Пряничный домик

Хёнджину очень нравилась его работа. Но только одиннадцать месяцев в году и в ночь c 24 на 25 декабря. Получается, ровно двадцать девять суток и шестнадцать часов были для него тестом на любовь к трудоголизму. И получалось. В тот год было так же устало и тяжело. Пусть он отвечал только за доставку подарков, ему всё равно приходилось принимать участие в их приготовлении. Бесконечное «туда отнеси» и «сюда принеси» любого заставит задуматься о правильности выбора профессии. Чонин же, в отличие от него, прямо искрился от радостного возбуждения и чуть ли не чужую работу выполнял. И неудивительно, это же его первое Рождество. Сам Хёнджин уже пятое встречал, успел многое увидеть и понять. Что лучше не раздражать оленеводов, потому что щедро покрытое свежей коричневой краской седло забыть сложно, например. Одна из пустых подарочных коробок потом всё же оказалась на голове Джисона, так что квитами они стали. И лучшими друзьями. Их объединяли пранки над Минхо, который работал с Ханом, и любовь к острым ощущениям. А ещё они, оказалось, жили недалеко друг от друга, поэтому после Рождества часто тусовались вместе. Включая Сынмина из отдела упаковки, Чанбина с Чаном из отдела безопасности и, конечно же, малыша Ни-Ни. Нет, на самом деле, Хёнджин свою работу обожал. Обожал холодный воздух вперемешку с хвоей, мягкий белый снег, что снежинками кружил за окнами, прятался в волосах и шерсти его любимой Снежинки, которая помогала развозить подарки с первого Рождества. Минхо часто жаловался на то, что из всех оленей она — самая непослушная. Самое забавное, старший делал это с улыбкой на губах. Ещё нельзя было не обожать бесконечные огоньки гирлянд, ароматные ёлки, хрустящую бумагу для упаковки подарков, сладкое имбирное печенье, горячее какао или глинтвейн поздними вечерами после работы, когда возле камина Чан читал им сказки из мира людей. Из всех праздничных атмосфер лишь ради этой Хёнджин жил из года в год, лишь эта была самой родной, была его домом. Рождество было его смыслом. Не способом начать новую жизнь, временем для ностальгии и фантазий о будущем с надеждой на позитивные изменения. Нет. Понятно почему, у всех рождественских эльфов, как правило, другое отношение. Их с детства воспитывают с обожанием к празднику омелы, индейки и носков с конфетами. Водят к Санте, которого маленькие эльфята считают чуть ли не божеством. Только до конца несознательного возраста, правда. Потом просто уважают. И любят. — Джинни, ну что, ты готов? Голубоволосый вздрогнул и поднял голову от повозки с подарками. Видимо, разноцветный глянец и золотая строчка на лентах снова расфокусировали взгляд и утянули в мир мыслей. Последнее время с Хёнджином подобное случается до странного часто. Тревожит, потому что вместе с этим порой одолевает неспокойное чувство. Словно он потерял что-то и пытается найти. Но что именно пропало, без понятия. Похоже на этот, как его, ма… ма-а-ак- макгаффин, точно. Сынмин рассказывал, что это когда в книжках ищут что-то на протяжении всего-о-о-о сюжета, а суть этого чего-то, оказывается, не играет никакой роли. В общем, под языком навязчиво сосало и в груди грустно тянуло. Но во время работы, или когда рядом кто-то из друзей, всё вновь становилось в порядке. И сейчас рот и настроение невольно расползаются в улыбке при виде Чонина, чьё счастье ослепляет не хуже его белоснежной шевелюры, из-под которой очаровательно торчат кончики эльфийских ушей. — Конечно, уже месяц как, — усмехнулся Хван. Он подошёл к Снежинке и нежно почесал её под правым рогом, получая в ответ прикрытые глаза и дёрнувшиеся ушки. — Я так рад, что у нас маршрут наполовину совпадает! Когда всё развезём, встретимся по пути домой? — младший воодушевлённо мельтешил вокруг. — Можно. Буду ждать у Эвереста, — кивнул Хёнджин в ответ, параллельно поправляя рукава из замши винного цвета. Раньше ему приходилось надевать какую-то клоунскую форму, а не одежду, но год назад Санта, скорее всего, не выдержал количества жалобных писем и разрешил носить всё, что душе угодно. Обязательно рождественских цветов. — С чего ты взял, что ты будешь ждать? — хитро прищурился Чонин и запрыгнул на спину своего оленёнка. — Вызов принят, мелкий, — оскалился голубоволосый и последовал за Яном. Хёнджин почувствовал щекотку азарта. Давно он не соревновался наперегонки ни с кем, кроме зимнего ветра и дедлайна. Снежинка под ним тоже выглядела заинтересованной в гонке с молодым оленем, судя по фырканью в чужую сторону и нетерпеливому перестуку копыт. Наконец, воздух сотряс гулкий звук удара в колокол. Первый. Эльфы засуетились и оседлали своих оленей. Второй. Возбуждённый рокот голосов слился со звоном бубенцов на ветвистых рогах. И… — Три! — задорно прокричал Чонин и взмыл в воздух вместе со всеми. Снежинка звучно замычала и оттолкнулась от земли. Так легко, словно не чувствовала груза повозки с подарками. Через секунду шум ветра в ушах заглушил абсолютно всё: напряжённые мысли, последний удар в колокол, воодушевлённые крики эльфов вокруг. Только чистое, первозданное счастье захлестнуло каждую клеточку тела. Заискрилось между ресниц, взрываясь, как карамель, на языке. По левую руку мелькнул Чонин. Эльф в пушистом свитере светлел на фоне иссиня-чёрного неба, беззвучно смеялся и приветливо махал. Хёнджин засмеялся в ответ, вскинул руку и высунул язык перед тем, как ткнуть пяткой в мягкий бок Снежинки и устремится навстречу Рождеству.

