S'il te plaît

Когда Камалия идёт домой со школы, она счастлива. Думает о полученой пятёрке за контрольную по математике—контрольную! — о новой сумке подружки, которой она хвасталась под вздохи одноклассниц, что столпились вокруг, о ветре, что проникает под пальто и наводит мурашки на бледную кожу. Думает о Валере, который пригласил её в кино вчера, после того как совершенно по-свински толкнул её в сугроб, и улыбается. Жизнь кажется потрясающей. —Вставай давай, — он смотрит на неё, разлегшуюся прямо посреди пустой детской площадки, и протягивает руку, которая остаётся проигнорированной. —Ты сам меня толкнул, — черноволосой всё равно на несделанную домашку, на возможность простыть, на промокшую шапку, за которую мама обязательно наругает. Сейчас ей хорошо и ничего не надо кроме неба красивого над головой и голоса Валеры. —Но я же не хочу, чтобы ты заболела, — Турбо касается мысом белой кеды её ботинка и убирает замерзшие руки в карманы. —Извинись и я встану. Она смотрит на него игриво и всё ещё улыбается. Камалия знает, что он не извинится и ей всё равно: она и не обижалась так-то. Вообще, толкаться первой начала и не по-настоящему упала, а как герои фильмов драматических. «Пацаны не извиняются» или что там говорят крутые парни? Видя её такую довольную, всю красную и счастливую, он понимает, что правда влюблён. Но не извинится. —Пойдём в кино завтра? Там мультик про собачку, какую-то. Я проведу тебя обратно, — Валера уже сам берёт её руки в варежках с прилипшим снегом и тянет на себя. Строит вид безвольной куклы и облокачивается на него. Глаза блестят влюбленно. —Идём. Но я думала, ты любишь войнушки всякие, — парень сцепляет руки у неё на талии. Он пожимает плечом и быстро целует её в нос, морщась от собственной ванильности. Камалия хихикает на это. Уже не скажет, что войнушки хоть и любит, но знает, что для неё это страшно. Вот и выбирает что-то безобидное. —Tu es si gentil. —Опять начинаешь, говори на русском. —Это забавно, когда ты не понимаешь о чём я говорю. Турбо закатывает глаза и поднимает голову, смотря на чёрное небо. Девушка смотрит только на него. —Пойдём, мама твоя волноваться будет, если ещё задержимся. Как бы Валера не сопротивлялся, Камалия натягивает свою огромную варежку на его ладонь, а вторую оставляет себе. Другие две скрепленные ладони прячет у него в кармане длинной куртки. Они улыбаются друг другу и долго целуются у двери, обещая встретиться завтра вечером на свидании. Погрузившись в воспоминания вчерашнего вечера, она улыбается. Прохожие подумали бы, что она странная, но к удаче никого рядом нет. Продолжая топтать снег ботинками, Камалия не думает, что старая синяя Волга, что медленно едет позади, предвестник чего-то плохого. Она не думает, что следующие несколько лет будет видеть её в кошмарах. —Девушка, а девушка, давайте познакомимся, — удивлённо обернувшись на проезжую часть, видит парня, что ведёт машину одной рукой и глядит на неё со странной ухмылкой. Ей хочется, чтобы он отвернулся и перестал глазеть на неё. —Не знакомлюсь, извините, — она правда думает, что если не быть грубой, то от неё отстанут, — у меня парень есть. —Вежливая какая, парню повезло. Садись, покатаю, он не узнает, — Камалия старается не смотреть на него, но всё равно замечает, как от облизывается. Будто животное, увидевшее кусок мяса. «Где же Валера?» Черноволосая слышала много историй, начинающихся примерно так же. Несчастливых историй, историй о боли. —Нет, спасибо, меня папа ждёт. Выдумывает отца, которого не видела лет с пяти, надеясь, что хоть наличие взрослого мужчины его отпугнет. Она старается оглянуться незаметно по сторонам, зрачки бегают по улице, стараясь уловить хоть кого-то, но пусто. Где же все? Она перехватывает сумку крепче и приподнимает подбородок, стараясь не опускать уголки губ. —Ну понятно, — говорит незнакомец медленно закрывая окно и ускоряясь. И Камалия выдыхает. У неё будто что-то обрушилось внутри от облегчения. Напряжение во всём теле было таким сильным, что плечи даже заболели. Она быстрым шагом идёт домой, сворачивая на углу, думая, что ей безумно повезло. Мысленно делает пометку, что нужно рассказать об этом Валере. А там он. Прямо у поворота. С распахнутой дверцей. Дура. Влетела ему в в объятия буквально не заметив. Она разворачивается, чтобы побежать