Пирог и корона

Холод, лед и снежные бури не страшны в большом замке. В его замке уж точно. Пока за толстыми каменными стенами бушевали ненастья, и,надрываясь, выл ветер в главном зале, освещенном ярким светом свечей и факелов, проходило великое пиршество, достойное самого наследника трона Англии. Знатные особы: английские, французские, пожаловали почтить сына Генриха II своим визитом. Графы, герцоги, бароны и все со своими семьями сейчас пили, ели, веселились здесь, в просторном трапезном зале, устеленном коврами и гобеленами, размахивали кубками с вином и в унисон выкрикивали: "Слава сыну короля! Слава принцу Ричарду!". Столы ломились от большого количества разных яств. Казалось, будто тут было все: от зажаренного на углях мяса барана, над которым все ещё клубился легонький белый парок, до мягких маленьких и сладких булочек, которые ужасно обожала мать принца. Нежной мелодией звучали флейты, лютни, стучали барабаны, слышались тонкие и звонкие голоса девиц, что пели баллады о честных и смелых рыцарях, готовых сложить свои головы в бою за своего сюзерена. Даже когда солнце медленно спрятало свои лучи за горизонтом, а их долина погрузилась во мрак и тишину ночи в его замке всё не умолкало веселье. И праздновать повод действительно был. Ричард уже давно вел войну: долгую и кровопролитную, против своих же феодалов, посмевших отвернуться от господина и предать его доверие. Он поклялся себе, что все бароны, поднявшие мятеж против него, падут перед ним ниц, а если же этого не случиться, то к ногам его падут их отрубленные головы. И сегодняшнее празднество было посвящено очередному рубину в короне его великих достижений на полях страшных битв: несколькими часами ранее они с братом Иоанном разбили близ Барбезьё наёмников графа Вульгрина III и его самого. Очередная славная победа, труп его врага вскоре будут жрать черви, а дом Тайллефер — борьба за наследство между братьями. Когда брат брату становиться врагом — это печально, это всегда реки крови и горы трупов... Но Ричард любил и кровь и трупы, ведь именно это в известной степени, приносило правителям огромную славу. Что ему до людей, что ему до того, кто умрёт в этом бою, главное, что поистине заботило его — это агония и непрекращающиеся страдания его врагов, что непременно познают ужасы адской бездны за свою непокорность ему и алчную горделивость. Не подумайте, оплакивать союзников он будет, как и положено, так ведь принято, но ни что в этом мире не вечно и тратить драгоценные минуты жизни на скорбь и траур не имеет никакого смысла. И до самого последнего момента его сердце тревожили лишь азарт боя, нескончаемая ярость и ликование от поражений его соперников... Но вот только теперь есть ещё кое-что. Всё то буйство красок, запахов и вкусов, что лихо проносились мимо него он совершенно не замечал и попросту не хотел замечать. Взгляд сына короля был прикован к мягко ниспадающим по худым, но широким плечам локонам, цвета вороньего крыла,, немного вьющимся к концам, словно змеи. Длинные волосы едва доставали до самых кончиков лопаток, невероятно мягкие и притягательные на вид. Худые пальцы в уже привычных перчатках аккуратно держали кубок. Во всем тонком изяществе мужчина, что сидел плечом-к-плечу с ним, был идеален и неповторим. Слишком хороши худые запястья, скрытые темной тканью рукавов туники, очень бледная, манящая кожа и прекрасные серые глаза. Сеньор Робер де Сабле, граф Анжу и с недавних пор почетный член монашеского ордена тамплиеров был действительно слишком красив, что отмечали почти все, кому доводилось встретить его лично. Даже Генри, братец Ричарда, что не питал нежных чувств к мужским фигурам и лицам, отмечал, что молодой граф пришелся ему по душе. И сам Ричард, по началу, себе не верил, глядя в льдинки-глаза, что ему не привиделся этот человек. До последнего не верил. Их знакомство вышло совершенно сумбурным, не таким, которые запоминаются на всю оставшуюся жизнь, но Ричарду так хотелось помнить. Они лишь пересеклись взглядами на торжестве в честь Пасхи, устроенном его матушкой в Ньоре. То была прекрасная весна и просто невероятная встреча. Они оба были ещё совсем мальчишками, и пускай выглядели, как ровесники, Робер был куда старше его. Прошло много времени, прежде чем судьба свела их вновь, и встретились они в крепости Генри. Они собирали восстание против отца, и граф де Сабле обязан был явиться, но вместо гнусного и сварливого отца перед собранием предстал молодой наследник Анжу. Ричард сразу же узнал его: невозможно было не узнать. Ох, как же ссорились они тогда с братом о том, с кем же должен идти де Сабле. И Ричард был уверен в том, что Генрих не имел никаких дурных мыслей, когда настаивал на том, что граф Анжу пойдёт за ним, но от этого почему-то на душе было гадко. Тогда, после ссоры Ричард, не желая больше слышать упреков в свою сторону, ушел в сад, где вновь он увидел графа де Сабле. Пожалуй, только потому, что этот человек подарил ему пару часов личной беседы, он на порядок остыл и примирился с решением Генри. Голос у Робера был просто невероятным, в самую пору петь, и как оказалось позже, он умел это делать достаточно хорошо. Речь его была поставленной, красивой, невозможно было не заслушаться. Отличный рассказчик, из тех, словами которых можно наслаждаться долгое время, с интересом следя за нитью повествования и всевозможными подчеркиваемыми деталями. Ричарду, правда, куда важнее слов были хорошенькое лицо собеседника и его нежная улыбка, за что он себя, несомненно, ругал. Робер не любил прикосновений, если не сказать, что брезговал совсем. Потому Плантагенету не раз доводилось наблюдать, как он ловко уворачивается от чьих-то распустившихся рук. Но хоть граф Анжу не был против лишний раз потрепать кого по плечу или руку пожать в знак уважения, он всегда заметно напрягался, стоило только кому потянуться в его сторону и проявить намерение как-либо его тронуть. Поначалу Ричард не придал тому никакого значения, ведь он — сын короля, а в таком случае ему дозволенно все, и уж точно его не заботит, что там на уме у очередного престранного графа из Анжу. Сказать по правде, Генри предупреждал о том, что все члены семьи де Сабле были люди своеобразные. Но ведь прежде всего Робер — вассал, это значит, что он должен немедля и беспрекословно повиноваться воле своего господина. Пока не его, Ричарда, вассал, но это поправимо... Так он думал всегда, ровно до тех пор, пока они не оставались одни, что случалось достаточно редко. И именно в такие моменты, когда казалось бы, возьми и прикоснись, утоли любопытство и будь спокоен, Плантагенета будто что-то от этого держало. Возможно ему очень не хотелось разочаровать Робера, или прервать его всегда спокойную и невероятно красивую речь. Не восхищайся он так безбожно этим человеком, возможно, обвинил бы его в колдовстве и непременно бы отправил на костер! И сейчас, глядя на веселого, чуть улыбающегося уголками тонких бледных губ де Сабле он испытывал жгучее желание прикоснуться, но не мог себе этого позволить. Что о нем подумает знать? Ясное дело: ничего хорошего. Но вид его вассала был слишком притягательным. Робер с кубком вина, закинувший одну ногу на другую, обманчиво расслабленный выглядел вполне обыденно. Если бы не одна крохотная деталь, что обычно не цепляет: слишком уж сосредоточенно его глаза наблюдали за происходящим празднеством. Ричард, правда, был куда внимательней всех приглашенных гостей и его взор куда чаще был обращен в сторону молодого графа из Анжу. Робер, стоит отдать ему должное, всегда ведет себя исключительно пристойно, он очень сдержан в своих порывах, у него просто невероятное терпение и спокойствие, порой которого не хватало принцу. Ричард, всегда вспыльчивый и чувственный, мог только лишь с тихой завистью смотреть на своего, теперь уже друга, на его умение говорить без малейшего намека на раздражение, когда хотелось кричать и лезть в драку, держаться отстраненно в самые тяжелые минуты. Всегда рассудительный де Сабле, его трезвый и острый ум стали для Ричарда чем-то неотъемлемым в последние месяцы жизни. Граф Анжу был прекрасен во всем, а яркий желтый свет факелов и свечей делал его черты лица чуть мягче. Но сколь бы он ни был привлекателен своей внешностью, сколь бы не отвлекали пытливый взгляд от истины мягкие тонкие губы и длинные пальцы, он был секретом под семью печатями. Но случае с Плантагенетом спрятать свои тайны в расписной ларец на задворки сознания так, чтобы те ничего не выдавало, у де Сабле не выходило. Ричард, по натуре своей поэт, всегда тонко чувствовал ложь, от того и не любил её... Но вот сколько не смотри на де Сабле, по началу и не поймешь, что этот обаятельный, интересный и с виду очень открытый, прямолинейный юноша может снизойти до такого низкого и подлого поступка, как обман... У графа из Анжу были свои тайны, и Ричард хотел бы разгадать их все до единой, докопаться до истиной природы его души, но слишком велик был риск обжечь руки о холод чужого сердца и высока цена, ибо его душа стала бы платой за знание всех секретов де Сабле. Всё, чего ему так давно хотелось, так это сорвать все маски, одну за одной, не церемонясь, пока он не сможет увидеть то, что скрыто под ними. Ложь Робера не злила своей навязчивостью, не ужасала глупостью... Она лишь подогревала интерес, делала всё острее, ярче. Она не заставляла Ричарда метаться в