Непрекращающаяся метель, Я отпущу все утомительные дни, которые пережил в этом году.

Доверься мне сегодня. В моих тёплых руках, отдохни.

А пару часов назад, когда голубоволосый эльф только готовился к началу самой важной части своей работы, на другом конце мира, над экватором, в покрытом толстым слоем снега штате, парень по имени Феликс сидел в наушниках в своей комнате, слушая рождественский джаз на полную громкость. Спросите почему? Вместо тишины, давящей на и без того подавленное состояние, он выбрал заполняющую голову музыку, от которой пульсировали барабанные перепонки. Так, чтобы, прикасаясь ко лбу, можно было почувствовать вибрацию подушечками пальцев. Отдаться мелодии, прочувствовать её настроение, скорость, и смысл текста не так важен. Важно забыть про своё тело и разум, заглушить внутренний голос. Но он не замолкал. С жестокой монотонностью, без пауз, не нуждаясь в воздухе, он говорил-говорил-говорил. «И вновь ты остался один. Брошенный, бессмысленный, ненужный, кривой, ж-а-л-к-и-й. Жалкий, потому что жалеешь себя и не можешь остановится. Ты жалеешь себя даже тогда, когда понимаешь, что жалеешь, и запрещаешь себе продолжать. Но ты уже проиграл». Тихо-тихо, почти шипением, между наполненных счастьем аккордов, исподтишка напоминал улыбающиеся лица родителей и сестёр, за которыми закрылась дверь. — Я бы с удовольствием, но у меня планы. Иду к другу на ночь. да, к тому однокласснику… Ага, поэтому поезжайте без меня. Передайте бабушке и дедушке объятья. Пока-пока и счастливого рождества! А он не прекращает лгать. Нет никакого друга-одноклассника. Только пустое пространство где-то внутри. Дыра, покрытая серой, тяжёлой, словно мокрота во время гриппа, жижей. Из-за неё болело, ныло, не давая радоваться по-настоящему, улыбаться без дрожи, говорить с самыми дорогими людьми без труда, не напрягая каменеющее горло. Причина? Феликс не знает, не понимает, он так сильно запутался. Просто даже в окружении любви и заботы, внутри холодно и одиноко. Самое ироничное, то, что лишь благодаря физическому одиночеству легче дышать. Но хорошо ли это? Наверное, потому что можно быть самим собой, не боясь потревожить осунувшейся маской вместо лица, красными белками из-за слёз, звуками внутренней боли. Если представить Рождество, как корзину с мандаринами, которая олицетворяла семью, то Феликс был тем испорченным, чья гниль грозила заразить окружающих. И уничтожить праздник. Хотя над головой висела гирлянда в форме голов Санты (Оливия, младшая сестра, вешала и ёжилась, хихикая), на первом этаже стояла пышная, красочно украшенная ёлка, висели рождественские венки. Пахло теплом, пока за окном кружили в танце клубки снежинок. Атмосфера навевала поверить в чудо, покинуть постель и подарить улыбку близкому человеку. Феликс мог улыбнуться только сахарному диабету, который поджидал его за углом. А всё благодаря пряничному дому, который с не меньшим предвкушением ждал его на кухне. Не собранный, слепой и коричневый. Вообще неаппетитный пока, но блондин и не собирался его есть. Руки и голова нуждались в отвлечении. И методичное украшение, творческий процесс раскладывания мармеладок, печенья, креньдельков и кусочков шоколада подходили на эту роль лучше всего. Покрытые глазурью пальцы липли друг к другу, крыша упрямо косила в сторону и не давала себя поправлять, сладости выскальзывали из подрагивающих пальцев и портили общую картину, а язык уже сводило от количества съеденного сахара. Но, в конечном итоге, получилось неплохо. Домик можно было даже красивым назвать. — Надеюсь, Санте понравится, — прошептал Феликс и устало присел на корточки. По пальцам ног мазнуло внезапным сквозняком, который разбудил задремавшую тоску. Да, ему уже за двадцать, но детская надежда жила в сердце уже столько, насколько хватало памяти. И желание не спать всю ночь, чтобы удостовериться в реальности сказки, грело душу каждый год. Увидеть добрую улыбку в кудряшках белоснежной бороды своими глазами, ослеплёнными приходящими с возрастом проблемами, предубеждениями, самообманами и прочим мусором. Конечно, Феликс понимал, как глупо верить в деда в красной шапке. Знал причастность родителей к появляющимся под ёлкой и в рождественских чулках подаркам. Просто ему давно не было нужно ничего, кроме доказательства того, что самая светлая из всех придуманных людьми историй может оказаться правдой. Возможно, тогда спазмы внутри смягчатся надеждой на лучшее будущее. Не для мира. Для себя. — Если даже ты не придёшь, это будет худшее Рождество в моей жизни, — сипло, на грани шуршания снега по окну. Невыплаканные слёзы застряли комом в горле, а от музыки в наушниках стало лишь хуже. Так плохо, что в пустом доме, окружённом сугробами других точно таких же, раздался оглушающий болью смех.

Я хочу сохранить этот сладкий запах

Атмосферы воспоминания о сегодняшнем дне.

