Пересекающиеся пути

      Эфир задрожал, когда вокруг него яростно закружились Крио частицы, исходившие от разворачивавшейся на его глазах битвы. Это было не так страшно, как ощущать смертоносную ауру Восьмой Предвестницы, поскольку он был уверен, что не получит от этого обморожения, но все же достаточно сильно, чтобы он потуже затянул шарф на шее.       А может быть, виновником покалывания на его коже был свернувшийся болезненный узел в груди.       По крайней мере, не он один был встревожен этим зрелищем. Рядом с ним Тома заметно ерзал, наблюдая за тем, как его Госпожа сражается с бывшим Предвестником, который также оказался - по крайней мере, технически - божественной конструкцией. Тома постукивал ногой, перенося вес с одной ноги на другую, скрещивая и расцепляя руки, и его кисть дергалась в сторону его Глаз Бога каждый раз, когда Аяка едва избегала удара меча Серена. Эфир знал, насколько давней и глубокой была его связь с братом и сестрой Камисато. Он ничего не мог сказать, чтобы успокоить его.       Они наблюдали за тем, как Серен крутится, движется, режет и плетется между элементальными атаками, используя свою фирменную скорость, чтобы удивить противников и заставить их споткнуться, появляясь позади них, когда они едва избегали его ударов, и вставая между ними, когда они пытались работать вместе.       Конечно, Серен был силен. Конечно, он мог противостоять двум обладателям Глаза Бога. Страшный противник, конечно.       И все же Эфир был в ярости.       Не думай, что я хоть на секунду сдержусь, - ехидно подумал он. Он видел, как его товарищ набрасывается на своих бывших коллег Фатуи с полным намерением убить, и видел, как тот сражается сейчас.       Сирен был быстр, но не настолько, как тогда, когда он уклонялся от ледяных осколков Синьоры. Он был силен, но почему-то ни одна из его атак не наносила противникам больше царапин, их удобно было блокировать в последнюю секунду, даже когда он якобы заставал их врасплох. Он был вынослив, но спотыкался от атак, которые не должны были заставить его даже сдвинуться с места, оставаясь открытым для атак, пока не покрывался неглубокими порезами, а после попадания огненного шара прямо в грудь все еще стоял достаточно твердо.       Эфир прекрасно это понимал. Серен солгал.       Обещание, которое он вырвал у Путешественника, стало еще более понятным, когда он продемонстрировал его - свидетеля, как назвал его Чжунли много месяцев назад, далеко над Каменным лесом Гуюнь. Как смеет его спутник навязывать ему эту нежеланную роль?       Но Эфир не мог сердиться на друзей, ведь Кадзуха и Аяка имели полное право требовать возмещения ущерба от того, кто называл себя Куникудзуши. На их месте он, вероятно, поступил бы так же - как минимум.       Сирен едва увернулся от впечатляющего удара Аяки, а Эфир все еще сидел, размышляя о своем разочаровании.       Проклиная весь этот мир и проклиная себя за то, что ввязался в него.

