Четыре адепта демонического самосовершенствования

В начале есть один человек: у него отчаяние, вместо жизни, и злоба, вместо крови, его глаза из серого окрашиваются красным, и он требует, не пытаясь понять — тёмная энергия огрызается, но подчиняется, со своей свирепостью большой дикой кошки, готовой напасть в любой момент. Затем, внезапно, этот же человек смягчается, останавливается в своём бешенном темпе, когда его руки полны гнили трупов, а победа в войне гремит в ночном небе, и человек оглядывается; он видит, он слышит, он извиняется для них, перед ними. И он изучает. Он спрашивает, спрашивает, спрашивает; он пробует, пробует, пробует; он экспериментирует, экспериментирует, экспериментирует. И он записывает всё о чём думает, о чём говорит, перескакивая с одной безумной идеи на другую, верные и неверные в равной мере. Этот человек умён, невероятно умён, и ещё больше безрассуден; так, как может выглядеть только первооткрыватель, только прародитель для явления, которое все отрицали и вряд ли признают учением в ближайшем будущем. Илин Лаоцзу. Магистр Демонического Искусства, чьи записи пережили рукотворный пожар, пережили своего автора, и ушли дальше в руках жадного мужчины в жёлтом и ещё надеющегося на невозможное молодого человека в одеждах в тон мужчине. Молодой человек убивает мужчину, прячет юношу с чужой кровью на руках, которую тот бы пролил снова ради собственного удовольствия. Этот юноша жесток, у него безумие в природно-красных глазах, вместо отчаяния, но его ум остр, как многочисленные клинки под его обманчиво нежно-жёлтыми одеждами, когда он улыбается идеям, сокровищу в своих руках. Этот юноша не знает жалости и проверяет всё, что написал Основатель до него, дополняя или вычёркивая, перекраивая так, как это сработало на самом деле. Исследование живёт вне жизни тех, кто его ведёт, даже если это нечто запрещённое. Когда юноша ведёт свои записи, свои теории, не слишком важные, чтобы оставить в подобном месте (это мысли, тут и там; ничего конкретного, ничего подтвержденного; это заметки резким почерком рядом с размашистым изначальным на старой-старой бумаге), молодой человек, отцеубийца, приводит в его темноту едва ли не мальчишку. У мальчишки худые плечи, затравленный вид и лицо за слоем женской белой пудры, но он предан своему брату, готовый на что угодно, и он тот, кто проводит ночи переписывая записи Илин Лаоцзу, расшифровывая и упорядочивая. У мальчишки болела сгорбленная спина и скручивало доминирующую руку, но он не мог оторваться от потока мыслей, как он распознал, двух людей, а не одного, учась так легко и быстро в тишине и одиночестве, будто был создан именно для этого. У мальчишки горящие глаза и поразительно схожая внешность с человеком, кто написал это. Этот мальчишка мог бы превратить беспорядочные записи в настоящее учебное пособие, если бы ему дали шанс. Жестокий не-юноша и робкий мальчишка, который вытягивается в росте, что кажется только худее и больнее, ладят ровно так, как могут ладить представители одной академической науки. Их споры злы, громки и зачастую принципиальны в том, какими методами можно работать ради одного результата. Один настаивал на быстроте и практичности, другой на неспешности и теории. Их разговоры не были бессмысленными, когда их судьбы разошлись: первый научился терпению для чужой расколотой души, второй познал отчаяние, рисуя кровью в панике и быстроте, не оставив после себя даже записки. От первого ко второму, от второго и третьего — к первому. Илин Лаоцзу, отказавшийся от этого имени, мог не признавать методы жестокого мужчины перед собой, но не мог отрицать широты мышления; возможно, если бы где-нибудь в другом мире, они бы встретились при других обстоятельствах, они смогли бы поспорить, как один исследователь с другим; возможно, второй бы нашёл это забавным, что у спорящего с ним человека на эту тему то же лицо, но другой владелец; возможно, в более добром мире они бы смогли обсудить это втроём — это не такой мир. Позже, не осталось никаких записей, сожжённых окончательно их владельцем, лишь он сам и чёрная флейта, отложенная и забытая.

Однажды, один молодой человек с облаками, вышитыми на его белых одеждах, и с лентой на лбу с озорной улыбкой, умеющий учиться, несмотря на неудачи, берёт чёрный дизи, вертя его в руках, размышляя: смог бы он использовать тёмную энергию, чтобы лечить?

Пока живы исследователи — живо и учение.