— Это лучшее Рождество в моей жизни! По лицу от уха до уха растянулась улыбка. Искренняя, родившаяся из души и зеркалом отражающая её блеск, что ярче всех гирлянд в мире. Тело казалось слишком тесным, громоздким. Лучше было бы скинуть физическую оболочку и мягким снегопадом рассыпаться на распалённые холодом щёки, зелёные иголки, подоконники, дорожки, машины. Погладить прохладой и напомнить, как прекрасна зима. Это чувство принадлежало этому дню и только. Каждое Рождество в жизни Хёнджина было, есть, и будет лучшим. Как можно не любить иссиня-чёрный простор над головой с россыпью горящих где-то там, далеко, но снежинок? Как не хватать ртом свежий воздух, чувствуя на языке его вкус? Как не кричать рождественские песни на обгоняющей облака Снежинке? Как не жмуриться от удовольствия, когда пропитанные Рождеством дома и квартиры встречают теплом и подмигивающей ёлкой? Как не хихикать про себя, пока под нагромождениями ёлочных игрушек оказываются «а это от кого? не знаю…» подарки, а карамельные трости и ириски оттягивают разноцветные носки? Как не дарить спящим, уставшим за год, но нашедшим силы на праздник людям подобный отдыхающему зимнему лесу сон одним лишь взмахом руки? Не знаю, что бы ответили вы, но Хёнджин пожал плечами и уверенно сказал: «Никак!» И лично я с ним не могу не согласиться. — Ты умница, Снежинка! Мы опережаем график! — радостный эльф потрепал пушистую шею и задумчиво возвёл глаза к небу. — Как насчёт последнего дома? Любой на твой вкус. Снежинка повернула голову и взглянула на Хёнджина с озорным одобрением. В следующую секунду засвистел недовольный соперниками ветер, и парню пришлось приложить ладони к ушам, чтобы те не замёрзли и не отвалились, как в фильмах. Когда ночь подходит к концу, небо на востоке выцветает, а всё естество ощущается как никогда полным, тогда настаёт время забавной традиции — посещать любой дом напоследок ради вкусняшек для компании затрудившихся до галлюцинаций эльфов. Повозка с подарками за спиной уже опустела, от рук пахнет мандаринами, найденными в мисках и скормленными Снежинке, которая ради них, кажется, и работала. Мышцы размягчает усталость, но сердце не замедляется ничуть. Почему-то одолевает необычное волнение и рассеянность. Но белое полотно земли с коричневыми пятнышками неожиданно начало приближаться. Так быстро, что эльф невольно ахнул и заёрзал, чувствуя себя наполненным предвкушением. Снежинка замедлилась и неторопливо поплыла над заснеженными улицами. Пятнышки оказались частными домами. Некоторые были обвязаны огнями и обтыканы снеговиками, Сантами или оленями. — Хах, дедуля в молодости никогда не выйдет из моды, — отстранённо пробормотал Хёнджин, мыслями находясь в мечтах живущих тут людей. А некоторые здания тонули в ночной тени. На фоне праздника и всевозможных цветов такое равнодушие вызывало лишь грусть. Но эльф никогда не зацикливался на негативном особенно долго, предпочитая дарить себя лишь хорошему. Например, приятно охватившей тело дрожи из-за того, что Снежинка сделала дугу, как обычно перед посадкой. И, наконец-то, утонула копытами в сугробе на крыше какого-то двухэтажного дома. Хёнджин сразу же засуетился, соскочил с нагретого седла, проверил карманы на наличие сладостей для рождественских чулок, отряхнул одежду и потряс головой, разбрызгивая вокруг ещё больше снега. Ничего не изменилось, ведь снегопад продолжал идти густой стеной. — Спасибо, малышка. Я быстро вернусь, туда-обратно и назад, — проворковал парень и почесал пятнистый лоб, на что Снежинка захлопала ресницами. Её взгляд так и говорил: «Это всё, конечно, мило. Но, может, ты уже пойдёшь и принесёшь мне мандарин?» — Хехех, всё-всё, не скучай! — Хёнджин попятился назад, махая рукой на прощание. С каждым шагом нервы натягивались струнами на сердце, сбивая дыхание и мысли. «Наверное, дело в перенапряжении» — кивнул самому себе парень и беззвучно нырнул в тёплый сумрак какой-то из комнат вместе с зимним сквозняком. Когда оттаял заледеневший нос, обоняние окутал приятный запах. Помещение было неосвещено, не согрето человеческим теплом. Скорее всего, хозяин спит в другом месте или его вообще нет в доме. А если не спит и подкарауливает где-то (что вряд ли, потому что приторно-сладкий аромат и явно женская одежда на стуле прямо напротив намекали на молодую девушку, а не семилетнюю малышку), то ничего страшного. Люди без раздумий верят, что эльф в собственном доме им снится. И не помнят, как после «засыпай», сказанного убаюкивающим голосом, действительно дрыхнут до полудня без задних ног. Когда глаза привыкли к темноте, он заметил висящий на изголовье носок. И, улыбнувшись, положил в него парочку карамельных тростей, что забавно торчали из-за белого меха, и семь ирисок. С хлопком в ладоши его миссия в этой комнате была закончена. Следующая была чуть побольше, опрятнее. И скучнее. «Родительская,» — кивнул эльф сам себе и вышел в коридор. Нет носка — нет конфет, не будет же он просто так