Бриг «Меркурий»

      … Очень скоро свет клином сошелся на его образе: высокий и стройный, с тонкими пальцами, обвившими ножку фужера, с вьющимися в игривости волосами, схваченными с утра калеными железками, глубокой бездной глаз и длинным, гибким изгибом губ, Дмитрий Меркулов обращал на себя внимание, и поэтому, приятно и обаятельно, купался в нем.       Изнутри Митя весь светился пониманием своего внешнего убранства, и свечение это озаряло жемчуг его ровных зубов, и розовый язык, мешаясь во влажном жаре рта, рождал хитрые сплетения ироничных и оттого всегда бьющих в цель разговоров. Альвионское платье шло ему самым наглым образом, сплеталось со всеми благами и белело воротниками да манжетами; Митя не позволял себе явиться в свет хотя бы с малейшим изьяном во внешности, будь то театр или небольшой бал у знакомой семьи, обещавшей ему покровительство — и, конечно, обязанное его, согласно долгу Кровных Князей, обеспечить.       Этот бал быстро перерос в нечто, напоминающее пошловатый кутеж, какому Дмитрий мало противился — быть может, дело было в отчаянно хорошем расположении духа, наступившем после удачной сдачи экзаменов, а, может быть, хозяева дома не скупились на ядреное вино. От красного и сладкого Митю неизменно кружило в вихре возвышенных эмоций. Ровно как и сейчас, когда в соседней огромной зале танцуют пары и перебирают слухи зрелые дамы, а сам он, устроившись на тахте в уютной гостиной меж двух турков, ощущал себя разморенной в жаркой бане барышней.       Пока остальные, так же прячущиеся в гостиной от слухов и переплетений интриг, юноши кто играли в четыре руки на клавикордах, кто чертил глянцем на матовых, черных окнах какие-то любовные знаки, ближайший к Мите кружок затеял бурную дискуссию. Митя не мог уловить сути разговора — потом уже понял, что русской речью тут и не пахло; но тогда что же это — он разучился по-французски?..       Но он оглянулся на сидящих по обе стороны турков и понял, что весь разговор затеялся на турецком — о Турции.       — Как красиво вы говорите!.. — искренно вздохнул он, взглянув поочередно на своих мнимых стражников, похожих друг на друга, как близнецы, и красивых, похожих на степных, диких коней.       Оба юноши переглянулись и рассмеялись, и вино вновь захлестнуло Митин разум, и вот он уже в темном, душном кабинете, и его терзают две пары горячих губ и две пары смуглых ладоней. Митя, конечно, не жаловался, не смотря и на то, что ранее в зале приметил красивые, женские плечики; но, видно, эти смуглые жрецы Приапа имели свой личный календарь поклонения, и Митя вписывался в служение.       Ему даже льстило. Выдохнув полувсхлип-полустон, он рухнул затылком на чужое плечо, подставляя шею под пылкие ласки.       Квартира, снимаемая Митей, дышала древнегреческими мотивами — были здесь и гипсовые бюсты и женские груди, какие Митя иногда щелкал кончиком ногтя, и тяжелые занавеси с богатым орнаментом, и едва растущие фикусы в глиняных горшках. На столике в гостиной стояла подаренная Йоэлем мимоза, которой Митя подарил все свое восхищение, чтобы Йоэль не решил, что Митя ждал более и не его, а чемодана с сорочками, брюками, жилетами, сюртуками и… перчатками… галстуками…       Митя сладко-сладко потянулся, разваливаясь на диване целиком и полностью в распахнутой сорочке. Служанка, заглянувшая в гостиную, и бровью не повела: спокойно объявила о визите Ингвара Карловича.       При виде приятеля Митя просветлел и даже — а такую честь он оказывал редко кому — принял вертикальное положение и наскоро застегнул пуговицы, скрывая хотя бы пупок с грудью.       — Я знал, — пыхнул Ингвар, падая в кресло. Из-за отросшей щетины вид его лицо имело втрое грозный. — Я знал, говорил и доказывал, что до добра твоя манера не доведет!.. Сколько раз я об этом говорил, и ты хотя бы раз слушал?       — Господи, а где «привет» или «как жизнь»?       — У тебя сейчас окажется плохо, гарантирую, — проворчал Ингвар, вытаскивая из обшлага своего безразмерного пальто сложенную в несколько раз газету. — Это мне предоставили на одном кружке…       — Ингвар, Ингвар… Опять ты входишь в странных речей собрания?       Ингвар умолк и выдохнул, как бык, в озверении сбросил с себя пальто и подался ближе, уперевшись локтями в колени; рукава его рубахи были задраны к плечам, на пальцах темнели пятна — следствия долгой работы в мастерской. Вот ведь устроился — учится на инженера, сдает экзамены на учителя, зарабатывает ремонтом автоматонов и паротелег.       А вот времени на побриться не хватает!..       — Взгляни молча, — протянул он газету.       Митя с видом плохо скрываемой скуки развернул поданную ему газету с непритязательным названием, побуждающим эту газету тотчас же выкинуть — «Пара пенсне». Названия безвкуснее и неинтереснее Мите наблюдать еще не доводилось. Газету он принял только из-за слишком взбудораженного вида приятеля, с видом следователя ожидающего его отзыва.       Тут же в поле зрения рухнули строфы, отпечатанные на первой же полосе:       Слагали легенды о храбрости брига,       Что въ волнахъ не сгинулъ,       Что честь не покинулъ,       «Меркуріемъ» звался, сейчасъ же, гляди-ка:       Князекъ-тезка брига вида слащаваго       Пошелъ по стопамъ скандальнаго-браваго       Министра прошлаго, графа ​Уварова​.       Токмо народность не вышла чутокъ —       Легъ нашъ «Меркурій» съ парой турокъ.       Газета задрожала в руках. В солнечное сплетение врезался чистый холод, как если бы Санечка взял — и переплел их полубожественные силы воедино, причиняя одну только ледяную, тянущую боль.       — Прочел?..       — Да он… Он ведь… даже ведь нескладный! — взвизгнул Митя, разрывая газету и вскакивая с тахты; лед растаял в пожаре загоревшегося сердца, и пар от него заставил все его лицо отчаянно пылать. — Ты! — Он ударил Ингвара в по рукам обрывками бумаги. — Веди меня к ним! Сию же минуту!       Бумага пошла прахом, рухнувшим на ковер и столик. Мимоза испуганно сжалась, лепестки ее завяли; фикус, стоящий у книжного шкафа, покрылся гнилой ржавчиной. Про щетину Ингвара и говорить не стоило: поднимаясь, он отряхнул ее от инея и стал одеваться, едва поспевая за возбужденным приятелем, уже облачившемся в приталенное пальто и вооружившимся тростью.       — Кто туда еще входит?       — Человек двадцать; Йоэль так же посещает, со мною за компанию. Без подтекста, — завидев злобные глаза друга прибавил Ингвар.       Митя сбежал с лестницы; полы пальто эффектно взвились ввысь и опали, как вороные крылья. Рядом с закутавшимся в пальто Ингваром, скрывающим голову под картузом, Митя выглядел, как юродивый дворянских кровей — это без шапки и без теплых одежд, в кожаных, коротких туфлях и легких брюках летнего фасона.       — Удачно, что собрание идет вот-вот сейчас. — Ингвар взял Митю за рукав и оттянул от гаража: — Тут в паре кварталов, дойдем.       — Мне нужно доехать!..       — Дойдем! — Ингвар уже не стал спасать лицо от ледяной седины, смирившись со злобой друга. — Йоэль их, в случае чего, задержит.       — Я изничтожил ту газету.       — У меня есть нужный вырезанный отрывок.       — Насколько в ходу эта пакость?       — Человек пятьдесят читают явно.       Митя жалко проскулил, ударяя тростью по тротуару и разбивая тем самым лед.       — Погудят и перестанут, — не очень уверенно пробормотал Ингвар, на что Митя мотнул головой, повелевая умолкнуть.       