***

      Для таких юных смертных Аяка и Кадзуха были впечатляющей парой.       Конечно, то, что они оба были обладателями Глаза Бога, означало их естественное преимущество перед обычными людьми; но было очевидно, что они оба были талантливыми бойцами.       Эфир на собственном опыте убедился в мастерстве владения клинком юной леди из клана Камисато, когда они вместе спарринговались; видно было, что за плечами у нее годы упорных тренировок, хотя она была еще молода и не имела настоящего боевого опыта. Если она переживет войну, то станет силой, с которой придется считаться.       Когда он плыл на Круксе, Эфир и не подозревал, что Кадзуха принадлежит к бывшему великому инадзумскому клану, но теперь, когда ему довелось воочию наблюдать его бои, он увидел сходство его формы с формой Аяки, и хотя они, казалось, принадлежали к разным школам, стиль их был безошибочно традиционно инадзумским. Он был похож на манеру самураев-изгоев, которые прятались по всей стране, но более изящный и утонченный, что-то среднее между боевым искусством и танцем. Однако, в отличие от Аяки, Кадзуха, казалось, имел больше боевого опыта; Эфир полагал, что это связано с плаванием на Круксе. Бейдоу была не из тех, кто уклоняется от опасности.       Аяка приглушенно вскрикнула, и Эфира вновь сосредоточился на сражении. Аяка отразила низкий удар Серена, но тут же получила в ответ сильный удар ногой по голени и с гримасой отступила назад. Атака Кадзухи, пытавшегося воспользоваться тем, что Серен явно отвлекся, закончилась примерно так же: марионетка обошел его защиту и ударил ногой в живот.       Сам по себе боевой стиль Серена был очень похож на стиль его противников - если его обучали люди из клана Нива во времена Татарасуны, то неудивительно, что некоторые из его собственных приемов были похожи на приемы Кадзухи, хотя он придал им свой собственный оттенок, оттачивая свое мастерство в течение нескольких столетий, пока не создал практически свой собственный стиль, и его отвращение к мечам все это время, очевидно, даже не было небольшой помехой порочности в его собственном танце. Это был стиль, который, в отличие от стиля его более молодых противников, не стеснял себя понятиями о чести воина. Удары в спину и низкие выпады, пинки и вращения, заставляющие противника спотыкаться, - все было в меру, и Аяка, в частности, казалось, с трудом справлялась со многими из его более хитрых приемов.       Бросать песок в лицо даме и бить ее по ногам определенно не входило в число приемов ее инструкторов, и она отбросила перед собой ледяную стену, яростно растирая слезящиеся глаза.       Сирен хихикнул. — Ты думаешь, что это додзё твоего клана, Камисато? Думаешь, противники будут с честью сражаться с тобой на поле боя? Хорошо, что мы сегодня сражаемся, и я могу избавить солдат сёгуната от столь жалкого зрелища, юная леди!       Аяка ничего не ответила, вместо этого она разбила лед и послала его осколки в сторону Серена; когда марионетка отступил в сторону, чтобы уклониться, его охватил вихрь, всасывая в себя ледяные осколки, и Эфир увидел, как капли фиолетовой крови забрызгали землю, когда его компаньон вышел из нее, ухмыляясь во весь рот.       — По крайней мере, Каэдэхара помнит, где он находится.       Не обращая внимания на его насмешки, они бросились к нему, и Серен вздохнул. — Грубая сила тоже не годится. Где ваши мозги? Вы двое просто идиоты?       Внезапная вспышка электро разряда пронзила его тело, противники закричали, но Аяка не остановилась и, как только показалось, что она хочет вонзить нож в шею марионетки, вывернула рукоять меча между пальцами, целясь в заднюю часть колена.       Серен отбил удар мечом, сузив глаза, а затем негромко рассмеялся. — Лучше. Но ты должна быть более серьезной, когда пытаешься меня убить. — сказал он и пустил электрический ток по своему лезвию - ток прошел между их оружием через точку соприкосновения. Аяка не опустила меч, хотя и поморщилась и снова увеличила расстояние между ними, сгибая дрожащие пальцы.       Это был странный танец, который демонстрировал спутник Эфира: вроде бы достаточно открытый, чтобы позволить ранить себя, но при этом не оставляющий ни одному из противников достаточно большого пространства, чтобы сделать решающий ход.       Однако, к их чести, никто из них не сдавался. Они продолжали пробовать новые подходы - атаковали поодиночке, потом вместе, то один пытался отвлечь Серена, то другой искал любой признак колебаний с его стороны, - и со временем все лучше и лучше работали вместе, изучая схемы и слабые места друг друга. Это было завораживающее зрелище, и Эфиру стало интересно, закончится ли оно когда-нибудь или он так и будет наблюдать за тем, как они втроем вечно кружат друг вокруг друга.       Брызги пурпурной крови разлетелись, унесенные бушующим ветром.       Сирен регенерировал. Если бы компаньон Путешественника захотел и не получил достаточно серьезных ранений, он мог бы продолжать это несколько дней, а то и недель. Аяка и Кадзуха не могли надеяться закончить поединок, просто измотав его; они должны были найти истинную возможность превзойти его.       По крайней мере, когда марионетка сам вел их к этому.       На этот раз Серен даже не стал притворяться, что споткнулся, получив атаку, а направил один из своих электро-клинков в сторону Кадзухи; удар был блокирован, и когда марионетка попробовал сократить расстояние, держа в руке пропитанный стихией нож, его противник уклонился, сохранив дистанцию между ними двумя. На лице Кадзухи появилось странное выражение, не считая концентрации, которую требовала эта битва, - не то чтобы это был гнев, но брови его были опущены вниз, и между ними пролегла линия, когда он молча наблюдал за приближением Серена. Похоже, ему больше, чем Аяке, удавалось уклоняться от электро-атак марионетки: не из-за разницы в мастерстве, а, возможно, из-за лучшего знания того, как именно этот элемент должен вести себя в бою. Возможно, воспоминания о былых поединках - с Бэйдоу или с другими противниками, о которых Эфир не знал.       