подарками разбрасываться. Третья дверь находилась у самой лестницы. Её робко касался тускло-рыжий свет, забравшийся по лестнице с первого этажа. Хёнджин задержал дыхание и проскользнул в комнату. Замер, прислушался и прерывисто вдохнул. Снова ни одной живой души. Только слишком приятный запах. Цветочный, свежий, словно прохладный и обжигающий одновременно. Хёнджин принюхался и почувствовал лаванду, апельсин, и, кажется, ваниль. Лёгкие жадно затрепетали в желании насытиться им как можно больше. Пара шагов, и он замер у мятой постели, над которой висела милая гирлянда. Но чулка на изголовье не было. Эльфу здесь нравилось. И то, что он не сможет выразить свою симпатию, оставив сладости, слишком сильно расстраивало. Парень опустил глаза и заметил темнеющее на полу пятно. Наклонился и подцепил кончиками пальцев ткань. Это оказалось носком. Не очень свежим, но носком. «Чем не вариант?» — пожал плечами и напихал внутрь все оставшиеся леденцы и карамельки, оставив себе одну красно-белую сосалку в прозрачной обёртке. Аккуратно положил вещь на кровать, засмеялся в кулак из-за собственной выходки и выскользнул обратно к лестнице. Осталось поискать мандарины для снежинки и гостинцы для друзей. На этом его рабочая ночь подойдёт к концу. С такими мыслями Хёнджин преодолел ступеньки и ступил на деревянный пол. Взгляд зацепился за единственный источник света, а именно пульсирующий свет ёлки. Она стояла в дальнем левом углу, посередине, закрывая окно наполовину, и чтобы подойти к ней, нужно было обойти диван и кофейный столик перед ним. Хёнджину нужно на кухню, которая находилась по правую руку. Там наверняка есть всё, что нужно. Но тянуло не туда, а к объятым игрушками, мишурой и дождиком иголкам. И тело поддалось влечению. Он никогда не нервничал. Всегда оставался спокоен и собран, но сейчас… Сейчас сердце играло кавер на линкин парк на барабанных перепонках, колени не гнулись, пересыхало во рту, и кровь отливала от пальцев. Зрачки метались по сумрачным теням под мебелью, выискивая что-то. Но что? Зачем? Свет и тень очертили края чего-то, похожего на маленький дом. Он стоял на кофейном столике. Эльф подошёл поближе, чувствуя дрожь в груди. «Просто пряничный домик, ничего необычного», — потерянно подумал парень и нагнулся к нему, чтобы рассмотреть поближе. «Необычно красивый», — добавил внутренний голос. Глазурь покрывала всю крышу, стекая, будто снег, вниз. Причудливый узор покрывал стены, ставнями в окна служили крендельки, дворик был усыпан мармеладными мишками и радужными полосками. Дорожка, ведущая к дверке, выложена шоколадной плиткой. А рядом стоял милый снеговик из зефира. Жаль, что без лица. «Ему бы пошла улыбка», — мягко улыбнулся эльф и потянулся к пряничной трубе, желая попробовать произведение искусства на вкус. Жалко, конечно, но хочется до зуда под языком. Внезапно чувствительных ушей коснулся шуршащий звук и в следующую секунду резанул наотмашь испуганный вскрик. Хёнджин не боялся быть обнаруженным, но сейчас его как ледяной водой окатило. Сердце свалилось к ногам, мышцы закоченели в скрюченном, напряжённом состоянии. Как он мог не заметить, что всё это время находился тут не один?.. — Ты кто?! Голова медленно, нехотя, повернулась в сторону звука. К сияющей ёлке, из-за которой выглядывало шокированное лицо. Волосы цвета старой бумаги торчали во все стороны и пушились, но ничуть не портили картину. Единственное — в глаза бросалась краснота щёк и носа, припухшие веки, розовые белки и воспалённые стрелки у внешних уголков. Это был парень, на вид ровесник Хёнджина. От ужаса он прижимал ладонь ко рту, что выглядело бы комично, если бы какая-никакая ясность ума не была уничтожена видом заплаканного и самого красивого существа в его жизни, сидящего под ёлкой на расстоянии протянутой руки. «Может, я сплю?.. — проплыло в абсолютно пустом пространстве черепной коробки эльфа, владеющего усыпляющей магией. Спина медленно распрямилась, но глаза ещё ни разу не моргнули, продолжая смотреть на блондина. Который вздрогнул в ответ на движение и издал нечленораздельный звук, съёживаясь. Хёнджин не хотел его пугать, но сам был напуган своей реакцией на обычного с виду человека, очередного из сотен, которых он видел сегодня. По внутренностям разлилась желчь, и сознание ожило, разбуженное желанием успокоить и разрядить обстановку. Всё же Хван — рождественский эльф, который несёт лишь радость и умиротворение. Нельзя об этом забывать. — Кхм, — прокашлялся он, морщась, потому что горло беспощадно драло, — кхм, кхм, я… Парень на полу, кажется, перестал дышать от страха. Как же Хёнджину не нравилось видеть эти эмоции, особенно из-за себя. Особенно на столь привлекательном лице. — Я… твой подарок! — выпалил эльф, не думая, очевидно, вообще. Может, ему хотелось подарить этому человеку что-либо, может, он просто идиот. «Мог же назвать это всё сном, придурок…» — внутренне простонал парень. Но его слова сделали своё дело. Парень под ёлкой