метафора любви

солнечные стрелы пронзали его белоснежную кожу насквозь так, что было видно каждый сосуд. сугуру хотелось коснуться губами всех жилок, впитать в себя безвозвратно и подчинить себе каждый сантиметр кожи. невозможно изменить свою сущность, когда адамово яблоко лежит в твоей руке. скрытое желание, зарождающиеся внутри пожаром, расплывается по венам и ударяет молниями в мозг, сигнально крича и поднимая белый флаг в попытках переродить ‘нормального’ себя. это становится невозможным: мысли маниакальны – это одержимость, съедающая личность по кусочкам. ты теряешь себя, расплываешься в вожделении, впадаешь в цикличный раж. вся жизнь, каждый твой прожитый день и вновь, и вновь повторяется, как предыдущий, пока цель не будет достигнута. болезненная, сумасшедшая любовь настигла сугуру гето в возрасте 24 лет, когда он впервые повстречал свое сердце — сатору годжо. то, что было до встречи с ним стало безликим в воспоминаниях. — граница между прошлым и будущим делится на до тебя и после, – роняет он интимные признания в ушную раковину сатору, – мы одно целое, – сугуру кусал и без того красные участки кожи. настолько сильное вожделение стало казаться грехом, но разве сам бог не грешил хоть раз в жизни? сугуру гето не верил в незапятнанность благочестивого лика, которое похотливым взором наблюдало откуда-то издалека сейчас за ними. пальцы чертили дороги, протаптывали узоры по хрустальному телу, оставляя разгоряченные следы за собой. то были неисповедимые господние пути, отведенные лишь для сатору и сугуру. зависимое, поглощающее, испепеляющее всех вокруг чувство, кроме обожаемого. ‘поглотить’ самому, ‘слиться воедино’ не в страстном соитии, а в благоговейном полудреме, дабы тело теряло физическую оболочку и присущие простым людям осязания, оставляя лишь чистый разум, открытый полностью ему. языком он проливал реки, водой которых можно напиться в загробном мире. вязкая слюна оставалась на теле: сугуру трепетал выдохом волны, отдаваемые мурашками по телу сатору. — мне любопытно, сможет ли хоть один из нас выжить отдельно, – извиваясь на темном постельном белье простонал сатору, – без тебя в моей жизни, я сдамся первым, – пальцы запутались в смольных и длинных волосах, переплелись, как и сами грешники. — определенно нет, – кусать до отметен, смакуя плоть вперемешку со стонами, – любопытные люди долго не живут, сатору. — с тобой наедине я вечен, – и правда, время словно останавливалось. каннибализм, как романтично-нездоровое, становится для вас двоих, сжирая своей идеей быть только вдвоем, метафорично внутри ваших тел. выхлебанный до иссушения мир в вас обоих, пока в пальцы отдает приятным покалыванием. язык сходит по болевым точкам, ехидно облизываясь, зная, что твой мир и его — это одно целое.

***

с лунным светом просыпаются они вдвоем, подолгу смотря в радужки глаз друг друга. тела не являются интерпретацией похоти и греха, плоть для сугуру — алтарь, на котором суждено либо быть распятым, либо вожделенным своим партнером, хотя оба из существующих вариантов приходились по душе, в кое-то мере схожими. противоречия самому себе и своей идеологии стали связующим с его существованием. синоним к человеку с именем сугуру гето. — я хочу поглотить тебя. — я знаю, сугуру. — и тебя не пугает это? — я хочу быть поглощенным тобою, даже метафорично, даже в прямом смысле этого слова, – как бы сильно не было желание обоих стать единым высшим, целовались они трепетно, всегда, как в первый раз. противоречия всегда шагали в ногу с сугуру, и имя одному из них было сатору.

***

зависимость от него тяжела, она ощущается комом в горле, перерастающим в долгую истерику, рвущую связки до теплых разливов крови по трахее. обкусанные до кровоподтеков бедра, которые сатору расставлял меж стоящим над ним при лунном свете сугуру — картина, написанная последними оставшимися красками в запасе юного таланта, он вкладывает душу в грязные кляксы, которые собираются воедино каждой линией в их любовь. боль, которую чувствуешь в момент укуса, не сравнима с возбуждением, получаемое по крупицам мурашками секундами позже, когда с его стеклянных от слюны губ тянутся нити, ведущие к участкам пораженной кожи. рваные стоны заглушают мягкие губы, превращая звуки в медовую патоку искушения. ладони сугуру по ночам проходят по их членам, заключенным между тел. прелюдии — это подглядывание за сладкими муками партнеров, в момент которых они отдаются друг другу без остатка. сатору любил до звона в ушах, когда сугуру трогал его так, будто знает чужое тело лучше обладателя. сугуру любил до головокружения сатору руками и языком так, как он не знал до него никогда. то была сумасшедшая любовь двух молодых людей, для которых желание чувствовать тела стала несокрушимой потребностью. сугуру боготворил мысль, что каждый проведенный бок о бок день и секунда делают их ближе, продвигая к желанному и недосягаемому — стать одним, жить одним и дышать одним.

***

перепутанные наспех слоги в имени своего личного палача слетали с губ сугуру, когда язык сатору спускался по грешной дорожке от шеи, останавливаясь у сосков. он чуть прикусывал их, оттягивая плоть и опережая путь блудными руками ниже к тазовым костям. одно дело любить тело партнера, а другое — придавать значение каждому из участков: ублажать по своему, как это нравится только ему. неряшливая коса сугуру расплеталась с каждым движением, раскидывая волосы повсюду. ладонь сжимала перепутанные пряди сатору, задавая темп распятию сугуру, словно он не грешил каждый день, просто любя по-своему, будто бы те стоны, которые срываются с его губ от движений языка годжо по его члену, первые в его жизни. им чуждо было отвращение к телам: они целовались после оральных прелюдий, мешая вкусы друг друга на своих языках. сатору навалился сверху, накрывая рвано дышащего сугуру своим худым телом, получая в ответ желанные прикосновения. *** — я люблю тебя, сатору, – ранним утром, невзначай сказал только что проснувшийся гето. — я знаю, – годжо прильнул ближе, обвивая холодные от ночи ноги вокруг разгоряченного тела, – я тоже люблю тебя, сугуру.