Когда последовала следующая атака Сирена, она не увенчалась синей вспышкой. Аяка, быстрее всех успевшая нанести удар, успела его поймать, и клинок марионетки издал странный тупой звук при ударе, а меч противника покрылся толстым слоем льда, не позволив ему повторить свой предыдущий трюк.       Лед проникал в оба оружия, пока они не слились воедино; глаза Серена опасно сузились, глядя на девушку. Из другой руки Серена раздался треск - он поднял ее, собираясь нанести удар, и Эфир услышал, как Тома вздохнул, а Аяка воскликнула: — Каэдэхара-сан!       На пути вихря ветра, налетевшего на Серена, появились травинки, сбившие его с ног, а другая рука выпустила покрытый льдом меч; два сросшихся оружия быстро разделились, лед исчез так же быстро, как и появился.       Не успел Серен как следует подняться, как Аяка и Кадзуха обрушили на него объединенную атаку стихий, от которой на вершинах скал забушевали вьюги, похожие на драконьи, с воем пробивающиеся сквозь щели в разрушенном храме, служившем фоном для их битвы.       Серен снова споткнулся, а его противники вынырнули из бушующего ветра; и в долю секунды Эфир увидел, чем закончится бой.       Их клинки остановились: клинок Кадзухи был направлен в грудь марионетки, а клинок Аяки упирался в шею.       Они простояли так несколько секунд, заметно запыхавшись, пока Серен смотрел на них сверху вниз без малейшего признака удивления. Он просто покачал головой и вздохнул, поднимая руки. — Слишком мягкие. Я должен был догадаться.       Его противники напряглись, но прежде чем они успели отреагировать, он схватил их мечи в каждую руку и потянул, Аяка и Кадзуха были бессильны остановить его. Сирен поднес острия их клинков к своей груди и, не задумываясь, вонзил их в сердце, не обращая внимания на их вздохи. Они судорожно пытались вырваться из его хватки, но это было бесполезно, и мечи погружались все дальше и дальше, пока не вышли через спину Серена.       Сам Эфир, знавший, что у его компаньона технически нет сердца и он не умрет от такого ранения, почувствовал, как напряглось все его тело. Серен не сдвинулся с места и открыл рот, чтобы заговорить, но из уголков его губ непрерывно капала фиолетовая жидкость.       — Удар ножом, как если бы я был человеком, не поможет. Если вы хотите убить меня по-настоящему, вам нужно разнести мою голову. Вы должны разорвать меня на куски и размолоть в пыль, пока от меня ничего не останется. Вы победили. Я позволю вам поступать так, как пожелаете.       Еще несколько секунд Эфир видел, как дрожат руки Аяки и Кадзухи на рукоятках их мечей, и наконец они посмотрели друг на друга и одновременно отпустили их, отступив на несколько шагов назад.       — Сирен-доно. Ты бесчестный и лжец. — первым заговорил Кадзуха, выглядевший заметно уставшим. Несмотря на слова, когда он посмотрел на марионетку, в его выражении лица не было и следа гнева: — Ты обещал дуэль, но просто предлагаешь себя на казнь.       — Ты никогда не собирался делать ничего, кроме как позволить нам победить. — добавила Аяка.       Сирен пожал плечами. — Вы хотели поединка. Я вам его дал.       Она глубоко вдохнула, с видимым трудом восстанавливая дыхание. — Ты ищешь смерти, а не искупления. — ответила она через мгновение.       Марионетка поднял бровь. — Разве это не одно и то же? Особенно за такие грехи, как мои.       Но Аяка покачала головой. — Я бы предпочла, чтобы ты не умирал.       — Нет?       — Нет. — твердо повторила она. — Я хотела сразиться с тобой, чтобы лучше понять твои намерения. Я бы предпочла получить от тебя больше помощи, чтобы мой народ и мой клан были спасены. Ты силен и уже однажды спас нас от Архонта, хотя тогда ты лишь пытался помочь Путешественнику. Я бы предпочла, чтобы твоя сила была использована для защиты моей семьи и друзей и обеспечения их выживания в ближайшие дни. По крайней мере, таковы мои личные соображения на этот счет, но я полагаю, что мой брат согласится. Он практичный человек и использует все имеющиеся в его распоряжении средства.       Сирен хмыкнул, и он крепко взялся за рукоять ее меча, вытащив его из своей груди и вернув ей, прежде чем повернуться к Кадзухе. — А ты? Каэдэхара.       Кадзуха вздохнул. — Я знаю тебя не так долго, как Камисато-доно, но все равно склонен согласиться с ее мнением, если твоя помощь означает, что ты обеспечишь дальнейшее выживание семьи, которую ты пытался уничтожить в прошлом.       Подойдя к марионетке, он схватил свой меч, вытащил его и вернул в ножны, вытерев пурпурные пятна, блестевшие на лезвии. — Я не могу требовать того же от тебя, поскольку я единственный из моей семьи, кто остался в живых сегодня, но я попросил о поединке по той же причине, что и Камисато-доно. Мой дед говорил, что нельзя давать обидам разгораться, а дуэль - хороший способ выяснить чьи-то намерения. Я верю тебе, когда ты говоришь, что пытаешься загладить свою вину. Это значит, что, оборвав свою жизнь, ты не достигнешь цели.       — Вы просто мягкие и благородные глупцы. — презрительно хмыкнул Серен. — Неужели вы считаете себя выше мести? Люди незаслуженно лишились жизни из-за меня.       — Думаю, ты переоцениваешь мою моральную чистоту. — грустно усмехнулся Кадзуха. — Если бы ты недавно обидел кого-то, кто мне дорог, и я встретил бы тебя, когда ты называл себя Куникудзуши...       Остановившись, Кадзуха обхватил правую руку левой, сгибая пальцы и массируя забинтованную ладонь, с отстраненным выражением лица. Несмотря на то что Эфир проводил с ним дни в море, он никогда не видел руки друга без этих бинтов - он гадал, не скрывают ли они старую рану, ту, что никогда по-настоящему не заживает. — ... Я не держу обиды. — наконец произнес Кадзуха.       