перестал выглядеть таким напуганным. Его ладонь медленно опустилась, а в распахнутых глазах поселилось замешательство. — Ч-что? Ничего не поделаешь, Хёнджину нужно выходить из трудного положения. Поэтому он продолжил развивать придуманный им самим бред с ободряющей улыбкой. — Да, я — твой подарок! Могу… могу исполнить любое твоё желание. Абсолютно. Но только одно, — его мозг сейчас работал на триста процентов. А ещё безбожно врал и надеялся, что этому парню не захочется стать долларовым миллионером. Однако блондин не оживился, а поник. Он не начал сомневаться, задавать вопросы, хмуриться. Ссутулился вместо этого, опустил глаза, словно его придавило к земле чем-то тяжёлым. И секунду тишины спустя Хёнджин, и без того озадаченный и смущённый до безумия, услышал шмыг. «Что за…» — вот тут он не просто озадачился, а выпал из реальности с разрушительностью снежной лавины. Взгляд забегал по хрупкому, вот-вот разобьющемуся словно силуэту. Тело поддалось вперёд, руки по привычке вытянулись для объятья, но наткнулись на стену понимания того, что со стороны блондина этот жест может быть негативно расценён. Эльф неловко замер, не зная, что ему делать, говорить, думать. За всю свою жизнь он успокаивал только впечатлительного Джисона и мягкосердечного Чонина после просмотра романтических комедий. Вдруг блондин подал глухой, неровный голос, выводя Хёнджина из ступора. — Какой отвратительный сон, — обречённо вздохнул парень и потёр глаза пальцами. Медленно поднял голову, а в Хёнджине что-то загорелось от отражения гирлянд в невыплаканных слезах. — Любое желание, говоришь? — фигурная верхняя губа изогнулась в злой ухмылке. — Тогда, сделай милость, исправь меня. В тот момент Хёнджин понял, что злость была направлена не на него. От огня внутри растекался ядовитый дым. То, что говорил этот парень, было неправильно. Но почему же всё естество отзывалось на каждую эмоцию, каждую секунду низкого голоса? — Зачем чинить целое? — кто-то прошептал. Хван не сразу понял, что это он произнёс. Красивое лицо искривилось в гримасе неверия, ярости и боли. Это было самое страшное зрелище, видимое эльфом за всю свою жизнь. И самое притягательное. Он смотрел и тянулся каждой молекулой в теле к этим чувствам, как завороженный светом мотылёк к лампочке под потолком. — Пхаха, пф-ф-ф, хахахаХАХАХА!!! — блондин громогласно рассмеялся. Истерично, захлёбываясь воздухом и сползая на спину, пустыми глазами утыкаясь в потолок. — Ха… Ты, порождение моего мозга, определённо что-то пропустило, — маленький палец нехотя поднялся и покружился в воздухе в направлении заледеневшего на месте Хвана. — Ты разве не видишь? Посмотри на меня. Я сам отмахнулся от друзей, семьи. Сам лишил себя радости и лежу теперь тут, жалею самого себя, как идиот. Сам испортил лучшее время в году, когда должен улыбаться и любить. А я не могу любить, понимаешь?! Вокруг куча людей, которым на меня не насрать, а я, как чёрная дыра, тяну, тяну, тяну в себя их любовь, доброту, заботу. Наверное, надо дать что-то взамен? Я хочу, Я, ЧЁРТ, ОЧЕНЬ ХОЧУ, НО НЕ МОГУ. ПОНИМАЕШЬ? ВНУТРИ МЕНЯ ЧТО-ТО СЛОМАНО. Я — СЛОМАН. ПУСТОЙ, КАК ЭТОТ ГРЁБАННЫЙ ПРЯНИЧНЫЙ ДОМИК, — чужой крик прошил всё тело Хёнджина дрожью. Но не из-за громкого звука, а смысла грубой, сбитой вздохами речи, эмоций, сочащихся между букв. — Ненавижу, как же я всё это ненавижу-у-у-у… В ушах звенело. В голове ни мысли. И только с края острой тишины срывались заглушённые запястьем рыдания. Эльф моргнул, и заставил себя приблизиться к распятому на полу телу. Этот незнакомый человек плакал так, словно хотел выплюнуть сердце с лёгкими наружу. Задыхался и хлюпал слюнями на трепещущих губах, содрогался и хватался второй рукой за пол, словно за последнее напоминание о том, что он живой. Хван почувствовал, как изнутри поднимается волна соли. Она защипала горло и глаза, сдавила горло. Точно такая же, как у этого развороченного самим собой парня, но только сейчас получившая имя и свободу. — Эльфы никогда не плачут, — так говорила мама. — Но почему? — наивно интересовался маленький Хёнджин. — Потому что это — признак слабости и грусти. А мы с тобой сильные и весёлые, правда, Джинни? Всю свою жизнь он отвечал на этот вопрос чётким «да». Но сейчас, видя столько знакомых эмоций, выпущенных на волю прочь от души, засомневался. «Правда ли, что это — слабость, мама?» — парень сжал губы в тонкую линию и сглотнул. «Правда ли, что я не могу грустить?» Есть ли в этом смысл, если ноги слабеют и роняют на колени? Должно быть больно, но нервным окончаниям не докричаться до сознания, в котором взрываются маленькие звёзды. Есть ли смысл во лжи, если взгляд мутнеет, силуэт рядом расплывается, а с губ срывается всхлип? — Нет… нет, нет-нет-нет, — отрешённо забормотал эльф и неистово затёр щёки, на которых огнём загорелись первые полоски влажных ожогов. Он не должен был плакать. Он не должен был быть слабым. Он не должен был быть грустным. Он не- — Эй… Эй, эй! — сквозь