припадках ярости... Она пробуждала в душе принца крови нечто иное. Пускай они двое выглядели совсем ещё юными, но Робер абсолютно точно был старше, вот только на сколько лет? Пять? Семь? В любом случае, это было неважно, это было абсолютно точно неважно, потому что между ними все равно будто разверзлась огромная черная пропасть, что манила и тянула его своим холодом на самое дно каждый раз, стоило лишь стальным глазам обратить на него свой взор. Даже сейчас сидя рядом с этим человеком, обычно болтливый и острый на язык Ричард не мог подобрать подходящих слов. Он чувствовал себя словно бы мальчишкой, совсем юным, наивным, а напротив него стояло многовековое существо, мудрое, всегда спокойное и рассудительное, что смогло пронести сквозь года огромный и ужасный опыт. У того существа определенно точно были серые глаза и черные вьющиеся волосы... Они были невероятно разными, пугающе разными. Плантагенет никогда не любил тех, кто ему перечил, о том свидетельствовали улицы городов, изувеченные виселицами и болтавшимися на них телами, чьи лица были спрятаны за мешковиной; реки кров, проливающиеся, когда шей приговоренных касается секира палача; умирающие со столь невиданной скоростью, что сама чума могла бы тому завидовать, аквитанские феодалы, но Робер не был одним из тех, кому суждено было расплатиться жизнью за неповиновение... Его хотелось слушать и только лишь его слова могли заставить принца усомниться в своей правоте. Слишком большая власть была дарована простому графу из Анжу, власть над мыслями и чувствами Ричарда. Но Роберу, при всех его достоинствах, чего-то не хватало... Бесспорно, он бы красив, даже слишком, но в нем не было чего-то определенно точно важного. Он был словно сам неживой, так иногда и казалось Ричарду, когда он заглядывал в серые глаза и будто бы не находил в них отблесков жизненных огоньков. Они были стеклянные, холодные, хотя нет, скорее ледяные. Словно бы камень, как белый кварц, неживые. Он был идеальным, его внешность чарующая, так и притягивала к себе взгляд. Но он будто бы был проклят, как мертвец, которого незадачливый маг из старого предания оживил, приодел, умыл и сделал своим спутником. Вот только маг умер, и мертвец вынужден быть одним во всем мире, без возможности обрести свой вечный покой. Только лишь прикоснись — рассыплется идеальный образ, растает мираж, умрет все человеческое, что в нем есть. Останутся лишь обрывки воспоминаний, фраз и смутные черты, а ещё — мертвое тело с бледной, почти прозрачной кожей, настолько, что видно сосуды, голубые вены, обтянутые ею кости. Отдавшийся потоку своих странных и причудливых мыслей, Ричард совершенно не заметил, как стихли разговоры, смолкла музыка, пение больше не разносилось по всему обеденному залу, отражаясь эхом от стен. Мертвецкая тяжелая тишина, обрушилась на всех присутствующих неподъемным грузом. На лицах подданных его отразилось в моменте разочарование, страх, гнев... В общей тишине был слышен скрип досок и стук каблуков о дерево. Куда-то в правую сторону от самого Ричарда улетел кубок с вином, что испортило светлое одеяние сидевшему там лорду Халлатону, который хотел было возмутиться, но замолчал. На пол полетел поднос с тушеной телятиной и овощами, откинутый носком черного сапога. Перед ним на одно колено, медленно и невероятно грациозно, опустился де Сабле; неведомо когда он успел перевязать волосы извечно болтающейся на запястье бело-голубой ленточкой. Тонкая ладонь, светлая, с длинными пальцами была протянута принцу в знак приглашения. Какая дерзость, какое неуважение! Ричарду следовало бы казнить наглеца, как только его ступни вообще коснулись деревянной поверхности стола, чего безмолвно ждали с ужасом его вассалы и приглашенные на пиршество гости, зная о буйном нраве и страшной жестокости Ричарда Плантагенета. Но тот, оторопев не пойми от чего, забыл как дышать, едва не выронив из собственной ладони кубок. Ричард, к его собственному замешательству и ужасу, не мог произнести ни единого слова, силился, но не мог, теряясь в плавленной стали глаз. Должно быть отчаяние отразилось на его лице, а ещё сумбурное, спонтанное желание продлить сей момент заминки. Казалось бы, стоит звать стражу, кричать на весь дворец о том, какие непозволительные в обществе принца Англии выходки позволяет де Сабле. Но он не мог... Не мог, будто бы его челюсти что-то сковало, сильно, насколько это возможно, будто бы его язык окаменел. Эти искорки, странные отблески огня факелов и свеч, живые и яркие, они плескались в стальных глазах, вечно холодных, будто бы заледеневшее озеро. Глазах, что сейчас отражали, как казалось, вечно мечущуюся душу Ричарда, не знающего покоя и примирения, страстного и жестокого. Он был жив и только лишь сейчас это ощущалось отчаянно остро, только лишь в эти мгновения Ричард был удостоен видеть в этих глазах яркие, кричащие и такие настоящие чувства. Робер был бесподобен, всегда холодный и страшно сосредоточенный, сейчас он будто спустился со своего Олимпа многовековой мудрости, он стал таким же, как и сам Ричард: настоящим, неподдельно радостным. Чернота туники прекрасно подчеркивала бледность его холодной кожи, свободная рубаха, такие же штаны и сапоги на невысоком каблуке, все это подпоясано синим кушаком, а во взгляде так и мелькали озорные бесята. Лукавая улыбка едва читалась на чужом лице, и хотелось ощутить этот азарт непристойности, хотелось тот час же залезть к самому де Сабле. Да начнется истинное веселье! Серебро хищно блеснуло в сторону, и Ричард перевел взгляд на пару: лорда Лестершира Питера Халлатона и его молодую супругу Марию. Питер сидел с абсолютно нечитаемым выражением лица, но красное, как пятно на его чистых одеждах, лицо выдавало его ужасающий гнев. Граф Анжу и лорд Лестершира с самого начала не поладили, но Ричард не уделял особого внимания их незначительной, как ему казалось, перепалке днем. Видимо, очень зря, поскольку Робер не прощал пренебрежительного отношения в свою сторону, а для мести выбирал весьма странные способы. Вновь обратив свой растерянный взгляд на де Сабле, который, кажется начинал терять терпение, Ричард неспешно встал со своего места, чуть отодвинув стул подальше, и приняв немое приглашение, к невероятному удивлению всех его вельмож, взобрался на стол крепко держась за руку де Сабле, который спихнул на пол очередное блюдо, на этот раз то, кажется, был хлеб. Он пытливо взглянул в чужие, такие незнакомые с этим чудным блеском, стальные глаза. Азарт и предвкушение невероятного действа явственно читались в них, и принц разделил это чувство со своим вассалом, ощущая легкое покалывание на кончиках пальцев. Он забыл снять свой длинный алый плащ, который, безусловно, будет испачкан. Его широкие ладони мягко обхватили ледяные руки де Сабле, уже без отброшенных в спешке в сторону перчаток, нежно и чувственно сжав. Сердце пропустило удар, когда он взглянул на Робера. Казалось, будто его охватил детский восторг, такая радость, которую иначе описать нельзя и которую ранее самому Ричарду не доводилось наблюдать. Взволнованно вздохнув и коротко обернувшись сначала вправо, затем влево, граф Анжу одарил присутствовавших дворян видом своего, будто светящегося от счастья, лица. Ричард готов был просто тут же упасть замертво, как только их взгляды встретились вновь. Де Сабле начал шептать, тихо, но быстро, как шепчут блаженные: — Станцуйте со мной, Ваше Высочество! — умоляет Робер, его плечи слегка вздрагивают при том. Так нежно и невинно ещё никто на него не смотрел, и это зрелище не позволило Плантагенету даже думать об отказе. Его будто держали руками за голову, не давая её повернуть в сторону и его собственные руки будто стали единым целым, с ладонями де Сабле, которые начинали теплеть. Он не мог ничего сказать, не мог по сих пор. Он думал, что Роберу удивить его нечем, но как же глубоко он ошибался. Благоговейный трепет перед графом Анжу все никак не желал отпускать тело принца. Не дождавшись ответа, де Сабле вновь заговорил, это стало последней каплей. — Ваше В ысочество, прошу... — Музыку! — скомандовал вместо ответа Ричард, запнувшись и весьма неуверенно махнув рукой в сторону музыкантов. Он бы на пределе своих сил, слишком тяжело было не поддаться порыву прикоснуться к чужому лицу, волосам, телу, когда перед принцем предстал едва ли не ангел, идеальный, непогрешимый, не хватало ему разве что белоснежных крыльев... Пожалуй, его держали лишь только руки де Сабле на его собственных. Почему-то не смотря на всю непристойность плясок на столе, теперь уж его это никак не волновало, что о нем подумают вассалы. В конце концов, кто они такие, чтобы хулить своего владыку? Теперь ему лишь хотелось одного: отдаться зазвучавшей озорной мелодии. Превосходство и гордость блеснула в чужих серых глазах, бледные губы растянулись в оскале, чего не смогли наблюдать остальные, но Ричард готов был поклясться, что видел в этой улыбке клыки. Они лихо закружились в причудливом танце, со столов вновь полетела посуда, теперь уже испачкан был не только бедолага Халлатон. Робер легко и непринужденно крутился вокруг принца, будто бы порхал над поверхностью стола, изредка можно было услышать стук невысоких каблуков, пока сам Ричард не мог найти себе места. Как бы он не следил за плавными движениями рук, и ног де Сабле у него все не получалось угадать, что же тот танцевал. Сам он рос в среде