Аяка кивнула. — Каким бы острым ни был твой язык, ясно, что ты пытаешься загладить свою вину. Я бы предпочла использовать твою добрую волю в наших интересах. Мы оказались в тяжелом положении. — ее взгляд метнулся в сторону. — И есть еще одна причина, по которой я не хочу видеть тебя мертвым.       Она повернулась и посмотрела на Эфира, который растерянно моргнул в ответ - такое же замешательство отразилось на лице Серена, когда он смотрел на нее. — Путешественник - дорогой друг. — сказала она. — И я полагаю, что его путешествия будут безопаснее с твоим сопровождением. Я бы потребовала от тебя, чтобы ты защищал мою семью и всех моих друзей, включая его, но не думаю, что удерживать тебя от этого будет особенно трудно. Ты ведь тоже не хочешь, чтобы он пострадал.       Глаз Серена дернулся, он нахмурился, но не стал отрицать ее слов.       — Есть и другие потомки кланов, которые ты уничтожил в Иназуме. Возможно, они не согласятся с мнением господина Каэдэхары и меня. — продолжила Аяка. — И если ты хочешь покаяться в своих грехах, возможно, тебе стоит поискать и их. Но если я выскажу свое сугубо личное мнение, то, как только война закончится и ты поможешь нам в меру своих сил и возможностей, тебе следует покинуть Инадзуму вместе с Путешественником и никогда не возвращаться. Эта земля причинила тебе достаточно боли, а ты причинил боль ее жителям.       — Изгнание, хм? Это не сильно отличалось бы от того, чем я занимался до недавнего времени. Я не возвращался в Инадзуму уже сто лет.       — Тебя не было, но, как ты нам говорил, ты все равно творил зло. — сказал Кадзуха. — На этот раз, я думаю, ты должен попытаться помочь, как это сделал Путешественник. Поскольку ты долгожитель, у тебя впереди еще много веков, чтобы сделать это.       — Если ты хочешь, чтобы я стал благородным героем, то это, вероятно, произойдет не скоро, если вообще произойдет. — усмехнулся Серен; но Кадзуха покачал головой.       — Я говорю о том, что нужно быть помощником, а не героем. Помогать, живя с тем, что ты сделал, и прекрасно понимая, что баланс между твоими грехами и твоими поступками никогда не будет равным. И раз уж мы заговорили о помощи... — Кадзуха снова подошел к марионетке. — Сирен-доно. У меня к тебе просьба.       — И о какой же?       — Ты сказал, что тебя, по крайней мере частично, смоделировали по образцу Архонта Инадзумы. Значит ли это, что ваши силы похожи?       Рот Серена искривился, почти надулся. — В некоторой степени.       — Их боевые стили определенно сопоставимы. — вмешался Эфир, наконец поднявшись со своего места и подойдя к нему. — По крайней мере, я так думал, когда мы сражались в ее измерении. — извиняюще добавил он, поймав обиженный взгляд Серена.       Кадзуха уставился на него широко раскрытыми глазами. — Тебе придется рассказать мне обо всем, что произошло с тех пор, как ты сошел с Крукса, друг мой.       Эфир кивнул, а Серен скрестил руки и наклонил голову. — Что ты хочешь от меня, Каэдэхара?       — Просто Кадзуха. — поправил он. — Мы скоро окажемся на поле боя, как уже говорила Камисато-доно". Руководство сопротивления говорило гипотетически, но, думаю, мы все знаем, что если армия удержится здесь, то рано или поздно Архонт лично вмешается. Думаю, тебе будет полезно обучить нас, чтобы мы были хотя бы немного готовы. Как носители Глаз Бога, именно мы должны сражаться с ней, а не обычные солдаты.       Серен на мгновение задумался над его словами, сузив глаза и переминаясь с ноги на ногу. Наконец он кивнул. — Я все равно планировал сделать это с Путешественником. Раз уж вы двое хотите, чтобы я обеспечил выживание ваших друзей и семьи, то начинать надо с вас - хотя имейте в виду, что если кому-то удастся победить меня, это не значит, что он сможет победить ее.       — И все же это было бы очень полезно. — сказала Аяка, и Серен сморщил нос от отвращения к ее благодарному тону.       — Тогда приходите сюда завтра утром. Предупреждаю: я не буду доброжелательным учителем.       Вскоре они ушли - Кадзуха и Аяка, заметно измотанные дуэлью, Тома, заметно измученный переживаниями, а Серен стоял, почти не пострадавший, если не считать пурпурной крови, окрасившей его явно растрепанный наряд, - его различные раны уже почти все закрылись. К тому времени уже почти наступила ночь; из-за тяжелых туч показалась луна, и первые мерцания звезд проглянули за последними клочьями оранжевого заката.       Путешественника снова пригласили на вечер в кругу друзей, пока остальные еще не ушли. Он слышал, как Ёимия оживленно рассказывала об этом еще днем. Он отказался, оставшись со своим спутником, которого в обозримом будущем наверняка не захотят приглашать на подобные мероприятия.       — Ты так сильно хочешь умереть?       Вопрос вырвался у Эфира, как только они остались в пределах слышимости, и Серен заметно вздрогнул, упрямо отвернувшись от него.       — Вот к чему приводит встреча с прошлым. — ответил он через некоторое время.       — Я думал, у тебя есть планы? Зачем тебе бросаться на смерть, не дождавшись их осуществления?       Серен вздохнул. — Я же говорил тебе. Если это новое имя означает возрождение, то я должен позаботиться о нем, независимо от последствий. Если я умру раньше времени, то так тому и быть.       После его слов наступила тишина. Вместо того чтобы нарушить ее, Путешественник осторожно приблизился; его рука сомкнулась на руке собеседника, и он потянул за нее, пока не прижал Сирена к себе.       — Ну, раз так, — хрипло прошептал Эфир, зарываясь лицом в шею Серена, — я рад, что ты еще жив.       По всему телу Серена прошла сильная дрожь. Он ничего не ответил.

