Любимые голубые

Хёнджин гонит по дороге на всех двухстах и чудом не попадает на красный. Три машины с охраной сзади еле поспевают, но о них сейчас думать не хочется вовсе. Причиной этому один омега, что душу цветущую в нем любовью выжигает из раза в раз. Сколько преступлений и подвигов было совершенно в этом мире из-за любви. Хёнджин не исключение, и его путь уже давно начался. Сколько жажды и ненависти в глазах альфы сейчас. Но не к нему. К Феликсу — никогда. В глазах Хенджина омега всегда любим и обожаем, только первый и единственный. Так есть и будет. Никак иначе. Аксиома. Целая Вселенная. Ненависть к другим, к чужим. Ко всему миру, но не к любимому. Того, кто его тронуть посмел или обидеть захотел, Хёнджин бы лично обезглавил и сделал бы это не задумываясь. Страх, боль, слёзы. Всё это не должно касаться его мальчика. Тот, кто заставит, смерть будет чувствовать, как освобождение. Потому что расплата будет жестока. Хёнджин все руки в крови искупает, но отомстит. Однако страшнее то, что альфа не знает лиц обидчиков и решить проблему одним махом, утопив ненависть в чужой смерти, не предоставляется возможным. Если боль причинит лично — себя изнутри сожрёт. Ненавидеть будет до конца дней. У алтаря клятву давал, смотря в любимые голубые. Не оставит, не уйдёт, но себя не простит. Феликса всю жизнь молить о прощении будет, на коленях стоять будет, но дать уйти от себя не сможет. Не в его власти собственное сердце. Феликс не звонил, не писал. Закрылся от него и молчанием убивал. Больше недели лицо показать боялся, отворачивался, в глаза не смотрел. Спать ложился без него, заветное "люблю" на ухо не шептал. Это были дни Ада, но альфа по просьбе давал время на уединение, и сам все эти дни казался себе серой массой. Всё время Хёнджин себя изнутри изводил. Надеялся, что образуется, что временно. Прошло. Одним звонком и тихим "приди ко мне". Ничего больше не нужно, только чтобы он звал. Альфа ищет любимого в комнатах, но свет нигде не горит. Запах мелиссы ведёт его к открытой террасе, куда дверь распахнута. Ещё не увидев, весь к нему тянется. — Солнце, — зовёт ласково. За пределами он несокрушимый. Холодный, равнодушный, безжалостный. Жестокости не боится, крови не пугается. Всё в них искупать готов. Каждый с ним считается, слово лишнее сказать не может – в немилость стать, мишень на лбу получить зарекается. Там он всесильный. Но перед этим омегой Хёнджин любую силу, любые богатства сложит. Весь мир к его ногам, только для его улыбки. Только для Феликса всё это. Для него он живёт, для него каждый вечер возвращается. Если бы не украденные омегой часы два года назад. Одна глупость Феликса, что не тому дорогу перейти решил. Она должна была стать ошибкой ценою жизни. Но один взгляд Карателя на Феликса и время остановилось. Ничтожным всё стало, ценность потеряло. Омегу до небес подняло и святым сделало. «Всегда одного взгляда достаточно» – повторяли вокруг, Хёнджин не верил. Как только омегу увидел – понял, поверил. Хватило. Своё упускать не стал. Теперь без него никак. Не видеть, не слышать, не целовать — смерти равноценно. Альфа сам себе приговор написал, кровью расписался. Этот светлый мальчишка, что своими глазами цвета неба, казалось, дыру без пуль в нем проделал. Веснушками на щеках добил. Как Хёнджин эти созвездия на нежной коже любит, лишь Дьяволу известно. Феликс стоит к нему спиной, на город смотрит, опираясь о поручни. Множество огней в тёмной ночи отсюда видны. Луна его лицо освещает, укрыть от теней пытается. Услышав родное до боли обращение, поворачивается. На Феликсе белая блузка, верхняя часть полностью из кружева, такого же цвета брюки. Вся чистота и невинность мира в нём одном соткана. Но лишь на первый взгляд и только для окружающих. Наедине он искушение превосходит, сам похотью становится. И провалятся под землю те люди, которые заставили его жить в нищите