белый шум прорвался низкий, сиплый, но неожиданно властный голос. — Да посмотри же ты сюда! На щёки блаженной прохладой легли ладони и потянули с силой куда-то. Куда именно Хёнджин понял, когда встретился с алым даже в сумраке лицом, блестящим от слёз, но всё ещё очаровательным. Но поразило его не касание, а обеспокоенность в глазах, находящихся достаточно близко, чтобы можно было разглядеть веснушки. Сердце в груди зашлось в вальсе. — Снеговик… — пробормотал Хван и еле-еле улыбнулся. Блондин озадаченно захлопал слипнувшимися во влажные треугольнички ресницами. — Милый снеговик в шоколадных снежинках, — смелее добавил эльф и захихикал, неуместно наслаждаясь нежным ощущением чужих пальцев на коже. С ним что-то произошло, но он не понял что. Этот не похожий ни на кого и одновременно похожий на всех незнакомец с ним что-то сделал. — Чего-о-о? — пробасил блондин и отстранился. — Сам ты, остроухий пингвин. — Ахахаха! — Хёнджин засмеялся во всё горло, откидывая голову и улыбаясь в самой широкой из своих улыбок. — Пхаха, у пингвинов нет ушей, снеговичок. — А у меня носа из моркови, — парировал незнакомец и развёл руками, хмурясь. Они смотрели друг на друга секунду, а потом по комнате разнёсся мелодичный смех, подобный звону колокольчиков, которые Минхо каждый год повязывал на рога Снежинки, заботливо складывая концы ленточек в банты. Смех, не похожий на крик о помощи. Он был… облегчающим. В этот момент эльф почувствовал себя свободнее, чем в седле рассекающей небесное море подруги, полноценнее, чем в любое из празднований Рождества, счастливее, чем миллионы верящих в Санту детей. И он отдался этим секундам с головой, смеясь так, словно солнце больше никогда не встанет. — Хёнджин, — просиял он, не переставая хихикать, и протянул руку. Парень напротив притих и снова съёжился, настороженным взглядом окинув сначала лицо, а потом предложенное рукопожатие. На мгновение эльф пожалел о своей поспешности и невольно прикусил внутреннюю сторону щеки. — Ф-феликс, — робко пробормотал блондин. Его ладонь слабо сжалась на ладони Хвана, который забыл про существование дыхания, кажется, видя, как миниатюрные пальцы полностью тонули в собственных. «Холодные», — пронеслось в голове. Совершенно глупо, но ему захотелось их согреть. Новоиспечённый знакомый неловко прервал касание. Хёнджин был смущён не меньше, но скорее от себя самого, а не ситуации. Он быстро заморгал и почесал затылок, пробежав глазами по полу. Так и не продегустированный пряничный домик одиноко стоял на прежнем месте. А в душе было неспокойно. Полный боли крик до сих пор стоял в ушах. Пусть тот и выглядел получше сейчас, эльф кожей чувствовал удушающую тоску. Не только чужую. Ему не было плевать на чужую боль. Он всегда пытался помочь так, как мог. Но слова Феликса причинили ему почти физическую боль. Они застряли в сердце и продолжали болезненно тянуть. Нет, Хёнджин его не жалел. Он ему сочувствовал, потому что нашёл в себе ту же невыносимую беспомощность одинокого в толпе, обвиняющего самого себя во всех проблемах. Но чем и отличался от него Феликс, так это смелостью выплакать всю накопившуюся тяжесть. Хван восхищался им. И больше не хотел бояться. — Феликс, — мягко позвал он. Парень поднял по-оленьи большие глаза и осторожно кивнул. — Я не исполню твоё желание, — не давая и шанса на ответ, вкрадчиво продолжил. — Потому что с тобой всё хорошо, — блондин нахмурился и открыл было рот, но промолчал. — Нет ничего такого в желании побыть одному, особенно когда не хочется радости. Невозможно заставить себя чувствовать то, что, по-твоему мнению, ты должен чувствовать. Пустота внутри не причина ненавидеть себя. Она просто есть, нужно принять её и дать ей заполниться. Может завтра, а может через год, она исчезнет, — эльф чуть пододвинулся к парню. — Свеча в твоём пряничном домике зажжётся рано или поздно, слышишь? Ты в порядке, — говоря это другому, Хван в то же время говорил с собой. — Мы в порядке, снеговик. Рано или поздно всё пройдёт. Собственный голос зашуршал и стих. Поплывший было внутрь взгляд сфокусировался на силуэте рядом. На обнимающих плечи ладонях, скрюченной спине, растрёпанной макушке. Феликс вздрагивал в новом потоке беззвучных слёз, пряча лицо в руках. А Хёнджин улыбнулся так, что веки заслонили зрачки. Прикоснувшись к своим щекам, почувствовал влагу на кончиках пальцев. И понял, что тоже плачет. Но это были приятные слёзы. С каждой каплей сознание наполнялось спокойствием, как море после бури. Почему-то он был уверен, что слёзы Феликса были такими же. Сидеть вот так и тихо плакать было хорошо. Просто хо-ро-шо. Тёплый свет ёлки, светлеющее сквозь занавески небо над просыпающимся земным шаром. Маленький мир для двух близких людей, которые не знали о существовании друг друга всего лишь десять минут назад. И больше ничего. Время двигалось за пределами этого дома. Но всё-таки слёзы закончились, высохли, румянцем оставив поцелуи и отполировав глаза до блеска. Они