людей приближенных к искусству и Богу, чем обязан был своей матушке - Алиеноре. Именно она питала глубокую и неугасимую страсть к таким развлечениям, пускай и женщиной была исключительно серьезной и умной. Именно его матушка научила его многому, в том числе и танцевать на приемах и балах, но ничего из того, что он знал не могло в точности описать движения де Сабле. Когда до принца дошло, что нет вовсе никакой системы в этом всем, а де Сабле просто подстраивает свои шаги и повороты под мелодию, он неуверенно, но старался начать делать тоже самое. По началу получалось не так изящно и красиво, как это было у графа Анжу, он путался в ногах, ругался сквозь зубы, хотя никогда ранее он не сталкивался с подобными проблемами. И все же принц упорно продолжал, постепенно отдаваясь ритму и собственным чувствам, преодолевая ту грань нормальности, что была предписана. Кажется следующей со своего места вскочила совсем ещё юная леди Халлатон, милейшая девушка с округлыми в силу возраста чертами лица, большими-большими голубыми глазами, длинными черными волосами сейчас скрытыми белым платком, повязанным на голове. Её изумрудное платье выгодно подчеркивало худенькую фигурку. Они с де Сабле были чем-то немного схожи, но Ричард мало придал тому значение, ибо не хотел разглядывать девушек, особенно, чужих жен. Тем временем Мария подхватила подол своего платья и принялась, подражая Роберу, пинать со стола всяческие принадлежности, преимущественно в сторону начавшего возмущаться мужа. Она все так же грациозно кружилась, подскакивала с ноги на ногу и, кажется, подпевала. В след за юной леди бароны, герцоги, графы и прочие поспешили подняться с мест и вскочить на стол, пока на нем не начали танцевать почти все присутствующие, за исключением злобно наблюдавшего за процессией лорда лестерширского Питера, архидьякона, стоявшего с ним рядом и ужасавшегося, ну и ещё парочки вассалов Ричарда Плантагенета. Сам же принц не заметил того, как с течением времени вокруг них двоих стало куда больше людей, все они толкались, пихали друг друга и огрызались самыми непристойными словами, но никто не смел мешать ему — сыну короля. Ричард уже уверенно вышагивал по столу в такт музыке, вся скованность и замешательство исчезли и теперь он лишь наслаждался всем происходящим вместе с де Сабле, но все же Плантагенет не решался на парный танец. Он невероятно боялся даже кончиками пальцев прикоснуться к тонкому и изящному стану Робера, да что там до его тела, принц боялся даже подхватить его руки, настолько хрупким сейчас казался ему граф Анжу... Плантагенету не раз доводилось наблюдать, как этот человек жестоко расправлялся с теми, кто переступил ему дорогу, с теми, кто посмел сказать в его сторону нечто, что могло его задеть, и Питер, безусловно, был следующим, то лишь вопрос времени. Только вот сейчас де Сабле был совсем иным, не неуязвимым для чужого клинка вечно холодным и отстраненным собой, а кем-то другим. Кем-то таким же, как сам Ричард. Но мысли его не дали закончиться, она так и оборвалась, когда внезапно его плеч коснулись чужие длинные пальцы. Вскоре принц утонул в аккуратных игривых прикосновениях к собственным рукам, ему было мало того и не хотелось совершенно отрываться от своего партнера по танцу, кружась с ним, держась за руки. Они танцевали и танцевали, кружились и смеялись, пели. Волосы Робера, всегда аккуратно покоящиеся на плечах, сейчас совершенно бессовестно растрепались, а лента слетела с них, но была ловко подхвачена самим её хозяином, но все же, несмотря на это все веселье, это был не он. Слишком сильно, остро стало вблизи чувствоваться напряжение чужого тела, так же, как чувствуется натянутая тетива пальцами того, кто никогда не держал в руках лук. Плантагенет хоть и был ужасно взбешен тем, что его так ловко провели вновь, но все же, скрепя зубами принял правила их странной и запутанной игры, и молча продолжил их танец. Робер сейчас был таким настоящим, таким естественным, но все это было уловкой, на которую он так охотно повелся. В общей какофонии звуков, пятен и чужих лиц они едва различали друг друга, потом Робер и не сразу заметил его престранное выражение лица. Тем не менее наглая улыбочка не сошла с бледного лица, становясь лишь шире. Так как дворяне были заняты бурной пляской и распитием остававшегося на столе вина да браги на них сейчас особенно никто не обращал внимания. Все лишь расслабленно наслаждались происходящим в обеденном зале. Они танцевали прислонив ладонь к ладони, делая медленные шаги навстречу и обратно, как только они вновь сошлись де Сабле соизволил произнести на грани слышимости, так, чтобы понял его только стоящий вплотную принц: — Просите о чем угодно, Ваше Высочество, — де Сабле говорил так, будто делал своему сюзерену одолжение. Будто бы он не должен был, как доблестный рыцарь и подданный принцу граф и так повиноваться его воле... Хотя, пожалуй, сколько бы сам себе Ричард не отрицал сей факт, то было одолжение. Так странно принимать их, когда ты наследник английского престола, а перед тобой граф, в чьем распоряжении лишь мелкий клочок земли, да и тот отдан монашескому ордену в каком-то смысле. Робер был невероятно нагл, до ужаса и трясущихся от гнева рук, за один только непозволительный тон его стоило бы казнить! Но Ричард не мог, не хотел. Он был слишком доволен вечером, он устал, пускай и к его радости примешивается горькое раздражение от того, что чертов де Сабле все равно его обманул. — Я Вам должен. — Я желаю видеть Вас в своих покоях, монсеньер де Сабле, — говорит он с толикой раздражения в голосе, которую Робер так же немедленно улавливает и тут же становится куда более спокойным и отрешенным, каким Плантагенет наблюдает его обычно. Извечная серьезность, что так Ричарду на самом деле нравится, пускай даже это лишь одно из множества его обличий, пускай даже не настоящее, но Ричарду оно нравится. Он не знает, зачем зовет его к себе, лишь поддается мимолетному порыву. И ему вовсе не стыдно пользоваться тем, что де Сабле не может ему отказать. — Не медлите, ибо это мой Вам приказ!

***

Просторная комната встретила их вечерней прохладой. Пришлось звать слуг, чтобы зажгли камин; теперь де Сабле, оперевшись плечом о дверной косяк, стоял неподвижно наблюдая за тем, как принц, удобно устроившись в своем кресле, украшенном утонченной резьбой по дереву, что складывалась из отдельных геометрических узоров цельный цветочный орнамент, сгребал все свои рукописи стихов. На их месте тут же расположилась шахматная доска с причудливыми фигурами. Играть тамплиерам было запрещено, но не сказать, чтобы то Робера больно заботило. Робера вообще не волновали чужие запреты, всегда он делала так, как ему приказывал делать его острый и расчетливый ум. Он избавился от людей, что намеревались ему навязать свою волю не для того, чтобы внимать чужим идиотским домыслам. По крайней мере, так говорил он сам, а уж насколько это правда Плантагенет судить не брался. Он все ещё был зол на де Сабле... Скорее даже чудовищно обижен. Не на, как он сам думал, новую изящную и тонкую ложь Робера, что смогла его так лихо провести, нет. Его гнев вызвало то, что они танцевали вместе, держась за руки, были так близко, что чувствовали дыхание друг друга собственной кожей, но оказалось, что де Сабле вовсе не было это приятно. Ричард млел от одного только лишь воспоминания об этом, ему хотелось ещё, ему так это понравилось, но это судя по всему это было противно де Сабле. Возможно и самого Ричарда он находил противным, но зачем тогда было вызывать его на танец? Плантагенет поднял свои карие глаза от стола, поправив алую мантию на плечах. Жестом он приказал Роберу приблизится и тот, легко и грациозно пройдя по каменным плитам пола, остановился у самого края стола. Граф де Сабле отвел назад руки, сцепив пальцы в замок, и просто стоял с нечитаемым выражением лица, смотрел при этом, не отрываясь, прямо на Ричарда. От одного этого странного взгляда холодных стальных глаз становилось жутко, кровь стыла в жилах, но Ричард смог это выдержать и даже не подать виду. Он не был трусом, о чем свидетельствовали его многие победы и желание рваться в бой, даже если противник сильнее, быстрее, умнее, но рядом с де Сабле все это будто бы меркло. Рядом с человеком, что с абсолютно пугающим хладнокровием относится ко всему происходящему вокруг него, не может быть никак иначе. Не сказать, чтобы он боялся Робера, скорее он боялся того, что де Сабле мог бы в нем разочароваться, он боялся увидеть в ледяной стали презрение и насмешку... И все же он гордо задирает подбородок, спрашивая у своего гостя: — Чего стоите, милорд? — принц пытается поумерить свой гнев, но это слабо помогает. От того, что он заставляет себя давиться желчью и раздражением, пожар внутри разгорается все сильнее. Трудно держать себя в руках, ведь так хочется начать выяснять отношения прям здесь. Он привык к общению на повышенных тонах со своими подданными, привык, что его боятся, потому уважают, привык, что можно раздавать оплеухи и браниться. Но с де Сабле он не мог так поступить; в последний момент, каждый раз, его будто что-то от того держало. По началу Ричард думал, что просто боится его гнева, боится, что рыцарь возьмется за свое оружие. Принц мысленно называл себя трусом, попрекал, пока не понял, что вовсе не страх заставляет его держаться... — Вы не приказали