделал ее лицо еще более прекрасным. В этот момент она была такой настоящей…       Не видя смысла более тянуть, Амен облокотился руками по обе стороны от Эвтиды и аккуратно вошел в нее. Замер так на несколько мгновений, позволяя ей привыкнуть к нему, внимательно следя, как меняется выражение ее лица. Ощутив легкое касание маленьких женских ладошек на своей спине, не сдержал улыбки, которая таила в себе сладостное предвкушение.       Скоро ногтями вонзаться начнешь.       Задвигался в ней, сперва неторопливо, осторожно, боясь боль причинить. Знали бы Незримые боги, какой ценой давалось ему это усилие, ведь в тот момент единственное, чего хотелось — не сдерживаться, сбрасывать напряжение грубыми, мощными толчками…       Но он сдерживал себя. Ради нее. И решил, что не будет с ней груб, пока она сама того не попросит.       Эва крепче оказалась, чем он полагал — вернее, никогда он не сомневался в ее выдержке как охотницы, но в таких обстоятельствах, в его постели, она предстала пред ним иной совершенно. Аромат ее кожи, казалось, навсегда в его сознании отпечатался. Такая теплая, такая податливая, внутри же нее было горячо, и жар этот объял пламенем их сплетенные в ночи тела. Все звуки стихли — не осталось ничего, казалось, и весь остальной мир померк.       Лишь эта комната и они двое.       Почувствовав, как ногти Эвы спину царапают, Амен ухмыльнулся, обдав своим дыханием девичью шею, и вновь губами прижался к ее тонкой коже, покусывая и оставляя багровеющие следы. Заметит ли кто? Откровенно говоря, ему было плевать. Пусть все видят его отпечатки, оставленные на ней.       Распаляясь все сильнее, Амен ускорил темп, и вот уже Эвтида кричала самозабвенно, будто поблизости не было других хижин, в которых охотники спали. Приподняв корпус, Амен немного сменил положение и обхватил одной рукой ее шею. Сперва пальцы сомкнулись некрепко, хотя по привычке хотелось сжать до хруста. Стоны перешли в сдавленные хрипы.       Внезапно Эва растянула губы в блаженной улыбке и попросила:       — Сильнее.       Амен, полностью находящийся во власти ее желаний, выполнил просьбу. Улыбка Эвы стала шире, она вновь закрыла глаза и приоткрыла рот, видимо, пытаясь хоть крупицы воздуха в легкие впустить. Но остановиться не просила, а значит, рука его продолжит сдавливать хрупкую шею, ибо таково ее желание.       — Еще… сильнее, — жалобно проскулила, будто умоляла последнюю волю исполнить перед неизбежной кончиной.       Амен сделал, как она сказала. Сдавил ее шею так сильно, что на тыльной стороне ладони переплетения вен проступили, одновременно с этим наращивая темп. Заметив, что у Эвы лицо раскраснелось, резко убрал руку и оперся на изголовье кровати, которое уже держалось на последнем издыхании, как, собственно, и он сам.       Хотелось быть еще ближе. Еще глубже. Даже пьянящие поцелуи голод его утолить не могли. Не дотягиваясь до его спины, Эва принялась грудь и живот царапать, но Амен ловко перехватил обе ее руки и прибил мертвой хваткой к кровати, лишая ее возможности с места сдвинуться. По лицу ее заметил, что она близка к окончанию, да и сам уже почти достиг пика, но прекращать это не хотелось…       Слишком рано. Слишком мало ее.       Замедлился нарочито, предоставив Эве возможность немного отдышаться, а сам чувствовал, как капелька пота по лбу стекает. Весь испариной покрылся, но усталости не чувствовал. Мог бы весь остаток ночи Эвтиду до упоительного блаженства доводить, чередуя ласки и напористость, лишь бы постель его никогда не покидала. Исфет, как же ему было хорошо с ней…       Лишь когда почувствовал, что по ногам Эвы рябью прошла дрожь, и увидел, как закатились ее глаза, сбросил с себя оковы, прежде удерживающие его от неминуемого окончания, и, резко выйдя из нее, излился ей на живот. Дыхание сбилось у обоих, а постель теперь напоминала поле боя. Зоркий взгляд эпистата зацепился за несколько крошечных алых пятен на шелковых простынях. Поджал губы, чувствуя, как каменеет лицо. Знал, что при первом соитии такое явление нормально, но ничего поделать с собой не мог — в груди затормошилось беспокойство.       