***

      В течение следующей недели Путешественник еще несколько раз присоединялся к своим друзьям по вечерам, которые были желанной передышкой в разгар подготовки к битве и связанных с ней опасений, и хранил эти воспоминания до тех пор, пока был в состоянии. Первый вечер с хот-потом в столице, за которым сразу же последовало их злополучное путешествие в Татарасуну, научил его, что глупо рассчитывать на то, что мир здесь продлится долго. Однако посещение этих дружеских посиделок в одиночестве продолжало терзать его сердце - Серен всегда оставался позади, и Эфир подозревал, что отныне он не уступит, сколько бы Путешественник ни твердил, что ему необходимо завести друзей.       Эти тихие, спокойные вечера были еще более необходимы после изнурительных дней, которые они проводили; Серен был суровым учителем, и если Путешественник мог восстанавливать силы благодаря своей потусторонней силе, то его смертные друзья получали порезы и синяки, а их выносливость, к сожалению, быстро иссякала.       Однако они учились; эти спарринги не проходили даром, и, помимо занятий с Сереном, они также проводили спарринги между собой: Аяка, Кадзуха и Путешественник, к которым часто присоединялись Тома, Ёимия и Шинобу (и даже, раз или два, Бэйдоу, которой, похоже, надоело ждать). Они научились лучше работать вместе, пока разница не стала настолько заметной, что впечатляло уже тем, что это было достигнуто всего за неделю.       Это вселяло в Эфира осторожный оптимизм по поводу их шансов - по крайней мере, против армии Сёгуната. Он не хотел думать об Архонте, хотя Серен заставлял его думать об этом в перерывах между спаррингами и поздними ночными разговорами, обсуждая, как им следует подойти к поединку с Богиней этих земель. Они оба согласились, что талисман Гууджи будет иметь решающее значение, если дело дойдет до прямого столкновения, поскольку никто на Ватацуми, включая их самих, не сможет блокировать больше нескольких легендарных атак Архонта - если вообще сможет. Эфир считал, что лучше всего, если его друзья смогут помочь; обладатели Глаза Бога, имели больше шансов выиграть время, чтобы придумать, как вернуться на Плоскость Эвтимии. Как ни странно, Серен не согласился. Он обещал сделать все возможное, чтобы они остались в живых, и при таком раскладе его задача бесконечно усложнялась.       Его компаньон пребывал в странном настроении с тех пор, как они вернулись из Яшиори - нет. Даже раньше, с тех пор как он получил свое новое имя. Что-то изменилось в нем в тот день, причем настолько ощутимо и фундаментально, что, хотя Эфиру казалось, что он хорошо понимает, кем был Куро, несмотря на несколько серых зон, Серен ощущался одновременно как близкий друг и как незнакомец, личность которого ему пришлось открывать заново. Серен был, пожалуй, не таким злым, как Куро, и вечно пребывал в непонятной Эфиру меланхолии, а ощущение, что со временем он узнает человека все меньше и меньше, вызывало у древнего Путешественника чувство тревоги.       Впрочем, возможно, не только его попутчик пребывал в странном настроении. Своеобразное чувство предчувствия постепенно наполняло Эфира еще с тех пор, как они вернулись на Ватацуми; что-то, где-то подсказывало ему, что есть дела, которые он должен выяснить до того, как битва начнется окончательно. Часть его сознания шептала, что даже если битва закончится полной победой, что-то неизбежно нарушится - в первую очередь, конечно, его дружба с Сереном, ведь они договорились помогать друг другу только до тех пор, пока находятся в Инадзуме. Хотя Аяка говорила, что Серен и после этого будет следовать за Путешественником, у марионетки были свои туманные планы, если ему удастся получить Гнозис своего создателя. Но что-то более глубокое, помимо их дружеских отношений, рисковало оборваться, и Эфир не мог понять, что именно.       Впервые за время своих странствий он так сблизился с кем-то, и Путешественник был безнадежно, бесповоротно не в своей тарелке, как бы он ни пытался изобразить свой якобы огромный жизненный опыт.