обратно, не видеть злых глаз человека, что направился прямо на неё. Камалия подскальзывается на льду и почти падает, а он хватает её грубо за плечи. —Ну куда же? Я же был так добр. —Не трогай! Помогите! Помогите! — она вырывается, кусает и царапает ладони, кричит так громко, как только может, деря горло холодным воздухом. —Заткнись, сука, — рыча, ударяет по щеке. Удар дезориентирует, и девушка правда замолкает и только всхлипывает от полоснувшего кожу огня. Почему никого нет? Она упирается ногами в снег, но это совсем не мешает ему тащить её к машине. Только оставляет две полосы от маленьких каблуков. —Нет, — Камалия воет и не понимает, почему её никто не слышит. Её кидают в салон и залезают следом. Черноволосая резко поднимает голову и лбом бьёт его в нос. —Тварь! — стон вырывается у обоих. А дальше, после пары пощечин, всё происходит медленнее. Её переворачивают, пока сознание уплывает не полностью, и она слышит звон растегивания ремня. Прямо здесь? Её дом совсем недалеко, он следующий. Но толстой кожей ей только стягивают руки за спиной. Это конец? —Чтобы не рыпалась, бешеная, —он злостно шепчет ей на ухо, капля крови капает ей на шеку. Она мычит и пытается пошевелить руками. Больно. Тяжесть чужого тела и непрекращающийся звон в ушах ужасают. Душно. Хочется вздохнуть нормально, но не получается. Хочется домой к маме. Хочется к Валере. *** Камалия не знает, сколько проходит времени, но машина останавливается. Она долбилась головой об стекло, не жалея себя, желая только выбраться. Заслужила ещё один удар. Почему всё так медленно? Задняя дверь открывается, и Камалия не хочет представлять, что будет дальше. Слезы льются по щекам опять. —Сейчас все будет хорошо, малыш. —Нет, — её переворачивают на живот и снова прижимаются ближе, — пожалуйста. Запах туалетной воды, старое одеяло на сидения. С неё стягивают пальто. Звук расстегивающейся ширинки. Всё будто не по настоящему. Как во сне. Она моргает и погружается на долгие секунды в темноту, а потом опять в реальность. —Всё нормально будет. Ты же француженка, да? Видел, как выходишь из школы этой, — он трется об её бедра и суёт руку под платье, — скажи что-нибудь на этом. Нежнее буду. Или отпущу, — у него глаза злые, ухмыляется и растягивает гласные. Трогает выступающие рёбра. Она не верит в наглое враньё. Но говорит. —S'il te plaît, — выходит жалко и слезливо, — s'il te plaît. А потом ее бедра приподнимают и начинаются толчки. Щека трется об одеяло. Руки сводит. Она рыдает громко и сильно, пытаясь уйти от жгущей боли внизу, но её притягивают обратно, делая хуже. Заставляя кричать сильнее под прерывистые низкие стоны. Камалия пытается представить на его месте другого. Думает, что так хоть немного будет легче. Но ничего не получается. Валера бы не стал обходиться с ней так грубо. Не сделал бы такое без её желания. Его ладони, тоже большие, сжимали бы грудь нежнее, не так сильно и голодно. Она уверена, он бы контролировал себя и сделал всё, чтобы ей было хорошо. Не оставил бы синяков на выпирающих тазовых косточках, был бы самым лучшим. Перед глазами расплывчато мелькает пустая бутылка из-под воды внизу, мокрый от снега чёрный коврик. И всё, она жмурится до цветных точек перед глазами. Мужчина, проходящий мимо, знает, что происходит в синей Волге, слышит. Но ничего не делает. Её лицо вжимают в сидение, давя на голову. Нос заложен, слюна течёт по подбородку. —Почему я. Всё заканчивается быстро. Относительно. Она не помнит как. У неё развязаны руки, которых Камалия не чувствует, и подтянуты колготы. А он курит в окно и оборачивается, когда слышит новые всхлипы. Тянет довольную лыбу. —Ну вот и прокатились, — отводит руку с сигаретой, — а ты сопротивлялась. Парень смотрит расслабленно, а потом выходит из машины, и открывает дверцу. Девушка замечает, что уже темно, когда её вытаскивают наружу. —Вот и всё, малышка, — он неаккуратно сажает её на снег и, заведя синюю Волгу, уезжает. А она лежит на снегу. Со смятыми волосами, мокрой юбкой, с болью и в расстегнутом пальто. С дорожками слез, что стягивают лицо, без платка, что подарила мама на день рождения, без сумки. Она смотрит на луну в небе и не чувствует холода. Не думает о маме, о том, что вчера лежала практически так же, не думает о Валере, что замёрз у кинотеатра, ожидая её и пошёл к ней домой. А там