Потянулся к Эве, осторожным жестом убрал прилипшие к ее лицу волосы, затем очертил указательным пальцем линию плеч, едва касаясь. Наконец обратила она на него свой взор, и мог он поклясться, что изумрудные глаза сияли сейчас ярче, чем звезды на небосклоне в чистую ночь.       — У тебя кровь немного пошла. Но не пугайся, дело это обыденное, — устроился рядом с ней соседней подушке, притянул к себе и в лоб поцеловал, а затем спросил, не скрывая тревоги в голосе. — Тебе было больно?       — Возможно, в начале немного. Не обратила на это внимание, другими чувствами охвачена была, — Эва повернулась на бок и, подложив одну руку под голову, улыбнулась ему устало. — Долго же мы оба желание в себе сдерживали. Я и не думала, что… — запнулась, но лишь на секунду. — Что ты умеешь так любить.       — Ты меня другим человеком делаешь, Неферут, — и это было больше, чем просто признанием в подтверждение ее слов. Амен не собирался стыдиться своих чувств, пусть даже собственноручно наложил на них запрет когда-то. Лишь теперь понял, какой огромной ошибкой это было.       Ночь плавно начала перетекать в утро, а они так и лежали, укрытые остатками сумрака. Амен очерчивал пальцем линии шрамов на теле Эвы, пока та молчаливо смотрела на него. Затем вдруг произнесла:       — Отец.       — Что? — глупый вопрос, ведь он прекрасно понял, что она имела в виду.       — Это сделал со мной отец.

***

      Закатное солнце окрасило небо в огненно-красный, сделав его похожим на погребальный костер. На центральной площади города собралась толпа зевак, которым обещали хлеб и зрелища — публичную казнь старшего черномага, который должен был расплатиться за все содеянное.       Реммао стоял на коленях, руки его были подвешены веревкой. Несмотря на то, что это было моментом позора для такого, как он, шезму держал голову прямо и не боялся смотреть в глаза тем, кто так жаждал его скорой смерти. Эва, как правая рука эпистата, стояла у лестницы, ведущей на бутовую платформу, где вот-вот должна была свершиться казнь. Лишь Амен, как тот, кто нес волю богов, имел право правосудие вершить. Остальные могли лишь смотреть, мечтая с жадностью, что и они однажды такой чести будут удостоены.       Когда Амен заточенным лезвием вспорол горло черномага, он начал биться в предсмертных конвульсиях, издавая протяжные стоны, пока не умолк окончательно. Последняя песнь черномага. Толпа встретила его смерть громкими возгласами, в их глазах Эва могла увидеть больше жестокости, чем в эпистатском взоре, который оставался беспристрастным даже в такие моменты, когда положено было ликовать. Когда их взгляды пересеклись, Амен едва заметно улыбнулся, и Эва ответила ему той же улыбкой. В ней не было злорадства или самодовольства — нет, это была улыбка человека, для которого настоящая битва еще только началась.       Глядя на испустившее дух тело Реммао, Эва в красках представляла, как на его месте оказался бы ее отец. Как она, не зная жалости, вспорола бы ему глотку и с удовольствием наблюдала, как он мучается, цепляется отчаянно за жизнь, которую ему не суждено было прожить.       Око за око.       Слишком много боли он ей причинил. Мать вступиться не могла, потому что боялась его, а сама Эвтида лишь неумело отбиваться была способна, что каждый раз оборачивалось новыми синяками и кровоподтеками на худеньком детском теле. За все эти годы она так и не сумела понять, отчего отец был так жесток с ней, чем она это заслужила.       Но, когда в одну роковую ночь сбежала из дома, поклялась себе, что больше никому не позволит притронуться к ней. Она убила в себе ту маленькую беззащитную девочку, которая ночами слезы глотала в холодной постели. Теперь осталась лишь ее очерствевшая взрослая версия, которая находила утешение в том, что всю боль, которую ей годами приходилось терпеть, на других вымещала.       Вспомнились вдруг другие прикосновения. Не такие, какие были ей привычны. От которых не хотелось отшатываться, словно могли обжечь. Трепетные, заботливые, дарящие чувство защищенности…       Быть может, не только в чужой боли она успокоение для себя отыщет? И руки, которые без промедления отнимали жизни, позволят ей заново обрести свою?