сесть, — спокойно, с выражением должного почтения произносит Робер, будто не он с этим самым принцем танцевал совсем недавно. Ричард просто не может, не должен на него злиться. Руки бессильно опускаются на стол и он, с горечью повержено глядит светлые глаза напротив. Он проиграл, да кому же проиграл? Проиграл жалкому графу из жалкого Анжу... Хотя, может не такому уж и жалкому, раз он смог заполучить самое ценное: его внимание. Он не мог отрицать того, что Робер был притягателен. Больше совершенно не мог. Но как сказать об этом ему? Он ведь монах, рыцарь, у него честь, кодекс, обеты. Какой ещё ответ на свои непозволительные и порочные чувства он хочет получить, кроме отказа? — Ваше Высочество... — Ну тогда садитесь, Ваша Светлость, — пренебрежительно взмахивает рукой Ричард, в глубине души надеясь, что никак не задел этим де Сабле. Тот, не выразив ни единого собственного чувства словом или жестом, никаких абсолютно мыслей по этому поводу тихо, садится напротив. Все же глядя на де Сабле, что отвернулся к окну, разглядывая там толи буран в темной ночи, толи ещё что ему одному ведомое и интересное, Ричард не мог отвертеться от мысли, что он уже простил. Не мог не простить. Пускай даже де Сабле не нравилось его присутствие, с этим ничего нельзя поделать, а уж держать на графа обиду по этому поводу было и вовсе себе дороже. Им стоило бы тогда просто хорошо провести время: поиграть в шахматы и поговорить по душам, как это обычно и происходило. — Изволите сыграть со мной? — Почему бы и нет. Игра прекрасно выбивает все дурное из мыслей. В любом деле для него важна безоговорочная победа, особенно приятна победа над сильным противником, коим и являлся Робер. Все же он был умен, как не крути, и не только лишь внешность его привлекала Ричарда. Партия продлилась достаточно долго, пока Ричард наконец не начал сдавать позиции. Он ожидал того, что сначала может проиграть, но стоит учиться на своих ошибках, а после не допускать их вновь, тогда и победа будет его. Но поражения всегда давались ему тяжело, в первую очередь он начинал злиться за себя, и то была игра с огнем, если вспомнить, как сильно он был сегодня разгневан на Робера. Но долго страдать не приходилось, ибо каждая новая партия все сильнее затягивала, с каждым новым поражением в нем все больше распалялось желание одержать верх. Робер же уже ко второму их разу уныло подпер ладонью голову и лениво передвигал по доске фигуры. Какая именно по счету это была попытка Плантагенета взять реванш, никто из них не мог бы вспомнить даже под самыми страшными пытками. Положение белых фигур на доске становилось все плачевнее с каждым его ходом, что бы он не делал, как бы не изворачивался в попытке обойти своего противника - все было тщетно, ибо фигура за фигурой исчезали его доски: пешки, кони и ферзи. И принц сосредоточенно глядел на доску, пытался обратить все свои мысли и знания в стратегии к ней, что получалось скверно, ведь о чем бы он не начинал думать, поток идей и образов в голове всегда возвращал его к одному: прекрасным холодным серым глазам, которые едва ли не начали видеться ему во сне. Было слишком печально, что даже в такой, хоть и мало-мальски ответственный момент он не мог должным образом сосредоточится должным образом на том, чем был занят только лишь потому, что напротив него был никто иной, как Робер де Сабле, юный граф Анжу. Подумать только, насколько был он скверным правителем, раз его спокойствие так легко пошатнуть может какой-то вассал. От того он тихо усмехнулся. — Halt sunt li pui e mult halt les arbres. Quatre perruns i ad luisant de marbre. Sur l'erbe verte li quens Rollant se pasmet. Uns Sarrazins tute veie l'esguardet... — видимо, настолько скучно стало ждать Роберу, что тот решил развлечь себя пеньем. Ричард резко поднял голову, глядя на своего противника удивленно, слегка восторженно. Все мысли будто бы молотом выбили из его головы, а чувство, что овладело им, тот странный жар и трепет, мешали ему хоть как-то пошевелиться и прервать де Сабле. Кощунственна была даже сама мысль о том, чтобы помешать такому. Мягкая мелодия, спокойная, но гнетущая и нежная французская речь, все это очаровало его с первых секунд. Граф выпрямился в спине, отвел от лица руку и, казалось, что совсем не обращал не его присутствие внимания. Длинные ресницы опущены, лицо его повернуло в сторону, а Плантагенет все не мог оторвать глаз от таких невероятных губ. Совершенно не понимая, что он делает, Ричард вскочил со своего места, его стул с грохотом упал, а он сам подался вперед так, что стол под ним со скрипом пошатнулся. Попадали со своих мест почти все шахматные фигуры, остались стоять лишь два короля, и черная пешка меж ними. Внезапно оборвались слова, голос де Сабле совершенно затих. Сам он отпрянул от чужих, протянутых в его сторону рук, вжался лопатками в спинку стула, совершенно позабыв о том, какая строка в его прекрасной песне шла следующей. Робер встревожено и ничего не понимающе смотрел стальными глазами снизу вверх на своего господина, боясь произнести хоть слово, и ладони его спешно закрыли губы, сомкнутые в грустном смятении и растерянности. Возможно, ему подумалось, что он сделал что-то не так, и он боялся гнева Плантагенета, что было совершенно на него не похоже, да и на что тут гневаться? Самому принцу более не оставалось ничего, кроме как опустить свои руки на стол и раздосадованно смерить взглядом чертовы шахматные фигуры. Робера таким довелось видеть впервые, и чем-то он страшно напоминал теперь испуганную дикую птицу. Стыд и необъяснимое чувство тревоги накатили на Ричарда, и тот тут же стал корить себя за столь непозволительную выходку. Они вели себя невероятно странно, и благо эта их минутная слабость была сокрыта от чужих глаз. На лице Робера отразилось нечто подобное боли и он, вздрогнув всем телом, рывком опустил свои ладони, вцепившись длинными бледными пальцами в подлокотники. Рвано выдохнув, он запрокинул голову и отвернулся в другую сторону, обнажив при том длинную шею, это зрелище было невыносимо прекрасно для Ричарда, но он спешно отвел взгляд и, боясь собственной порывистости и несдержанности, боясь напугать своего... А кем был ему де Сабле на самом деле? Он не мог ответить себе на этот вопрос с той же легкостью, с какой обычно это делал. Обо всех, кто был с ним рядом, у него сложилось определенное мнение: он знал, что чувствовал, когда рядом была его мать Алиенора; знал, что чувствовал, когда ссорился со своим братцем по очередному пустяку; знал, что чувствовал, развлекаясь с очередной девицей, но когда рядом появлялся де Сабле, он терялся, будто бы слепец среди множества узких и запутанных улочек какого-нибудь мрачного городка. Он не знал, что чувствует, чего хочет, как реагировать на самого де Сабле, на его действия, слова. Было ли это все очередной ложью? Стоило ли казнить его за то? Так можно было гадать вечно, до сумасшествия, гоняя себя по одному и тому же кругу вопросов и так не находя ответа. Внезапно в его голову стали возвращаться мысли, блеснуло осознание того, что вот оно: его мечта, казавшаяся ранее недостижимой теперь исполнена. Робер застигнут врасплох его внезапным порывом, и теперь он может наблюдать то, что ранее скрывалось за множеством щитов из притворства, лжи и самоконтроля. Теперь он может лицезреть де Сабле таким, какой он есть на самом деле, а он, болван, разглядывает свои же рукописи, цветастый ковер на полу с причудливыми узорами вышивки, металлические канделябры с горящими в них свечами, чертов огромный стол из темного дерева, к слову все, что только можно! Он распрямляется, устремляя взгляд карих глаз в сторону графа Анжу, и раздосадованно замечает, что пока Его Высочество соизволил обратить свое внимание на оконные решетки, Робер уже как ни в чем не бывало сидел с привычным спокойствием на лице, закинув одну ногу на другую. Между ними воцарилось весьма неловкое молчание, нарушаемое лишь беготней слуг за дверьми, треском горящих поленьев в камине и отчаянным воем вьюги за окном. — Рано или поздно мне придётся жениться... — вздохнул Ричард, вознамерившись нарушить более нестерпимое безмолвие хоть чем-то. И первым, что пришло ему в голову, была мысль о своей очередной помолвке, второй за его недолгую жизнь. На столе скорбным и унылым коротким обрывком, отдельно ото всех остальных бумаг лежало письмо, написанное рукой его юной невесты. Адель безусловно не была ему интересна, и он с самого первого дня не мог смотреть на неё иначе, чем на свое обязательство перед собственным отцом, страной и народом, живущим на его землях. Когда же он клялся в верности её отцу и давал собственное согласие на брак с французской принцессой, он не думал о том, что все в одночасье перевернется с ног на голову, и он не захочет больше даже видеть своей будущей супруги, стоять с ней рядом сейчас показалось бы ему ужасающим грехом, преступлением перед собственной совестью и чувствами, он не думал о том, что когда-нибудь в своей жизни он повстречает Робера де Сабле, и более ни одна девушка не будет ему так мила и желанна. Благо Генри-старший в последнее время совершенно не поднимал тему их бракосочетания, даже напротив, он не спешил с этим и к его девятнадцати годам Адель так и не стала ему женой, чем он безусловно огорчен не был. — Так тоскливо от этой мысли почему-то... Робер все ещё молчал, но теперь уже