мать, которая не видела дочь с утра. Там нервы, милиция, шум и слёзы. Здесь же тишина и спокойствие после долгого кошмара. Может, остаться здесь нет уж и плохо? Но тогда мама будет волноваться. Значит идти надо. Камалия встаёт, царапая ладони о лёд, припорошенный снегом. И идёт. Пара людей оборачиваются ей вслед. Ей не холодно, хоть и рук она до сих пор не чувствует. Машина, проезжающая мимо, сигналит, и девушка дёргается, начиная рыдать снова. Парни внутри гогочут и уезжают дальше, а она останавливается на месте. Их было слышно так же? Она устала. Садится на корточки, зарываясь в волосы пальцами. Нужно идти, но сил уже нет. Наверное, это даже к лучшему. —Девочка! Девочка! Ты чего сидишь на морозе? — человек в полицейской форме подходит и кладёт руку на плечо, но сразу убирает, когда она дёргается как от огня. —Не обижайте меня, пожалуйста, — черноволосая смотрит на него огромными глазами. —Конечно, — немолодых лет мужчина снимает свою мехавую шапку и надевает на неё, — домой отвезу, хорошо? Пойдём? — он показывает ей руки, похоже, в знак беззащитности. Камалия кивает в надежде, что хоть он с ней ничего не сделает. Пусть и не верит в это до конца. Подхватывает под локоть, и они бредут к желтой машине. Не похожей на ту. Ей помогают сесть, и она хмурится от боли внизу. —Называй адрес, — он заводит машину. А когда получает ответ, ведёт как можно быстрее, потому что знает, что именно там был вызов о пропавшей девушке. *** Она оказывается в крепких объятиях матери сразу, стоит ей выйти из машины. —Боже мой, боже, — ноги не держат обеих, и они садятся на снег. Пара милиционеров встают рядом. Как и Валера, сжимающий руки в кулаки. —Извини меня, мам, — шёпотом в непрекрытую шею, чтобы никто кроме неё не слышал, — я не смогла. Она не знает точно за что извиняется. За то, что позволила этому случиться, за то, что заставила её искать по всем районам, крича на нерасторопных мужчин в форме, за то, что не смогла убежать. Была неаккуратной. Это ведь она во всём виновата. Дура. —Всё хорошо, девочка, всё хорошо будет, — она часто гладит спутанные волосы и целует в висок горячими губами, — идём домой, солнце, всё закончилось. У матерей есть удивительная способность понимать, что происходит с их детьми. Готовы ли они обнять весь мир от переполняющей любви внутри себя или разбились часом ранее от жестокости этого самого мира. Валера осматривается по сторонам и видит, как прохожие—никого из Универсама нет— начинают останавливаться и шептаться, смотря на развернувшуюся перед ними сцену. Он склоняется над женщинами и кладёт руку на спину старшей, привлекая её внимание. —Лучше правда подняться в квартиру. Камалия поднимает на него глаза, и кудрявый хмурится. Выглядит безумно маленькой и нуждающейся в помощи. Парень догадывается, что с ней произошло и не тешит себя надеждами на лучшее. Турбо подхватывает её под плечи, ставя на ноги, и они бредут к подъезду, где столпилась группка молодёжи, получающая от него острый взгляд. Валера знает, что девушка смотрит ему в лицо и пытается поймать его глаза своими, шевелит разбитыми губами, не роняя и слова, но он упрямо смотрит вперёд и тащит её по ступенькам. Ему не хочется трогать черноглазую теперь, но парень знает, что так будет правильно. Её мама спешит наверх, чтобы открыть дверь. *** Полицейский, она и мама. Троя сидят на залитой тёплым светом лампы кухне. Черноволосая прижимается к стене и пытается сосредоточиться не на ободранной до крови щеке, а на ладони матери, что крепко сжимает её плечо. Она описывает машину, парня, говорит о его волосах, глазах, куртке и кепке. Описывает покрывало, что было постелено на сидениях сзади, разбитую фару, замеченную мельком, говорит о толстых полосах на запястьях, которые уже начинают принимать фиолетовый цвет, меняя с красного. Делает всё медленно, но без слез. Знает, что так надо. Так они поймают его и заставят гнить в тюрьме. Так же? Её боль уйдёт, когда она узнает, что насильник пойман? Или они теперь, на пару со стыдом, навечно подруги, идущие плечом к плечу с ней всю оставшуюся жизнь? Валера сидит в коридоре и вслушивается в ослабший голос. Смотрит на свои руки и запоминает. Нога отбивает ритм неизвестной мелодии, внимание милиционера, что привез её раздражает до скрежета зубов. —Ты же парень её, да? Группировщик? — Турбо