Нас в хрущёвке двое

Комната была погружена во тьму, в открытое окно залетали хлопья снега. На улице бушевала вьюга, зима все больше брала свое. Середина декабря ознаменовалась холодом, завывающим ветром, что пробирал до мозга костей, да и огромными сугробами, под которыми прятался лед, слово в засаде поджидая очередную жертву. Свет на кухне не включался с самого утра, обоим арендаторам квартиры он особо и не был нужен. Едкий сигаретный дым забирался в легкие, наполняя им такие пустые тела. Но это не волновало их обоих, ценность в данный момент имели столь чудные объятия, которые случались раз на, кажется, целый миллион лет. Один из героев этой ситуации уткнулся лбом в стекло с морозными узорами, своей рукой осторожно, словно касаясь чего-то хрупкого, приобнимал тело юноши, который устроился между его вытянутых ног, а свою голову положил на грудь сидящего. Подоконник был широким, не давая и повода для отвлечения на неудобство места, где они находились. — Мы словно в морге находимся. У вас всегда так холодно, Федь? — все же подал голос первый, притягивая к своим губам запястье парня, затягиваясь сигаретой в его руке. — Добро пожаловать в Россию, — он поднял голову, встречаясь взглядом с чарующими коньячными глазами японца, — ты давно уже тут, неужели так и не можешь привыкнуть? — Когда я приехал, здесь был конец весны, зима в вашей стране для меня впервые, — Дазай выдохнул табачный дым прямо в бледное лицо Достоевского, наслаждаясь его чуть скривившейся гримасой. — Значит привыкай, — чуть лениво махнув рукой, отгоняя получившийся легкий туман, юноша пожал плечами, а после, заправив за ухо упавшую прядь черных, как смоль, волос, он продолжил, — сам выбрал для обучения университет именно здесь. И чего тебе в твоей Японии не сиделось? — Без тебя там было бы очень скучно, Дос-кун! Кому я бы мозг маленькой ложечкой понемногу ел там, в одиночестве? Ты меня совсем не любишь, да? — Хватит паясничать, Осаму. — Хватит… Что? — японец с живым интересом в глаза смотрел в аметистовые омуты, желая узнать значение нового для него слова. Хоть русский он и начал учить достаточно давно, но знать абсолютно все диалекты просто невозможно. — Ничего, — Фёдор внезапно разорвал их объятия, садясь на подоконнике и раздраженно качая головой. Второй с удивлением глядел на него, не понимая, что стало причиной настолько резкой смены настроения, тем более для славящегося своим контролем эмоций Достоевского. — Ты куда? — Дазай недоуменно хлопал ресницами, наблюдая за покидающим темную кухню русским. Тот, выбросив докуренную сигарету, скрылся за поворотом коридора. — Можно с тобой? — словно кот, японец соскользнул на пол, сложив кусочки пазла в голове. В ответ донесся невнятный ответ, но он уже не был нужен шатену, что спешил сменить свой домашний образ на что-то более тёплое и подходящее для прогулки. На сборы не понадобилось слишком много времени, буквально через пять минут они одновременно, не сговариваясь, переступили порог квартиры, меняя, пусть и слабое, но тепло, на холод улицы. В свете фонарей отражался падающий снег, в лицо тут же ударил ветер, кружась и танцуя вокруг двух фигурок, что были столь малы по сравнению с этим огромным и странным миром, где ежесекундно случались самые разные судьбоносные события. А эти двое молча глядели в чуть освещенную даль, не двигаясь с места. Перед выходом японец взглянул на часы, что показывали почти четыре часа утра. В это время улица почти пустовала, мимо проехало только пару спешащих куда-то машин. Окна соседних домов являли собой пустые и темные дыры, конечно, нормальные люди в такое время спали, наслаждаясь субботой и отсутствием нужды рано вставать и торопиться на работу и по делам. Внезапно на лице Осаму расцвела предвкушающая что-то ухмылка, а весь его вид выдавал некую, определённо, великолепную идею, что зародилась в этой кучерявой головке. Словно заподозрив что-то неладное, Достоевский быстрым шагом двинулся в сторону… Да просто прямо, у его прогулки не было определенной цели, лишь хотелось очистить разум он навязчивых мыслей. Но уйти ему далеко не дали, буквально через пару секунд Дазай оказался рядом, протягивая что-то маленькое и черное. Слегка сощурившись, Фёдор разглядел в этом "нечто" беспроводной наушник. Кинув очередной раздраженный взгляд на японца, брюнет все же взял предлагаемую ему вещичку, решив до конца разобраться с очередным планом такого похожего на него человека. Из наушника полились слова: — Тебе нравится дым — чёрт с ним, Он убивает слова, кругом голова, — раздражение во взгляде сменилось на удивление, как только он услышал настолько знакомую русскую песню. Осаму был полностью доволен такой реакцией на его действа, выглядя как добравшийся до огромной банки сметаны котяра. А затем, не давая и шанса что-то исправить или изменить, его руки, почти полностью скрытые бинтами, подхватили все еще ничего не понимающего Достоевского. Приобняв его за талию, Дазай переплел их пальцы, смешивая тепло своего тела с вечным холодом, что постоянно был спутником его… друга? А ведь правда, что между ними? Отношения? Точно нет, вот вообще не похоже. Дружба? Они познакомились пару лет назад в интернете, а после, когда японец переехал в Россию ради обучения (а только его ли?), сняли одну квартиру на двоих, все равно учились в одном университете, а так даже было удобнее. Но оба никогда не поднимали тему их статуса и роли друг для друга. Право… А нужно это вообще было? — Ты чего? — тон голоса был резковатым, но шатен пропустил это мимо ушей, утягивая Фёдора в танец под такую прекрасную мелодию, что обволакивала их разумы. Вопрос остался без ответа, но Достоевский вроде и не был особо против такого поведения Дазая, ну, хотя бы не спешил сразу разорвать их руки и прервать такой странный, но по-своему приятный момент.

Я помню: белые обои, чёрная посуда, Нас в хрущёвке двое. Кто мы и откуда, откуда?

Взгляды пересеклись, озеро, из которого глядела сама тьма, смешалось с коньяком, но они были не против. Они слишком, слишком друг друга знали. Им не нужны были слова, они все понимали просто сразу. Даже неясно, как их вообще свела судьба, представителей двух стран, интересов… Почему мир дал им такое похожее мышление, почему им было друг с другом комфортно так непривычно тепло, если они оба не особо жаловали общество и людей в целом.

Задвигаем шторы, кофеёк, плюшки стынут. Объясните теперь нам, вахтёры…

— Почему я на тебе так сдвинут? — японец изменил одно слово, прошептав исправленную строчку из песни. Достоевский вскинул брови, но уста его тронула легкая улыбка. — Какой же ты наивный и глупый, Саму, — сама собой вырвалась эта фраза. Дазай на это тихо рассмеялся, тряхнув непокрытой головой, где на темных кудрях уже осел снег. — А меня вроде все это устраивает, да и тебя тоже, — такое изречение осталось без ответа, хотя его никто и не требовал. С неба падали снежинки, мрачная и холодная вьюга сменилась снегопадом, который танцевал вокруг кружащейся пары, что находилась далеко отсюда, где-то в своем, понятном и родном только для них, мире. И им обоим это подходило.

Белые обои, чёрная посуда, Нас в хрущёвке двое…