растаяли в комфортной тишине и слившихся в единой эвтюмии душах. Первым очнулся Феликс. Шмыгнул, выпрямил спину и вытер тыльной стороной ладони нос и щёки. Хёнджин потянулся за ним. Посмотрел прямо в глаза, с тихой грустью жалея о том, что это мгновение не может застыть, как лёд. Ведь несправедливо то, что даже вечная мерзлота может растаять. Ну и ладно. Соль уже стягивала кожу, но он наслаждался этим чувством. — Спасибо, — мягко улыбнулся блондин. — Не надо, — покачал головой Хёнджин, пока в груди сладко сжималось сердце. — Это мне стоит благодарить тебя. — За что? — поднял брови парень. «Что показал, каким сильным нужно быть, чтобы позволить себе стать слабым», — почти сорвалось с языка, но парень убедил себя промолчать. Слишком много серьёзного они сказали друг другу, чтобы понимать без слов. — За пряничный домик, — хитро подмигнул эльф и кинул взгляд на аппетитную глазурь, невольно облизываясь. — Вообще-то, он для Санты, — проворчал блондин. — О-о-о-о, — Хёнджин постарался выглядеть как можно ехиднее, когда одновременно растягивал бедную гласную (со временем просчитался слегка) и дефилировал взглядом от кофейного столика до лица недовольного парня. — Ты вынуждаешь меня заглядывать в папку «совершенно секретно». Мне за это уши оторвут, но я открою тебе тайну Рождества. Никто кроме тебя не должен об этом знать, окей? Чужие глаза загорелись любопытством. Феликс подобрался весь и чуть наклонился к эльфу, мелко кивая в знак согласия с правилами пользователя. Голубоволосый интригант на это самодовольно ухмыльнулся и снизил голос до шёпота. — Дело в том, что… — с каждым словом он приближался к веснушчатому лицу. Резко замолк, выдерживая драматичную паузу, и, когда у самого терпение уже грозило кончиться, пробасил в ухо. — У Санты сахарный диабет и непереносимость лактозы. Хёнджин пожал плечами, пытаясь сдержать истерический хохот. Это стоило нечеловеческих усилий. И вы бы поняли почему, если бы увидели реакцию его главного слушателя. Лицо Феликса мультяшно расплылось в огромную «О». Безвольный рот то открывался, то закрывался, как у роботизированного динозавра в парке аттракционов. — Ты шутишь, — чужой голос и кадык нервно дёрнулись. — Неа, — выпятил нижнюю губу парень. — Деда вообще к печенью с молоком никогда не прикасался, не прикасается и вряд ли будет это делать. — А… А к-кто тогда?.. — Эльфы. То есть мы. — Вот чёрт… — Не то слово. Чертовски обожаю ваши подарки, особенно съедобные. — Бывают другие? — Конечно, странно не наткнуться на какого-нибудь шутника. Один раз я откусил голову имбирному человечку, который оказался фигурной свечой. Потом весь день казалось, что вместо нормальной еды жую воск, — скривился парень и показал воспоминаниям язык. — Пхах. Теперь понятно почему сахарный диабет тебе не страшен. — Эй! Я думал, что ты холоден лишь снаружи, мистер шоколадный снеговик. — ехидно сморщил нос эльф, тепло улыбаясь хихикнувшему Феликсу. — Но… Если у меня будет выбор между диабетом после твоего пряничного домика и здоровьем на голодный желудок, то… — эльф мечтательно зажмурился и жадно сглотнул. — Я точно выберу первое. — Оу, спасибо… — ресницы и зрачки затрепетали, а короткие пальцы затеребили рукав пушистой кофты. Блондин так мило и очевидно стеснялся, что Хёнджину хотелось смущать его безостановочно. Да хоть всю жизнь. — Уверен, что не я один. Даже Санта бы не устоял, — зубасто улыбнулся Хван и активно закивал. Выглядывающие из-под волос уши заалели, Хёнджин готов был поклясться. И, кажется, порозовели щёки. Не могли же веснушки стать притягательнее просто так. — Ммм, — блондин зажевал губу, отводя полный света взгляд. — Зна-а-ачит такой подарок ты хотел бы? Вопрос несколько сбил с толку. На Рождество эльфы всегда дарили подарки людям, не друг другу. Для них праздник заключался во вкусной еде, украшениях и близких под боком. Но сейчас стало интересно. Какой Рождественский подарок Хёнджин хотел получить? У мозга не было ни желания, ни малейшего понятия, поэтому эльф решил сосредоточиться на единственно ясной необходимости попробовать уже, наконец, этот пряничный домик. — О лучшем бы не смел и думать, — твёрдо ответил он, пока плыл в мягких волнах искренних чувств в глазах напротив. С обкусанных губ посыпался смущённый смех. Щёки Феликса совершенно точно порозовели, теперь Хван был уверен. Свои же болели уже от того, что он улыбался, как ненормальный. — Тогда я дарю его тебе, — радостно сказал блондин. — Правда? — неверяще поднял брови эльф. — Его можно будет?.. — он звонко щёлкнул зубами, изображая укус. Говорить о таких жестоких вещах по отношению к сладкой красоте вдруг казалось преступлением. — Ага. Несмотря на благодарность, тронутое сердце требовательно сжалось. Словно недовольное чем-то. — Спасибо. Мне очень приятно. Но… — голос эльфа обернулся в бархат, — ещё приятнее будет, если ты присоединишься ко мне. Ноги в плюшевых носках с медведями нервно заелозили по полу, не справившись с взрывом