спокойно смотрел на Ричарда, как обычно, с толикой снисхождения в серебре глаз. — Ну что же, Ваше Высочество, я надеюсь, что кем бы не являлась эта прекрасная девушка, она будет вам мила... — конечно Робер знал, какие слухи ходят про французскую принцессу при дворе Плантагенета. Он со своей извечной осведомленностью по любому вопросу, о чем бы только его не спросили, и редкой для людей проницательностью просто не мог не знать о том, что отец Ричарда давно уж положил глаз на девицу. Да что там положил, об их многозначительных переглядках, томных вздохах друг по другу и казалось бы обыденных словах, которые, если слушать внимательно, если вдуматься в их истинный смысл, таили страстное желание, судачили все, кому было не лень говорить и у кого была на то возможность. Ричард ничего о том судить не мог, ибо лично не являлся свидетелем всего того, о чем ходили весьма мерзкие сплетни, но в глубине души он признавал себе без особых по тому поводу угрызений совести, что укорял отца за это. Самое ужасное, что можно преподнести любящему тебя человеку, чтобы навсегда ранить его самого и убить все то, что было некогда между вами - это измена. Совершив такое ты изменяешь не только лишь своему любимому или любимой, ты в первую очередь изменяешь самому себе, и это деяние станет гвоздем, одним из гвоздей, что ты забиваешь в крышку собственного гроба. — И грусть Вашу по такому поводу понять можно. Свадьба, хоть и есть ничто иное, как исключительно богоугодное дело, но все же, вы скрепляете себя узами с другим человеком, теряете часть своей свободы воли... Ничего с этим не поделаешь, и если Вы и Ваша многоуважаемая будущая супруга любите друг друга, то не думаю, что брак станет вашим тяжким бременем, мой господин. — А тебе мила твоя супруга, Робер? — слишком фамильярно, опустив весь тот с удушающе скучный бред, коим любили баловаться всевозможные святые отцы да епископы, и коим обязательно, с должным к его королевской персоне уважением, обязан был произносить Робер по общепринятым негласным правилам, мимо собственных ушей изрек Ричард. Его правда волновал этот вопрос более всего другого, и он пристально взглянул в глаза де Сабле. Свечи, камин, мягкий желтый свет исходящий от них придавал всему происходящему некоторой, как самому Плантагенету казалось, непристойной интимности, но он не сказать, чтобы был разочарован. Кажется, будто графа Анжу и взаправду его вопрос застал врасплох, при том он абсолютно проигнорировал неловко и без задней мысли слетевшее с чужих губ собственное имя, задумавшись и потупив глаза в пол. — Я не был с ней знаком столь долго, чтобы проникнуться к моей будущей жене теплыми чувствами, — он старается быть спокойным, отрешенным, каким обычно видит его Ричард на балах и ужинах, каким он обычно предстает перед людьми. Но Плантагенет слишком хорошо осознал: начало положено. Это его шанс хоть на несколько шажков приблизится к тому, чего он хочет. Такой шанс обычно не упускают, напротив, за него хватаются обеими руками и держат, что есть сил, лишь бы только оставить при себе. Лишь бы только воплотить планы с в самые настоящие действия. — Я бежал с помолвки, мой господин. — И что же тебя смутило в тот день? — Ричард не может сдержать своей горькой ухмылки и ехидства. —Так не понравилась девица, м? Ужасен и нелеп был её вид, или тебе пообещали слишком малое приданное? — Вовсе нет, Ваше Высочество, не сама девица в том виновата, — он принимается за старую-добрую проповедь, но в отличии от наседающих матушки и отца слова его звучат для Ричарда не тяжелым грузом. Робер не твердит ему о долге, не ставит примеров, не убеждает в своей правоте даже, он просто охотно делится своими мыслями. — Мне не понравилась судьба стать, как и мой отец, мелким дворянином. Всю свою жизнь быть запертым в родовом поместье, не имея возможности повидать что-то, кроме собственного подворья и самых ближних окрестностей. Мне не понравилась та судьба, где я вынужден буду решать мелкие, не стоящие слов, сказанных в порыве ярости, споры. Мне не понравилась та жизнь, которая была предречена с самого рождения, мне не понравились те пороки, домыслы и грязь, что я должен был унаследовать, мне не понравилась та ноша, которую я был обречен бы волочить на себе до самого конца... И я изменил свою судьбу, в угоду моей воле. — Заманчиво вершить свою судьбу собственными руками, — Робер всегда искренен, когда говорит о своей доле и выборе. В проповедниках это и подкупает простой народ — искренность. За Петром Пустынником пошли не потому, что он раздавал золото или превращал воду в вино, за ним шли потому, что речи его отражали истинный смысл его убеждений и страсть. Но иногда случается так, что красивые слова скрывают за собой грязную, страшную правду, копья и мечи сарацинов. — Но не считаешь ли ты безответственным то, что оставил поместье? А как же твои мать и отец, что они на то тебе сказали? Я могу представить их ужасающий гнев... — Матушка долго на меня за то злилась, это правда, — со скучающим видом соглашается граф. — Она пыталась писать мне письма, когда я ушел, пыталась достучаться до меня, сказать, что я поступаю неправильно, вот только слова её не имели для меня никакого особенного значения. Она хотела вернуть меня, вот только все её попытки был обречены на провал. Я ни за что, никогда более не вернусь туда. — А твой отец, как же он? — задумчиво спрашивает у него Ричард, и Робер едва заметно хмурится, отводя свой взгляд в сторону. — А мой отец, на тот момент, уж как три года лежал в могиле, Ваше Высочество, — он проговаривает это быстро, не так, как должно, со скорбью и слезами. — Он в силу физического состояния своего не мог более мне ничего предъявить. — Мои соболезнования тебе, Робер, да упокоит Господь его душу, — Ричарду не впервой приносить соболезнования и скорбеть на публику, он уж знает, как делать это правильно и давненько к тому приноровился, но все же Робер от чего-то слегка кривится, отводя взгляд на висящие позади принца гобелены - алое знамя с вшитым на нем золотым львом. — И прошу тебя, давай обойдемся без титулов, просто зови меня по имени, ведь здесь только ты и я, нам нет нужды во всем этом показушном уважении... — Конечно, если тебе так будет угодно, я готов называть тебя так, как попросишь... — де Сабле покорно соглашается, но тут же продолжает говорить. — И ещё, Ричард, прошу меня простить за то, но он уж точно твоих сожалений не стоит. — И чего же так, мой дорогой друг, он тебя чем обидел? — Робер злопамятен, это знает весь дворец, от королевской свиты и до убирающихся в кладовках поварих, в надежде отыскать там нужную приправу для бульона. — Ну, можно выразиться и так, ежели тебе угодно... — граф вздыхает, слишком нервозно потирая пальцами запястья. — А чем же он посмел тебя так ранить, что ты даже соболезнования о его кончине принимать отказываешься, а, Робер? — принцу слишком интересно знать теперь причину такого беспокойства. Робер хоть и не прощал людей, поскольку, судя по всему, делать этого совсем не умел, но никогда не показывал своего гнева так открыто. — Прости, но я тебе на то не отвечу, — руки он тут же убирает под стол и все таким же холодным взглядом одаривает Ричарда. — Это приказ приказ сына короля! — Ричарду надоело играть; кулаки ударяются о поверхность стола, юному принцу не достает выдержки на такие долгие разговоры, и немедленно он продолжает требовать ответа. — Сейчас же говори, а если не сподобишься мне ответить, так я тебя на площади городской повешу! — Вешай, но я ничего тебе не скажу, — решительно чеканит Робер. — Ты так смел, перечишь моим приказам, противишься моей воле, да кто ты такой, чтобы отказывать мне? Кто ты такой, чтобы я молил тебя о том, что ты и так должен делать, ибо ты мой вассал, у тебя не должно быть от меня секретов! Слишком красноречивое молчание служит ему ответом. Слуги и бароны бегут в страхе, пищат что-то о пощаде, словно бы крысы, Ричард упивается их мольбами и воплями... Робер же напротив: не отводит своего взгляда, гордо расправив плечи просто ждет, чего ждет, известно лишь только ему самому и Богу, который сегодня покровительствует юному графу из Анжу. — И все же, какие у тебя красивые глаза... — вздыхает он чувственно и с толикой нежности в голосе. — Серые, холодные, словно бы две льдинки. Они прекрасны, в самом деле. И взгляд у тебя пронзительный, все же... — Спасибо, — он шепчет, и что-то в груди Ричарда тут же сжимается от этого. Стоит только его имени слететь с чужих тонких губ, как юный принц понимает, что злиться более вовсе и не может. — Ричард. — Черт с тобой, живи. Только вот не понимаю я, откуда в тебе столько упрямства и на кой оно нужно? Скажи мне, зачем ты устроил все это в обеденном зале, танцевал ты со мной зачем? — Я хотел досадить лорду Халлатону, Ричард, — мечтательно произносит он откидывая голову и прикрывая глаза. — Это было великолепной местью, видел бы ты его лицо... — Только и всего? Ты этим танцем всего лишь хотел разозлить какого-то зазнавшегося феодала?! — Что ты, конечно нет, иначе бы я выбрал его жену... — он словно бы собирается с мыслями несколько секунд. — Я давно хотел станцевать с тобой, не знал даже, как бы и пригласить, а тут вот повод подвернулся. Решил совместить приятное с полезным. Ричард вздохнул, как же чертовски сложно было с этим французом, своенравным и пугающе властным над ним и его сердцем. Теперь