без надежды на светлое будущее. Кто выкинул его на улицу воровать и за жизнь бороться заставил. Они падут. Хёнджин лично им ад на земле устроил, а тот, кто ниже, об остальном позаботится. Из-за прохладного ветра омега мурашками покрывается, руки на груди складывает, к себе прижимает. Боится. Казалось бы, глупость, а ему страшно. Неделю жить не мог, без любимого не мог. Сразу нужно было сказать, а он не смог и тянул всё дальше. Сейчас решился. Альфа всё по его лицу видит, считывает, как сканер, подступиться хочет, да сам в немилость пасть боится. Феликс садится на стул, пальцы перебирать начинает, нервничает, голову опускает. Хёнджин подходит медленно, осторожно, будто дикую лань спугнуть боится. Букет белоснежных лилий на стол рядом кладёт. Садится перед ним, руками аккуратно родные бедра оглаживает в попытках успокоить. Маленькие ладошки в свои берёт, каждый пальчик по очереди целует, в любимые голубые смотрит. Феликс даже дышать забывает, любовью, на двоих разделённой, питается. — Что случилось? — нежно, без обвинений. Омега прикусывает губу, убирает свои руки и достаёт из кармана продолговатый предмет. Хёнджин ждёт, пока Феликс его передаст, а потом смотрит. Тест. Две полоски. В последние дни омега подолгу его вертел в руках, изучая. Он сделал повторные, они подтвердились, но этот первый, самый неожиданный. Молчание зависает в воздухе, и Феликс старается выгнать все мысли из головы. Резко Хёнджин подскакивает с места, и не успевает омега хоть как-то среагировать, как его поднимают со стула сильные руки и прижимают к себе в объятиях. Голова альфы наклоняется к шее, туда, где находится метка и аромат мелиссы с его собственным кедром слышен лучше всего. Глубоко вдыхает и благодарит небо за то, чего недостоин. — Почему не сказал сразу? — Ты рад? — всё также тихо с надеждой в голосе спрашивает Феликс и отстраняется, заглядывая в любимые обсидиановые. Вместо ответа Хёнджин целует мягкие губы. Сначала нежно, еле касаясь, а потом всё глубже, со страстью. У омеги гора с плеч. Они не обсуждали появление детей и вообще редко эту тему затрагивали. Феликс не знал, как к этому отнесётся Хёнджин, ведь омега чётко понял, что хочет этого ребёнка. Услышать отрицательный ответ на его радость было бы трагедией. — Ты подаришь мне сына, — хрипло говорит альфа, оторвавшись от поцелуя. — О большей награде я и мечтать не мог. Феликс начинает улыбаться. Той самой улыбкой, которая заставляет Хёнджина вновь и вновь дарить ему свою душу. В глазах обоих таится счастье, и теперь омега сам льнёт ближе, тянет руки для новых крепких объятий, целуя. Альфа хватает тонкую талию и усаживает Феликса на обеденный стол, разводя желанные бедра в стороны. Руки без остановки начинают поглаживать манящее тело через ткань одежды, зарываться в светлые волосы, притягивая ближе, чтобы в одно целое. — А если будет омега? — отталкивает за плечи омега. — Я буду любить его больше всех, — уверенно говорит альфа и видит на лице удовлетворение его ответом. Хёнджин отнимает его руки от своих плеч и заводит их за спину Феликса, видя перед собой самую лучшую картину всех времён. Омега откидывается назад, открывая доступ к шее, которую альфа сразу начинает помечать, оставляя поцелуи-укусы. Верхние пуговицы оказываются расстёгнуты в считанные секунды, и омега не может сдержать первых сорванных с припухших губ стонов. На шее виднеется единственное украшение Феликса, которое он никогда не снимает. Солнце, которое даже в ночи греет Хёнджина. У него самого Луна. Они никогда не должны были встретиться, но солнечное затмение создано для их встречи. Блузка спадает с плеч, на которых тоже виднеются созвездия целой Вселенной, и луна сама спешит их обласкать своим светом. На секунды позже туда спускаются руки Хёнджина, обрисовывающие одному ему известные узоры. — Люблю тебя. До самой смерти. — Люблю. Даже после смерти буду.