чувств внутри хозяина. — С удовольствием! Пошли на кухню, — Феликс буквально взлетел с пола и отряхнул домашние штаны в красную клетку. Тело Хвана сработало само собой. И он, как привязанный, поднялся следом. К отсиженным ногам неприятно прилила кровь, но до сих пор казалось, что всё происходящее — сон. Пол под стопами гнулся, как мягкая карамель между пальцев. Видя Феликса, который шустро подхватил домик и засуетился на кухне, включив лишь рыжий свет над плитой, эльф сам ощущал себя приторной, безвольной карамелью. Расслабленное тело остановилось у стены, облокотившись, а взгляд прилип к обрамлённой теплом фигуре. Блондин поднялся на цыпочки, вытаскивая две чашки с полки, и обернулся с ними в руках. — Какао? — заботливо поинтересовался он. — И куча зефирок, — улыбнулся Хван, чувствуя, как тает снег в груди. — Только если ты повыковыриваешь их отсюда, — миниатюрный палец тыкнул в пряничную стену, после чего со всеми своими братьями устроился на бедре. Хёнджин усмехнулся и подошёл к вновь отвернувшемуся парню со спины. Остановился в миллиметрах, наслаждаясь теплом и сладковатым запахом кожи. Таким же, как и в комнате с обычным носком вместо рождественского. Пахло приятно, так что он не сдержался и наклонился ниже к чужому плечу. — Тогда мистеру снеговику придётся сделать перерыв в ванной, — эльф продел руку между чужим боком в свитере и внутренней стороной локтя, аккуратно открепил три склеенные между собой зефирки от печенья. — Видишь, как он устал охранять двор? На нём совсем лица нет, — поднеся руку к лицу блондина, он с наслаждением заметил остекленевший взгляд и заалевшие щёки. Феликс несколько раз моргнул и неловко переступил с ноги на ногу, чуть отдалясь. — Сам бы попробовал такое маленькое лицо нарисовать, — пробубнил он в греющееся на плите молоко, надув губы. «Если бы умел, сначала нарисовал твоё», — завораживающе проплыло в голове. Хёнджин мог только зонтик в руки дать и бросить вёсла. Ещё пара минут, и они уже сидели за столом. Не напротив друг друга, а рядом. Так, чтобы соприкасались руки, когда пальцы отламывали сахарную черепицу. Говорить не хотелось, лишь улыбаться и глазами играть в прятки, жульничая изредка, чтобы увидеть сияние меж чужих ресниц. Тихо жужжал холодильник, на зубах хрустело печенье вперемешку с шоколадом. Запах какао въелся в ноздри и язык. Грело и снаружи, и внутри, становилось немного душно, но никто не собирался впускать в уютную пещеру из одеял и гирлянд зимний холод. Эта атмосфера заслуживала длинных монологов, в которых не надо торопиться. Потому что знаешь, что тебя дослушают и поймут. Негромкий разговор, начатый историей про настоящего Гринча, воском потёк среди минут. Хёнджин спрашивал Феликса обо всём. Про его любимые книги, фильмы, представление о человеческом мире. А потом сравнивал со своими интересами из мира эльфов. Говорил, говорил, слушал, улыбался, давал потрогать свои уши и разглядывал веснушки вблизи. Феликс посетовал на обветренные руки и сбегал за кремом. С боем убедил Хвана, что сам намажет кожу. И Хёнджин не пожалел. От вызванных нежными поглаживаниями чувств темнело в глазах. После эльф не переставал тянуть к носу пахнущие цитрусовым шоколадом пальцы, на что Феликс слишком очевидно засматривался. Они не говорили про слёзы, пролитые под искусственной зеленью и мерцанием гирлянд. Им это было не нужно. Каждый ощущал, что стало легче дышать. Что доверие к человеку напротив настолько объёмно, насколько ярко поднятые из глубин двух душ осколки, идеально подошедшие друг к другу, отражали бенгальские огни счастья. — Эм… — блондин надул губы и почесал затылок, смущённо краснея. — А… Не хочешь посмотреть на рассвет? Ну, то есть досмотреть. Хёнджин перевёл взгляд к окну и, действительно, увидел выглядывающую из-за леса половину рыжего апельсина. Если бы Снежинка выбрала не этот, а другой адрес посадки, то Хван, наверное, был бы уже дома. Но вместо радости мысль о возвращении назад вселяла тревогу и тоску. Ведь обратно уже не хотелось столь сильно. Там не будет уютной кухни, густого какао и сияющей улыбки Феликса. Будущее без умиротворения от одного лишь вида шоколадного конфетти на бледных щеках пугало. Потому что не покидало сомнение, что никогда, нигде и ни с кем больше подобного не будет. — Мы можем вылезть на крышу, — искра надежды в больших глазах проникла в душу. И тут же спалила все переживания дотла. Прямо сейчас в будущем не было смысла. Зато настоящее предлагало Хёнджину себя. А он был готов предложить всего себя Феликсу.

Теперь я знаю, теперь я знаю.

— Пойдём, — как никогда лёгкая улыбка обняла лицо. — Познакомлю тебя с той, кто поможет нам занять вип-места. Надеюсь, ты любишь оленей. — Фух… ну наконец-то канон. — У неё не красный нос. — Да ты издеваешься!

Мой желанный подарок — это мгновение.

— Кстати, у тебя не найдётся парочки мандаринов? Парочки… десятков?.. Просто не хочу, чтобы нас сбросили в сугроб.

С 24 на 25, малыш,

Просто останься со мной.