уж глупо было бы ту абсолютную его власть над собою отрицать, поскольку он сам её же ему и продемонстрировал парой секунд ранее, отступив от своих собственных слов. Как бы он не зазнавался, не кичился, все шло к одному: руки его не поднимется казнить Робера, не то, что его руки, он не даст более никому другому такой возможности. Принц лишь тихо упер локти в колени, да скорбно опустил на ладонь голову. Он проиграл, Робер вышел из всего этого победителем. Так было всегда, так будет всегда, он не в силах на то повлиять, ибо сам того не осознавая он поддастся там, где Роберу не хватит сил ему противостоять. Увы, он обречен любить, он обречен любить этого прекрасного мужчину, графа Анжу, он обречен зависеть и умолять о том, чтобы тот никуда не уходил. Он был прекрасен, прекрасен во всем, слишком для самого Ричарда, и сколь бы ни было велико его страшное самолюбие, оно никогда не поглотит того чувства стыда и неправильности, что испытывает он сейчас. Ему просто не верится что кто-то подобный Роберу, что кто-то сродни прекрасным и одновременно непостижимо мудрым, жестоким ветхозаветным ангелам способен ответить на его чувства. Да и нужно ли то де Сабле? Он сам кузнец своей судьбы, никому не уступит бразды правления даже под страхом собственной мучительной смерти, у него планы, амбиции, ему словно бы совсем нет дела до мирского... — Что же, я не повинуюсь твоей воле, я противлюсь твоим словам, — на манящих, таких чудесных губах растянута лукавая улыбка. Голос торжественен, вместе с тем глубок и мелодичен, он празднует собственную победу не стесняясь чувств пораженного. И чего ему стесняться: он идеал во плоти, самое греховное, постыдное, но вместе с тем яркое желание принца. Роберу не грозит его гнев, ему не грозит немилость, ему ничего уж более не грозит. И он, понимая то, ликует. Пускай ликует, ибо Плантагенет не находит в себе сил прервать его радости. Но куда страшнее то, что он не находит на то желания. Он не зол, ему не стыдно за проигрыш, но он отчаянно боится, больше собственной кончины боится отказа. — Но могу ли я как-либо загладить свою вину перед тобой? Если же да, то как? Он не ожидал того услышать, совершенно точно нет. И все же он видит лихорадочный и страстный блеск в чужих глазах, ни единой секунды не думая над собственным ответом тут же изрекает: — Будь я на твоем месте, я бы встал... — говорит он шепотом, и де Сабле повинуется, медленно ставя на пол обе ноги и грациозно поднимаясь, поправляя одежду. — ... снял бы тунику, — на холодный пол летит черная ткань с синим язычком пояса; Робер выражает собственное полное подчинение, невероятное для него. Он легко убрал волосы, с плеч и Ричард невольно сглотнул. — Теперь штаны... — и те так же падают месте с туникой; граф оставляет на том же месте и собственные сапоги, подходя к принцу в одной белой рубахе. Голова идет кругом. Тело де Сабле просто прекрасно, а особенно - бледная кожа с редкими голубыми проблесками вен. Он хорошо сложен, но очень уж худой, по сравнению с самим же Плантагенетом. У него длинные прекрасные ноги, и так же длинные руки. И он в нерешительности или даже скорее ожидании замирает перед Ричардом, ловя его жадный взгляд на собственных скрытых рубахой бедрах, озорно хихикая. Как же тянет сдернуть с него эту чертову белую ткань и взглянуть на то, что таится под ней, но его опять что-то держит. Ричард жмурится, проклинает свою нерешительность и самого себя, осторожно проводя самыми кончиками пальцев по бедрам, едва-едва касаясь кромки ткани и с желанием заглядывая в стальные глаза, где он видит такое же ответное вожделение. — Я люблю тебя, — выдыхает Ричард умоляюще, овивая сильными руками торс графа Анжу и притягивая его ближе к себе. Его лоб касается низа плоского живота Робера, а после в волосах оказываются чужие проворные длинные пальцы. Даже такое простое касание кажется ему пугающе греховным, настолько, что они никогда не замолят того. Никогда более не отмоются. — Боже мой, как я тебя люблю... — И я тебя, — нежно и чутко, больно уж ласково произносит Робер, легко отстраняя голову Плантагенета от себя. Он сдергивает со своего тела последнее, что на нем было из одежды, оставаясь полностью нагим, вверяя себя в чужие руки без малейших сомнений, без колебаний. Ричард не может сдержать собственного восхищения его несгибаемой волей, но более всего сейчас он очарован фигурой. Она юношеская, острая, как и подобает мужчине, но все же такая изящная, и хочется касаться вновь и вновь груди, живота... А ниже он взглянуть не успевает, ибо его голову вздергивают, пальцы де Сабле уверенно держат его за поросший рыжей щетиной подбородок. На лице его милого любовника все ещё сияет улыбка, но теперь уж мягкая, какой одаривают самых близких и самых родных на свете людей. — И я весь твой. Его глаза, ох, вот теперь его светлые, словно бы такие далекие и мягкие облака, глаза выражают такую искреннюю ничем не затменную, идеальную во всех смысла и чистую любовь, и это зрелище настолько чудесно, настолько долгожданно, что он едва может сдерживать себя от того, чтобы набросится на абсолютно обнаженного де Сабле, осыпая его плечи и шею остервенелыми поцелуями. В его глазах Ричард теперь видит мир, свой мир. Он разгадал все, что таил от него граф Робер, он добрался до истинны, разбив один за одним все те ложные облики, кои перед ним прочным рядом щитов выстроил рыцарь Робер, и сейчас ему вовсе не кажется, будто обжечь руки о его холодное сердце, сокрытое за клеткой реберных костей такая уж великая и пугающая цена за все то, что он ощущает, смотря на Робера такого, каким он может быть только лишь рядом с ним. Смотря на ангела Робера, на его самое желанное поражение. Но вместе с тем ко всему этому примешивается чувство отвращения к самому себе: да как он может запятнать своей мерзкой и греховной похотью монаха, человека, чья жизнь отдана целиком и полностью Богу и никому другому кроме Всевышнего не может принадлежать в полной мере. Он знает, что его поступок обязательно низвергнет его в Ад, но гиена огненная не страшит его так сильно, как возможность повредить де Сабле, сбить его с истинного пути. Это так заманчиво, он уже полон предвкушения предстоящего соития, но он не может даже оглядеть Робера в полной мере, насладиться всем тем, что было так любовно ему предоставлено. Плантагенету кажется это порочным, и ладно падет он сам, но вместе с собой он утянет это прекрасное существо, вместе с собой он заставит его страдать за удовлетворение греховного желания. Черные длинные локоны ложатся волнами на худые плечи, Ричард даже ненароком ловит себя на зависти таким явно выдающимся ключицам, длинной шее и аккуратной груди. У де Сабле острые локти, тонкие запястья, подобные девичьим, и он убирает руку от лица принца, который раздосадованно что-то ему бормочет. Рыцарь очень осторожно берет его ладони в свои и тянет ближе, Ричард, словно бы безвольная кукла повинуется, встав на нетвердые ноги он, слегка пошатнувшись, приходит в себя. Робер заметно выше его, но сильно худее, руки сами собой опускаются на узкую по мужским меркам талию, пока граф устраивает свои на его широких плечах, осторожно подаваясь вперед, словно бы боясь сделать что-то не так. Их губы соприкасаются, так невинно и так чувственно, губы и больше ничего другого. Ричард утопает в этом трогательном моменте, даже не замечая, как с него слетает мантия, кафтан, он не замечает, но поддается, давая развязать ремни штанов и сбрасывает их вместе с сапогами. Они отрываются друг от друга с грустью, чтобы сделать вдох, и он не узнает Робра. Кто этот юноша перед ним, в чьих глазах так открыто плещется желание? Кто этот юноша, что не прячет более от него свои искренние чувства? Если бы кому другому сказали, что это граф из Анжу, в лицо рассмеялись бы и не поверили. Но Ричард верит, верит и ждет. На несколько секунд ему думается, будто это очередная уловка, обман, но все растворяется, когда Робер целомудренно и быстро касается его лба мягкими губами. На Плантагенете только исподняя рубаха, ступать босиком по холодному каменному полу неприятно, но это можно вытерпеть, как можно вытерпеть и ожидание, которое заканчивается в тот самый момент, как де Сабле плавно опускается на постель, с гордо расправленными плечами, прямой как струна спиной, и Ричарду хочется писать стихи в его честь, описать в балладах все великолепие, что довелось созерцать ему сейчас. Робер поочередно целует костяшки его правой ладони, кажется, клянется в вечной верности, страстно заглядывая в его глаза. Затем медленно отползает чуть дальше, Ричард не понимает намека ровно до тех пор, пока уставший ждать рыцарь не разводит свои ноги чуть шире, давая ему свое разрешение, приглашая присоединиться к нему. Ричард не отказывает, пристально оглядывая его возбужденный и достаточно крупный член, и сам садится на постели. Более не осталось никаких сомнений: они оба тем наслаждаются. Щиколотки у Робера тоже тонкие, на одной из них странной формы длинный рваный шрам, что опоясывает её от от стопы и тянется выше к голени. Он не удерживается, на этот раз прикасаясь пальцами к его основанию, обводя полностью по розовому контуру, и Робер не препятствует тому никак, но глаза стыдливо отводит. Должно быть эта отметина на его теле напоминает ему что-то, что рассудок пытается отчаянно вытеснить, стереть, или на крайний случай