неопределенно качает головой, тот и так всё понимает. По взглядам, шапке, по проволоке мерзости в его глазах, пробежавшей, когда девушка сидела в крепких объятиях матери. Седоволосому жаль девчонку. Он её не поймёт, но у него тоже была дочь. Она выпрыгнула из окна после пары дней с того момента, как вернулась домой с потекшей тушью и разодранными колготками. Это было пять лет назад, а её взгляд, такой же как и у Камалии, когда он её только увидел, помнит до сих пор. Всегда будет помнить то, что не уберёг родную, казнить себя до конца жизни. А ещё мужчина знает, как с такими поступают группировщики и в целом подростки. Если уж на то пошло, то все общество считает их грязными и падшими. Недостойными. Сам таким был, не ему судить пацана перед собой. Но у неё хотя бы останется мать, та примет её и поможет встать на ноги снова, это было видно сразу. —Мы обязательно найдём его, — сержант кивает и заканчивает опрос типичной фразой, которую слышат все девушки в её положении. Мужчина смотрит на неё в последний раз, пока та боязливо смотрит на Валеру, не замечая больше никого вокруг, и уходит, попрощавшись с хозяйкой дома. Женщина смотрит на детей и шепчет тихое «я буду в спальне». С тревогой смотрит на дочь и прикладывает руку к сердцу. Уходит, резко развернувшись, чтобы никто не видел её слез, начинающих течь от неё отсутствующего вида. Ей надо собраться и стать для неё опорой на очень долгое время. А они поднимаются на встречу друг к другу одновременно. Камалия идёт медленно, обнимая себя руками. Валера не делает ни одного шага навстречу. Хоть и хочет где-то в глубине души. Она застывает напротив и видит в светлых глазах отторжение. Не к ней же? Тянется дрожащей рукой к его щеке, но Турбо дёргается, заставляя её открыть рот от неожиданности и распахнуть неверяще глаза. —Не трогай лучше, — его грубый, низкий голос звучит слишком громко для этой квартиры. —Валер, — ей не хватает сил, чтобы продолжить. Не верит, что к ней теперь так будет относиться. К остальным — ладно, но к ней? Разве у них не любовь? Разве случившееся меняет их? —Он будет наказан, — брови нахмурены, а глаза серьёзны, — но мы больше не вместе, — голос не дрогнул, когда говорил это. —Почему? — она знает ответ, но шёпот всё равно срывается с губ. От того как он кривится, оглядывая её с ног до головы, хочется снова зарыдать. Но глаза до боли сухие. —Ты…грязная теперь. Пацанам с такими нельзя ходить, — говорит твёрдо, так уверенно. Разбивает её сердце. —Что? А Камалия не верит, уже смех истеричный вырывается. Как может так её Валера? Тот, кто утешал её расстроенную из-за плохой оценки? Кто приглашал ещё неделю назад на танцы смущённо, будто в первый раз решил девчонку куда-то пригласить. Кто нёс её на руках, когда она со всей силы приложилась об лёд, идя с танцев, и не могла дойти до дома сама. Кто смотрел с любовью и дарил цветы. Кто покупал булочки с вишней, только чтобы она улыбнулась ему. Кто качал на качелях поздним вечером. Такое мог бы сказать кто угодно, но не Валера же. —Они важнее меня? Да и я же не хотела всего этого, — снова выходит жалко их охрипшего от криков о помощи горла. Мотает головой в разные стороны. —Ты теперь…неправильная, — он моргает, смотрит вниз, а потом протискивается мимо к выходу. Камалия и не заметила, как почти прижала его к шкафу. А Турбо даже не касается её, чтобы отодвинуть. Так мерзко? Она правда мерзкая? Когда по ногам в тапочках начинает скользить холод, она просыпается. И рвётся следом. —Стой, Валера! Пожалуйста! Её голос эхом отскакивает от стен подъезда. Одна тапка слетает, пока она бежит по лестнице, за спешащим уйти скорее парнем. —Пожалуйста! S'il te plaît! — прямо перед лицом закрывается дверь, почти ударяя её, а случайно сорвавшаяся последняя фраза всё-таки заставляет зарыдать из-за воспоминаний, — s'il te plaît! Не бросай меня! Снова стоит у подъезда в домашнем платье, не спасающем от холодного ветра. Камалия смотрит на прямую спину любимого и не верит. Она правда грязная теперь? Правда ненавистная? Настолько противная, что даже касаться её нельзя? За неё стыдно перед людьми? —Пожалуйста, — прикрывает рот рукой, когда произносит тихо слово. Ему, уже ушедшему. Безвозвратно. Никто никогда не придавал этому слову значения. Валера оказался не исключением. Значит Камалия его больше никогда не скажет.