***

      Однажды вечером блуждающие мысли привели Эфира на одинокую прогулку по острову; он осматривал укрепления и ловушки на окрестных скалах. Еще один-два дня, и строительство будет завершено. После этого... Кто знает. По крайней мере, склонность Эфира к импровизации не позволяла ему закручивать мозг в узлы из-за мелочей. Он будет сражаться, как сможет, а там посмотрим.       Возвращаясь в деревню, он заметил человека возле одинокого дерева на склоне скалы. Цвет их длинных волос сливался с окружающей природой, и он не обратил бы на них внимания, если бы не длинный хвост, развевающийся на морском бризе. Леди Сангономия стояла, склонив голову, и смотрела на долину, а Эфир наконец различил вокруг нее фигуры - каменные плиты, под ними горели благовония. Могилы. Некоторые из них заметно поизносились стихиями, но многие, судя по потревоженной земле вокруг, были свежими и недавно вырытыми. Результаты решений, которые она принимала - и не принимала.       Чуть поодаль от нее, наполовину скрытый за другими надгробиями, сидел генерал Горо, сгорбив плечи, а Кайда и еще несколько офицеров расположились дальше по склону холма, вглядываясь в письмена на камне, которые Эфир не мог разглядеть.       Он оставил их в молчаливом ожидании.       Ёимия пригласила его на еще один вечер в кругу друзей, и общество живых казалось ему теперь еще более привлекательным; но когда Эфир подходил к деревне, вид двух людей, стоящих на заброшенном поле, заставил его остановиться на месте.       Серен стоял спиной к нему, скрестив руки. В слабом свете сумерек его темные волосы почти сливались с новой, полностью черной одеждой - самой простой, которую он когда-либо носил, сшитой им самим из обрывков ткани после того, как среди немногих оставшихся жителей деревни не нашлось ничего похожего на портного, и он категорически отказался носить форму Сопротивления. Эфир мягко подшучивал над ним по поводу цвета - его спутник сейчас больше походил на скорбящего вдовца, чем на что-то пугающее, - но его колкость не вызвала ничего, кроме молчаливого пожатия плечами. Чем больше приближалась финальная битва, тем тише становился его компаньон.       Рядом с Сереном стоял Кадзуха, прислонившись к разрушающейся каменной стене. На недоуменный взгляд Эфира, когда тот подошел, юноша дружелюбно улыбнулся. — У меня возникли вопросы. — просто сказал он, выпрямляясь. — Спасибо, что уделил мне время. — добавил Кадзуха, обращаясь к Серену. Марионетка не подал виду, что услышал его, и молодой человек ушел в сторону деревни.       — Вопросы? — повторил Эфир, вставая рядом с Сереном и приподнимая бровь.       — О Татарасуне и о том, что там произошло. И о Ниве. И о моем пребывании в роли Куникузуши. И о моем создателе. — Серен вздохнул. — Он задает много вопросов в отличие от тебя.       — Лучше вопросы, чем видеть, как вы двое снова сражаетесь насмерть.       Сирен ничего не ответил.

***

      Не стоило удивляться тому, что однажды вечером перед его клеткой появились два солдата, а генерал Кудзу стояла чуть поодаль, да и не стоило - Хэйдзо ожидал, что рано или поздно это случится. Интересным было то, как долго они отсылали пленников в столицу. Почему больше недели ради нескольких бедных душ? Казалось, кто-то изо всех сил старался оттянуть неизбежное; и пока Хэйдзо провожали к лодке, которая должна была доставить его на верную гибель, а его Глаз Бога был все еще так маняще близок в ящике, который держал рядом солдат, он задумался.       Зеленые глаза встретились с желтыми. Если бы он не знал, то мог бы поклясться, что на лице генерала Кудзу появилось извиняющееся выражение. А-а.       Значит, в столицу. Какова бы ни была его судьба, все решится завтра.

***

      Уже поздно, во время последней мирной ночи, Эфир вернулся в их хижину, заметив, что за окнами тускло светят свечи; едва он открыл дверь, как его прижал к себе марионетка.       — Если не хочешь, скажи сейчас. — пробормотал Серен ему в шею, возившийся с поясом Эфира. — В противном случае заткнись. — добавил его спутник с придыханием, когда Путешественник открыл рот.       И Эфир замолчал, слыша в ушах биение своего сердца, когда его послушно повели к хлипкому футону в углу комнаты.       Серен был повсюду, везде и сразу, пугающий своей интенсивностью - как будто это были последние минуты его жизни, последнее, что он когда-либо сделает, и он должен как-то это компенсировать. Эфиру пришлось вспомнить, что он может дышать через нос, поскольку его компаньон, похоже, не собирался освобождать его рот еще какое-то время; Серен вцепился в его спину тисками, болезненными и почти зверскими. То, что он не хотел ничего внутри, не изменилось, но если в прошлый раз все было удивительно близко к нежности, то сегодня пахло отчаянием.       Лишь спустя некоторое время, когда ребра Эфира начали болеть так сильно, что он не мог не обращать на это внимания, он запротестовал так мягко, как только мог. Поначалу казалось, что Серен его не слышит, но в конце концов, словно невидимая сила разжала пальцы, один за другим, он сдался и просто положил голову на плечо Эфира, неглубоко погрузившись в его тело, дыхание которого было некомфортно теплым на коже.       Эфир открыл рот, чтобы заговорить, вопрос был на кончике языка, но его тут же прервали. — Не сейчас. — прошипел Сирен, а затем добавил шепотом: — Пожалуйста. Эфир.       Больше они не произнесли ни слова, пока не закончили.