спрятать. Ричард хочет спросить, кто, но ответа он все равно не получит, и он то прекрасно понимает. А если бы он все же узнал, он обскакал бы все королевство, поднял свою армию и пошел бы в поход на того, кто сделал это с де Сабле, пускай это даже такая странная мелочь, но он за это готов убить. — У тебя есть масло? — звучит столь внезапно, что он боязливо одергивает руку, будто ошпарившись, и с немым вопросом глядит на Робера. Признать честно, до того у Ричарда совсем не было мужчин, ибо своего влечения он ранее ни к одному из них не осознавал и не чувствовал, и потому он совершенно не знал, что им сейчас делать и почему де Сале просит у него масло. Видя его непонимание и замешательство, граф Анжу поспешил объясниться. — У меня был некоторый опыт в подобных утехах, и нам понадобится масло, если ты не хочешь мне навредить... — Не хочу! — решительно заявляет принц, поднимаясь с постели рывком. Кажется, или матушка, или кто-то из её фрейлин передали ему маленький сосуд из темного стекла с маслом совершенно недавно. Пахло оно, конечно, приятно, чем-то вроде того же жасмина, да вот только самому Плантагенету оно не сказать, чтобы больно запало в душу. Да и использовать его как-то повода не было. А для чего оно вообще и надобно ему было? Кажется, даже сама матушка, готовя ему такой подарок, не задалась тем вопросом, потому склянка отправилась в направлении... А уж в каком направлении он не помнил. Как бы о том он не пытался вернуть себе память, все никак у него-то не получалось. Кто же знал, что оно ему так пригодится вот именно сейчас?! А меж тем де Сабле молча наблюдал за его метаниями из угла в угол, терпеливо и спокойно, никак не показывая собственного недовольства ожиданием. Или стараясь его не показывать. В любом случае, стоило бы поторопиться, ибо Ричард хоть с мужчиной в постели не был ни единого разу, но вот женщины были частыми гостьями в его покоях, и он знал, что малейшее промедление непозволительно. Досада едва не рвала его на куски, когда он принялся за поиски. В прикроватных тумбах не было ничего полезного, лишь какое-то барахло, невесть откуда там взявшееся, под самой кроватью тоже не нашлось ничего. Робер привстал, оперевшись на выпрямленные руки и словно бы ворон лениво, но больно внимательно наблюдал за хождениями принца по комнате, из угла в угол. Не нашлось искомой бутылочки и на его собственном столе, который он осматривал раза три, и в сундуке с одеждами да оружием, даже на старых книжных полках не было ничего стоящего или хотя бы похожего на то, что он искал. Робер, поежившись от холода, подгреб под себя ноги. Лишь когда он уже, совершенно отчаявшись, подошел к рабочему столу в четвертый раз принялся перебирать листы собственных рукописей, оттуда выпал так нужный ему пузырек с маслом. Мысленно улыбнувшись и спокойно вздохнув, он, помолившись, чтобы все прошло так, как ему нужно, вернулся к начавшему скучать на постели де Сабле. Тот развел ноги шире, дабы принц занял удобное место меж ними. Он откинулся на постели полностью расслабившись, и смоляные кудри разметались по простыням и подушкам, сталь глаз с нескрываемым ничем желанием, с откровенной страстью блестела из-под угольно-черных ресниц. Он принял из рук принца пузырек и, обхватив горлышко того большим, и указательным пальцами с тихим хлопком достал из него деревянную пробку. На несколько секунд он поднял на Плантагенета глаза, лишь чтобы заметить то, как он пристально глядел на руки самого графа. — Ты разрешишь мне... — вопрос заканчивать не требуется, ибо Робер и так все прекрасно понимает. Ричард никогда не имел дела с мужчиной в постели, не знал он и как правильнее всего ласкать мужское тело, но был полон любопытства. Принц хотел узнать, хотел пробовать, учитсья. Несколько секунд де Сабле требуется на раздумья, он слегка хмурится и мечется взглядом по постели, а после - молча и грациозно переворачивается на живот и приподнимается, садясь разведя колени в стороны, проливая на собственные пальцы сладко пахнущее масло. Они потом ещё неделю от него отмываться будут, но это того определенно стоит. — Нет, — коротко отвечает де Сабле заведя руку за спину, прислонив её тыльной стороной ладони к пояснице, чтобы меньше пачкать простыни. Все же он опытнее и наверняка знает, как лучше поступить. Не сказать, чтобы Ричард испытывал особенную ревность к тем, от кого де Сабле того опыта набирался... Но да, он испытывает, и только лишь его нога ступит за порог этой спальни он казнит всех тех, кто касался его тела. И пускай его уже касались, пускай Робер вовсе не соблюдал целибат, что Ричард прекрасно понял из его достаточно откровенного признания, произнесенного ранее, Ричард все же считал его более чем невинным. Это странно? Да. Это иррационально и противоречит истине? Определенно. Но, смотря на такое прекрасное тело, он не может думать иначе. Зная теперь искренне любящего Робера, чувственного и спонтанно оказавшегося таким трепетным, Ричард не может позволить себе думать иначе. Не может позволить, так как отвечает столь же искренней любовью ему. — Просто сиди и наслаждайся зрелищем, можешь трогать, но не мешай мне... Спина у Робера ровная, острые выпирающие лопатки скрыты длинными черными волосами, и Ричард касается их в первую очередь, накручивает на пальцы мягкие пряди. От Робера сильно пахнет церковным ладаном, но не сказать, чтобы Ричарду тот запах не нравился, но к нему примешивается и едва уловимый, но все же запах каких-то лесных ягод. Граф чуть выгибается в пояснице для собственного удобства, и принц не удержался от того, чтобы провести с нажимом пальцами вдоль по позвоночнику, заметив, как под его руками вздрогнул и задержал дыхание Робер. Вместе с тем, он ввел в себя один палец, и Ричард стал наблюдать за тем, как он неспешно, со всей осторожностью растягивает себя. До его слуха доносится рваный вздох боли, и он спешит утешить любовника, убрав его волосы и целуя спину и шею. Робер откидывает голову на так вовремя подставленное плече Плантагенета, блаженно жмурится, едва только губы принца касаются с нежностью его щеки. Что-то выдыхает на французском и, отпрянув, принимается за растяжку дальше. Бедра у него чуть шире простых мальчишеских; сам Плантагенет же не может оторвать взгляда от округлых мягких и упругих ягодиц, пока де Сабле вводил в себя с тихим стонами и вздохами один за одним длинные пальцы, с тихим шипением и ругательствами сквозь зубы. И все же фигура его была невероятной, к ней хотелось прикасаться, гладить, целовать, но пока Ричард не мог себе позволить ничего из этого, не желая мешать своему любовнику. И когда его терпение начало стремительно угасать, де Сабле медленно достал пальцы и, более не заботясь о простынях, уложил собственную руку на одну из подушек, а после и лег сам. И тут Ричард застыл. Казалось бы: пути назад более нет, он не может так просто взять, встать с ложа, развернуться и выйти прочь за двери, хлопнув ими в бешенстве. Он и не хочет так делать, но он не может решиться, никак не может решиться на все это... Если уж Бог прогневается на него самого он готов то терпеть, он готов понести любые наказания за то, что ему отчаянно хочется сделать. Но ведь гнев Божий нашлет он своим поступком не только на себя, а ещё и на де Сабле. Пускай до того он все же был с мужчинами, но это ведь совсем иное... Когда ты видишь, как один человек убивает другого ты ужасаешься, кричишь о неправильности, но когда впервые убиваешь сам... Когда впервые убиваешь сам, в твоих жилах от невероятного ужаса стынет кровь, и тут так же, только убивает он не человека, убивает он его святость. Его руки в нерешительности проходятся от ребер до самой задницы де Сабле, но он все же не решается. — И чего же ты ждешь? — спросил граф, привстав на локтях и повернувшись к Плантагенету лицом. Робер легким и непринужденным жестом убрал с лица волосы, перекинув их за одно плече, чтобы черные кудри ему не мешались. Он так соблазнителен, так великолепен... Боже, ну хоть бы он не подумал, будто Ричард не хочет его. Хочет, ещё как хочет, за несколько минут проведенных с ним в одной посели он готов отдать все то, что у него было: замок, Аквитанию, свои победы - пусть заберут все, лишь бы он мог быть рядом с графом. Такие громкие слова, но иных просто не находится. Все было бы куда проще, будь он обычным крестьянином. Все было бы проще и куда сложнее одновременно... Ричард смеряет внимательным взглядом чужие ягодицы, он так близко, ещё немного и получит желаемое... Но нет, он не может. Просто не может и все тут. Робер устраивается на ложе удобнее, ерзает, отворачиваясь дабы не смущать Его Высочество собственным ждущим пристальным взглядом. Все то, что Ричард лицезрел ранее, все то, что ему довелось видеть сейчас, заставило его член едва ли не колом стоять, явно выделяясь из-под белой рубашки, все ещё на нем находящейся. И пускай ему очень до сумасшествия хотелось, решительности то ему особенной не добавило. Принц примерно представляет себе, что от него требуется, но не может сделать последний требующийся от него самого шаг. — Робер, — он жалобно обратился к спокойному и очень сосредоточенному сейчас тамплиеру, что не отвлекаясь внимал каждому его слову. Он опустил в отчаянии голову куда-то между острых лопаток де Сабле, от досады простонав. Он был зол на себя за такую нерешительность. Это на него не похоже, будто бы он и сам сейчас