Квартира, быть может, и была приличной, но сквозь призму ярости Митя видел лишь ее убожество, пыль и омерзительность. Он вошел в гостиную вслед за Ингваром, и… с чувством самовлюбленного удовольствия понял, как одно его присутствие погрузило всю комнату, пахнущую дымом и мужским одеколоном, в могильную тишину. Сидящие и полулежащие юноши разных одежд, лиц и телосложений застыли, как в немой сцене замирали герои Гоголевского «Ревизора» при виде истинного карателя порочного города. Бледные лица, почти ужас, холод, застлавший каждый угол гостиной…       — Вы печатаете газеты, — Митя принял протянутый Ингваром клочок, — на собственные средства?       Кто-то шипящим шепотом выругался, кто-то обменялся шепотом.       — Ингвар Карлович, мы думали, что вам можно довериться, — скорее обиженно, а не грозно насупился один из юношей, который, судя по конвульсиям в руке, панически не мог решить, снимать ему с носа пенсне или остаться в нем.       — Я вхожу в его свиту, — пожал плечами Ингвар, подпирая стену лопатками и всовывая руки в бездонные карманы пальто. — Таков долг.       — Решим без полиции. — Митя стал медленно стягивать перчатки. — Мирно… путем цивилизованного… разговора…       С каждым словом в гостиной холодело на пять градусов, и сердца каждого из присутствующих наливались кроличьим испугом. Смакуя каждое мгновение, Митя опустился на стул, взглянув на всех членов кружка, столпившихся вкруг стола. А они поднялись — все до единого встали, осознав в Мите Истинного Князя, и теперь дрожали в благоговейном испуге. Лишь один оставался спокоен и тих.       Йоэль, стуча каблуками по паркету, обогнул дугу по гостиной и встал позади Мити, тронув его плечо.       Тот, что был в пенсне, с видом тотального изумления воззарился на это явное вероломство.       — Вот же… Треклятая жидовская кровь!       — Зря, — выдохнул Ингвар, и Митя усмехнулся, ощутив, как напряглась лежащая у него на плече ладонь Йоэля.       А после рассмеялся: очень комично выглядел подвешенный за ноги к потолку с помощью гибких лоз основатель столь грубого и вульгарного кружка.       — Вы все. Покиньте помещение, если не желаете оформляться в полиции. Кто писал стихи?       — Он! — указали все наверх, где поскуливал несчастный, лишившийся пенсне — то рухнуло на столик. — Он все задумал! Мы тут ничем таким!.. Так, баловство!.. Литература!       — Вон.       Грохот шагов был подобен снежной лавине. Без людей гостиная казалась очень пустой, точно новенький чемодан.       Ингвар отлип от стены:       — Нам тоже выйти?       — Будьте так добры.       Прежде, чем выйти вслед за Ингваром, Йоэль перетащил несчастного на стул и шепнул Мите тихое: «Смотри, пожалуйста, чтобы он не напрудил, а то попадет, бедняга, в психиатрию…»       На улице Ингвар спокойно закурил.       — Как думаешь, что он там делает?       Ингвар повел плечом:       — Одно из двух. Или читает лекцию, пародируя Аркадия Валерьяновича, или… — Ингвар повел папиросой, показывая это самое угрожающее «или».       — Кошмар.       Тишина была такой полной, что слышался треск папиросы при затяжке. Раздался глухой, еле слышный визг.       — Слушай, давай сошью тебе пальтишко? — невинно вскинул брови оживившийся Йоэль. — Я редко на мужчин шью, просто Дмитрий удовлетворяет моему желанию создавать изысканные и орнаментные вещицы…       — Да куда мне?       — На подобные мероприятия. Я вот, наряжаюсь, — улыбнулся Йоэль, демонстрируя свое светлое полупальто, под которым синие брюки и узорчатый жилет утягивали его высокую, стройную фигуру.       Свет в гостиной погас, и синий жилет стал черным.       — Может, потом, — против воли улыбнулся Ингвар.       Раздался крик, унесшийся в рыдания.       Ингвар докурил папиросу и уронил ее в снег.       — И что ты с ним сделал?       Йоэль провел ладонью над мимозой, и та разрумянилась, ожила, повела листочками.       — Поговорил.       — Только лишь?       Митя пожал плечами.       — Попросил его серьезно обратить внимание на свои ужасные навыки стихосложения.