***

      Эфир недоуменно посмотрел на остатки их деятельности на своей руке.       — Что ты делаешь?       Серен сморщил нос, уже собирая свою одежду.       — Мне просто интересно, что именно это такое. — пожал плечами Эфир, жестикулируя покрытой жидкостью рукой, за что получил весьма неодобрительный взгляд.       — Откуда мне знать? Если ты не заметил, я тоже могу производить слезы и слюну. За всю ту пользу, которую это мне принесло. А теперь перестань пялиться на это и иди мойся. Ты ведешь себя отвратительно.       Руки были вымыты довольно быстро; Серен уже свернулся калачиком на своем футоне, спиной к Эфиру, когда тот подошел и сел рядом со своим партнером. — Пойдем со мной на улицу? — спросил Путешественник, небрежно проведя рукой по волосам Серена, отчего тот задрожал. — Мне хочется посмотреть на звезды.       Они сели на ближайший утес, прижавшись плечами друг к другу в товарищеском молчании. Эфиру нравилось смотреть на ночное небо в этом мире. Оно было чистым, незамутненным ярким светом, которым были залиты другие, более технологически развитые миры. Он мог точно определить каждую звезду в отдельности, а также каждое созвездие, хотя это зрелище неизменно озадачивало его с тех пор, как они с Люминой попали в этот мир. Звезды были и их проводником, и их сутью - звездные карты не имели для них секретов.       Почему же тогда Эфир не узнал ни одной звезды на небе Тейвата? Ему пришлось заново учить все названия и созвездия с помощью книг, которые он покупал во время своих путешествий. Словно этот мир существовал в другой Вселенной.       И все же.              — Они прекрасны. — выдохнул он.       — Они фальшивые. — кисло ответил Серен и надулся, когда Эфир поднял на него бровь. — Это правда. Я обнаружил это во время одной из своих миссий на Фатуи.       — Тогда что это?       — Плоды Мирового дерева. Способ управлять судьбой муравьев, живущих в этом мире.       Эфир хмыкнул. — Ну. Они симпатичные.       — Не похоже, чтобы тебя сильно взволновало это откровение.       — Должно же было быть какое-то объяснение, почему я не узнал ни одного созвездия на небе Тейвата, хотя смотрел на звезды тысячелетиями. — пожал плечами Эфир. — Досадно, однако. Это значит, что ты никогда не видел настоящих звезд. Надеюсь, ты когда-нибудь сможешь.       Серен хранил угрюмое молчание. Вместо ответа он медленно наклонил голову и прислонился к боку Путешественника всем телом, еще теплому от их прежних объятий.       Было ли это неправильно?       Было ли это эгоистично со стороны Эфира?       Позволительно ли подобное для такого скоротечного существования, как его?       Позволительно ли это постоянно растущее желание остаться?