уподобился Роберу, будто бы и сам сейчас стал другим человеком. Он брал замки штурмом, он поднимал восстание против собственного отца, он разил мечем без устали баронов, что ему воспротивились, но граф Анжу будто бы что-то в нем сломал, что-то этакое с ним сделал, после чего само его сознание полностью перевернулось. И все же при том, что он вел себя сейчас как распоследний трус и слюнтяй его не оттолкнули, слова дурного не сказали. Его просто слушали. — Робер, я не могу... — Ложись, — короткий тихий вздох; под его лбом поднимается и вновь опускается грудная клетка. Робер знает решение проблемы, о, безусловно, он знает. Он будто бы знает все в этом мире, а если уж не все, то куда больше самого Ричарда точно. А потому граф решительно, но медленно и аккуратно поднимается, уступая собственное место принцу, и садится на край кровати, скрестив щиколотки, принимается что-то искать в простынях. Ричард молча подчиняется, растягивается по постели без излишних сейчас возражений и прикипает взглядом к тому месту, где спина утрачивает свое благородное название. Робер достает из-под подушек черный пузырек, Ричард невесомо устраивает свою ладонь на его боку, тут же получая прикосновение холодных длинных пальцев к его собственным и они их сплетают, прижимая друг к другу ладони. Рыцарь оборачивается через плече, нежно и трепетно оглядывает его всего: с головы до ног, а после укладывает руку принца на подушки, рядом с его головой. А после же он наклоняется, опираясь локтем о ложе у груди Плантагенета, целует его в весок, совсем невинно, от чего становится ещё более тошно и стыдно за свою похоть. Но Ричард не может его прервать и соврет, если скажет, будто ему противно. Пока он лежит и пялится в потолок, а его мысли обращены только лишь к тому, что он испугался собственного возбуждения, что само по себе ещё более постыдно, чем происходящее между ними действо, он совершенно не замечает возни Робера вокруг себя. Он возвращается к своему любовнику лишь только тогда, когда тот легко и непринужденно перекидывает через его торс ногу, устроившись у него на животе с широко разведенными бедрами. Сердце трепещет в предвкушении того, что де Сабле собирается сделать, и Ричард, полностью доверяя, отдается ему в его умелые руки, которые сейчас беззастенчиво смазывают маслом с мягким цветочным запахом член принца. Робер ласкает его нарочито медленно, добиваясь лишь хриплых вдохов и выдохов, на самой грани удовольствия. И все же рука у него не горячая совсем, даже не теплая, что по началу заставляет шипеть и дергаться, но Ричард удерживает себя от того, в целом ему даже нравится такой странный контраст. Все теряет свой смысл, отходит на второй план и будет неизменно там оставаться, пока они оба не закончат, пока Ричард не преодолеет свой невероятный стыд. Войди в его покои сейчас хоть сам король его собственный отец, он наверняка послал бы того к чертовой матери и ни о чем бы не пожалел. Теперь он меньше стесняется смотреть, чувство скованности не пропало до конца, но ему значительно легче. Он неспешно обводит взглядом, а следом и руками светлую грудь, подтянутый живот и сжимает собственные ладони на аккуратных сильных бедрах. Он знал: Робер прекрасный наездник, да что уж знал, сам-то не один раз наблюдал это воочию, как тот ловко управляется с лошадьми и сидит в седле, будто его всю его жизнь тому учили, будто только для того он был предназначен. У него определенно был к тому талант, и Ричард вообразить не мог, даже если он очень захотел бы это сделать, что он сейчас испытает, когда де Сабле начнет. Пока он устроил свои ладони на коленях Робера, тот уперся одной рукой о грудь Ричарда для того, чтобы у него была опора, а затем приподнял над телом Плантагенета бедра и, придерживая второй рукой его член, начал плавно на него опускаться. Они достаточно звучно и слишком громко простонали в унисон; когда головка члена оказалась внутри, Робер зажмурился и запрокинул голову. Он тяжело дышал, но продолжал плавно садиться, пока не припечатал свои ягодицы к паху Ричарда, слегка поерзав с тихими всхлипами. Где-то в глубине души, на задворках сознания Ричард понимал: им совершенно нельзя шуметь. Им нельзя привлекать к себе излишнего внимания, ибо он наследник королевского престола, не первый в очереди, но наследник, а Робер вообще рыцарь из монашеского ордена со своими строгими правилами и запретами. Все, что ждет их, в лучшем случае, - петля, которой он сегодня вечером угрожал де Сабле, но это только лишь если повезет... Правда сейчас обо всем этом думать сил не было, вообще думать было слишком сложно, когда де Сабле был полностью на нем, такой странно горячий, страстный, что Ричард не мог отказать себе в удовольствии во время его минутной заминки сжать чуть округлые бедра, достаточно мягкие в расслабленном состоянии. Робер оперся уже обеими руками о его широкую грудь, вознамерившись начать движения, и Плантагенет невероятно нежным жестом убрал с его лица длинную черную, словно вороньи крылья, прядь. У Робера слезились глаза, но Ричард мог только лишь устроить свою ладонь на его правой щеке, смахнув большим пальцем прозрачную каплю, ибо де Сабле бы ни за что не отдал контроль в его руки. По крайней мере, сейчас. Губы тамплиера растянулись в улыбке, слабой, но искренней, и Ричард невольно расплылся в ответной тому, мягкой и ободряющей. Робер, делая над собой усилие, начал двигаться, медленно поднимаясь и насаживаясь обратно, но Ричард, видя, что тому все ещё тяжело, торопить не стал. Он чуть приподнялся над постелью, и впился собственными губами в чужие тонкие губы, ловя протяжные стоны и всхлипы. Ладони свои Робер переместил ему за шею, чуть ускоряясь. Мир сузился до отнюдь не скромных покоев Ричарда Плантагенета, где он проводил самую лучшую ночь в своей жизни в компании тамплиера по имени Робер де Сабле. Им было невероятно жарко, хоть за окном разверзлась страшная буря, мечущая снег о толстые замковые стены. Робер впился короткими ногтями в его спину - точно останутся алые полосы, но Ричарду на то было наплевать, главное, чтобы они оба наслаждались этим. И он наслаждался, более чем когда либо. Он понял, что все утехи, любое вино, невероятно красивые и знающие толк в любви женщины, торжественные и пышные пиры, рыцарские турниры, даже лихой азарт боя, более ничто не сможет заменить ему это наслаждение, которое сейчас они делили на двоих. Более ничто в этой бренной жизни... Во всех последующих не способно заменить ему это удовольствие. Они перекатываются, и Робер оказывается снизу, жмурится и шипит, шепчет проклятия, непонятно, правда, кого проклинает, но это сейчас их не тревожит. Зарывается руками в медные кудри принца, с силой тянет их на себя, молит о продолжении ласк, лихорадочно бредя, упрашивает, хочет больше. Отчаянно жаждет, и Ричард не в праве отказать. Он раздвигает ноги рыцаря шире, так, чтобы обоим было удобно, и задает уверенный быстрый темп. Робер выгибается, стонет совершенно без задней мысли, и приходится глушить его крики ладонью, чтобы не выдать их для всех. Ричарду хотелось бы любить его и на публике, он рад бы был, если бы ему дозволено было так делать, но нужно держать лицо перед подданными, семьей, и как бы он не хотел пройти путь вместе до алтаря, ему приходиться скрывать все это от посторонних глаз. Люди несправедливы, люди мелочны, прав был де Сабле, когда не стал подчиняться прихотям своего отца. Но он мог бежать, он ведь не принц, не наследник целой страны. Пускай он навлек на семью позор, но ему плевать, ведь со своей семьей он не был близок, но Ричард... Его мать была для него всем, она воспитала его, она дала ему все то, что он нынче имел, и он не мог бы с ней так поступить. Ни за что и никогда, как он думал ранее. Робер пытается не кричать во весь голос от испытываемого удовольствия, не реагировать так на его уверенные глубокие толчки, по нему видно, что он отчаянно ищет остатки самоконтроля, даже будучи не в силах собрать их воедино. Ричард влюблен. Он влюблен в де Сабле, будто бы заново, смотря на все происходящее между ними ему хочется только лишь быть с ним рядом. Они кусают друг друга, целуют, оставляя лиловые отметены на коже. Теперь уж стоит носить закрытую одежду, пока они совсем не сойдут, благо холод и непогода им позволят не выделяться из всех. И все же Ричард бесконечно его любит, и думает лишь об этом, когда они оба с протяжными хриплыми, но тихими стонами заканчивают. Он валится на кровать рядом с де Сабле без сил, пытаясь отдышаться, прийти в себя. Робер так же тяжело дышит совсем рядом. Мысли путаются, за окном яркой алой полосой на горизонте выдает себя рассвет. — Это было великолепно, — совсем охрипше произносит Робер, когда возвращает себе ясность сознания. Ричард победно улыбается, глядя на гобелены с фамильным гербом Плантагенетов на стенах. — Мой король... — Робе-ер, ты забываешься, — принц хмыкает, и они синхронно поворачивают другу к другу свои лица. Робер невероятно доволен, абсолютно нагой и растянувшийся расслабленно по постели - самая давняя, скрытая от чужих глаз и ушей мечта Ричарда. — Я ведь не король. — Ты им будешь! — слишком серьезно отвечает ему де Сабле. — Это ещё с чего вдруг? — принц садится на постели, комкает неловко простыни и отпихивает их от себя подальше. — Такова моя воля... — тонкие губы Робера растягиваются в хитрой улыбке, а глаза блестят.