Две тысячи седьмой

Всякий раз, когда Линн видит Мэгги, то вздрагивает и краснеет. Многочисленные сестры, конечно же, шутят, что та влюбилась. У Линн иное мнение. Как помешанная на ритуалах удачи девица, она всегда сосредоточена на том, чтобы на ее пути не было черных кошек. Мэгги по ее мнению застряла в древности, о которой уже не принято вспоминать. Раскрашивает себя под черте что и вечно хмурая. Если Мэгги вблизи от Линн, то та машет на нее руками: — Иди, иди отсюда! — Сама иди! — вспыхивает Мэгги и делается еще более вредной, чем до этого. Мэгги часто размышляет о смерти, о том, как это просто сделать пару параллельных надрезов на руке и отправиться в мир иной. В моменты, когда Линн гонит ее, то размышляет об этом усиленно. Слезы так и скапливаются в уголках глаз. Линн же чешет затылок, будто бы чувствуя этот порыв недоподруги, и ежится. У нее очередное соревнование по баскетболу… Линн натыкается на Мэгги прямо в школьном туалете. Она делает огромные глаза и вздрагивает вновь. Ей хочется что-то сказать, но Мэгги уже в слезах. Линн сглатывает. — Ты чего? — сухо вырывается из нее. — Ты забыла меня прогнать! — срывается Мэгги. К Линн вдруг впервые приходит мысль, что Мэгги — тоже человек, причем с какими-то странностями, о которых она не догадывается. Линн видит лезвие в руках у Мэгги и выбивает его одним точным движением. — Эй! — Слушай, две тысячи седьмой, давай ты успокоишься, — строго произносит Линн и грозит Мэгги кулаком. Воцаряется молчание. Линн внимательно рассматривает Мэгги, а потом спрашивает: — Почему ты всегда так размалевана? — Мне это нравится! И вообще не твое дело! — истерит Мэгги. — Ошибаешься, мое, — сурово произносит Линн и делает несколько шагов навстречу к Мэгги, чтобы схватить ее за плечи, но последняя вдруг отступает к окну и голосит еще более противным голосом: — Не подходи, а то спрыгну! Линн останавливается и раскрывает глаза еще шире, примирительно машет руками. — Хорошо, стою на месте. А ты спускайся с подоконника. Мэгги трясется от рыданий, спускается, а потом съезжает спиной по стене, сжимаясь в комочек. Сердце Линн сжимается. Она подходит и садится рядом, совсем забыв о матче. — Уходи! — вырывается из Мэгги. — Прости меня, — произносит Линн. — Давай я уже признаю, что ты мне нравишься и ты перестанешь быть букой? — Чего?! — восклицает Мэгги. Линн слабо улыбается и протягивает ей руку. Мэгги смотрит то на руку, то на улыбку Линн, уже не всхлипывая, и все то дерьмо, что в ней бурлит ежедневно, постепенно оседало где-то в недрах души, поэтому она хватается за нее. Через какое-то время девушки обнимаются, а Линн тихо произносит Мэгги в макушку: — Эх ты, две тысячи седьмой…