***

      Первое, что он увидел, были звезды. Ясные, прекрасные и успокаивающие.       Рядом с ним сестра, не обремененная ничем, что случилось с ней в этом мире, - она улыбалась ему, как и прежде, и в ее волосах не было цветов.       Под его ногами расстилалось море облаков, и Эфир с ужасом понял, что его вес ничто не поддерживает. Он парил в воздухе, свободный от гравитационных ограничений, и вскоре заметил золотистое сияние крыльев, прорастающих из его спины, и от облегчения на глаза навернулись слезы. Ему так не хватало этого тепла.       Улыбаясь, Люмин протянула ему руку, приглашая взять ее и следовать за ней. Позади нее открылись ворота, которые, как знал Эфир, вели в новый мир - куда угодно, лишь бы не сюда, и он с радостью принял руку.       Все это было кошмаром. Они могли уйти.       С нетерпением они летели к манящим дверям, и Эфир бросил последний взгляд на звезды над головой.       Сирен. Да. Это было их имя.       Что-то схватило его за шарф и дернуло, и Путешественник нетерпеливо отмахнулся от последней попытки этого проклятого мира помешать его долгожданному отъезду.       Глаза были фиолетовыми. Полные ярости. В уголке блестела одна-единственная слеза, чистая, как звезды.       Так же? - говорили глаза. - Как и все остальные.       Путешественник нахмурился, глядя на незваного гостя; края его облика были нечеткими, и только гнев ясно светился сквозь них.       — Отпусти меня. — Путешественник снова попытался отдернуть руку, державшую его шарф, но пальцы прошли сквозь тени.       Любовь? - настаивал незваный гость, его черты становились все четче. - Любовь, как и эта? Как и все остальные? Как в прошлый раз?       — Я хочу уйти. — сказал Путешественник. — Это все, чего я когда-либо хотел.       Люмин крепче сжала его руку и потянула, но незваный гость сопротивлялся, продолжая удерживать его, и с каждым мгновением детали становились все более четкими, пока Эфир не смог различить лицо, которому принадлежали глаза.       Он. Как он мог забыть?       На пальцы, державшие его шарф, упала слеза, и Эфир попытался протянуть руку, чтобы вытереть ту, что последовала за ней; но вместо этого его рука сомкнулась на тонком запястье, и он злобно вывернул его, пока незваный гость не издал болезненный возглас и не попятился назад.       Любовь.       — Отвали. — услышал Эфир свое шипение, хотя и не пытался открыть рот, чтобы произнести эти слова.       Гнев улетучился из глаз, и они стали пустыми, тускло поблескивая от влаги.       Как и все остальные? хрипло прошептал незваный гость. Имена - это драгоценные подарки для важных вещей. Пять ночей, и ни одной больше, но не с тобой. Не сейчас.       Он снова протянул вывернутую руку к шарфу Эфира - но Путешественник вместо этого обнажил меч и направил его на него, и влажные глаза мелькали между мечом и его лицом.       Как и все остальные, - повторил незваный гость, и на этот раз в его тоне прозвучала уверенность. Для тебя он ничего не стоит.       Эфир почувствовал, что у него щиплет глаза - или это были его глаза? Глаза не щипало. Он хотел протянуть руку, чтобы опровергнуть брошенные в него слова, отбросить меч, но его хватка была твердой - его ли это хватка? К кому прислушивались его пальцы?       Его пальцы крепче сжали пальцы Люмин.       Имя, данное в его мире, никогда не будет означать никчемность, подумал Эфир, но Путешественник не согласился и, повернувшись к воротам, почувствовал лишь смутную досаду. Эфиру хотелось оглянуться, побаловать себя тем, что его снова дергают за шарф, и сказать слова любви и принадлежности; он не обратил внимания на тихий плач в ушах и с нетерпением переступил порог. От чувства облегчения, охватившего его, как бесконечное поле цветов перед глазами, Эфиру стало дурно.       Он открыл глаза, почувствовав тяжесть на груди и мягкую руку.       От этого его начало мутить.

***

      Луна была еще высоко в небе, когда красные паруса были развернуты, а приказы быстро отданы. Все припасы были разгружены, Крукс был очень быстрым кораблем, и он мог добраться до столицы рано утром.       Кадзуха стоял в доках, наблюдая за последними приготовлениями; его похлопала по плечу Шинобу, которая отправилась на борт корабля, а Бэйдоу энергично похлопала его по спине, одарив своей фирменной ухмылкой. — Давай сделаем все, что в наших силах, ладно?       Он улыбнулся, не в силах сдержать нарастающий ужас: правая рука заныла под бинтами, старые раны, давно зарубцевавшиеся, снова пробудились, а в голове возникли образы того дня, когда он бежал из столицы, в руках - потускневший Глаз Бога, на земле валяется труп его друга. Страшный клинок светящегося фиолетового цвета. Вороньи крылья.       — Мы сделаем это. — сказал он наконец. — Будь осторожна.       — Я всегда осторожна. Вот почему я еще не очутилась на дне моря вместе со своим кораблем. — подмигнула Бэйдоу. — Позаботься о себе, пока мы не вернемся.       Он кивнул, она улыбнулась ему еще раз, и он смотрел, как Крукс плавно покидает порт, скользя по волнам на южной стороне острова Яшиори, и лишь лунный свет был его проводником.

***

      На рассвете они стояли на скалах у перехода на Яшиори; руины форта Мумей снова скрылись под водой, заметил Эфир, наблюдая, как их темные тени лениво колышутся под волнами, а над головой снова собираются темные тучи.       Хотя форт Фудзитоу был опустошен сопротивлением, он, похоже, снова был занят - часть армии Сёгуната перебралась туда, готовясь к переходу на Ватацуми. Он видел, как в маленькой гавани собираются лодки и припасы, и надеялся, что отказ от такого стратегически важного места был правильным решением руководства сопротивления.       Вокруг скал, окружающих центральную долину, стояли небольшие роты солдат сопротивления. Неподалеку от Путешественника стояли Аяка, Тома, Кадзуха и, конечно же, Серен, который выглядел задумчивым, глядя вдаль. Ёимия осталась внизу, где вокруг деревни и святилища Сангономии находилась основная часть армии.       С тех пор как Эфир проснулся утром, он почти не разговаривал со своим компаньоном. Он говорил себе, что это нервы от предстоящей битвы забивают ему горло.       Он не хотел больше думать о своем кошмаре. Вместо этого его пальцы беспокойно подергивались, пока он наконец не послушался и не сомкнул их вокруг меча, а другой рукой стал возиться с маленьким талисманом, который ему дала Гууджи.       Раздался глухой звук, приглушенный волнами и ветром, но все равно различимый.       Вдали, за холмами Яшиори, скалами Канназуки и обреченными кузницами Татарасуны, к небу медленно тянулся густой столб темного дыма.       Еще дальше, за тяжелыми дворцовыми дверями, колыхалось Божество.