Пленник

      Тарталья шел по вечернему заснеженному городу, лениво оглядываясь влево-вправо, пережевывая недавно купленный рогалик. Единственное, что осталось из «приличного» на полках магазина. Остальное же всë раскупили, даже хлеб, которого обычно пруд пруди. Рогалик, откровенно говоря, был такой себе: дешевый, сухой и несвежий, кусать его было тяжело — все зубы сломаешь. Но жаловаться Тарталье нечего, особенно сейчас. Сухой рогалик можно спокойно размочить слюной во рту, немного подожав, пока пропитается влагой, а потом с удовольствием жевать сладкий мякиш.       Раньше, Тарталье не приходилось выполнять такие манипуляции с едой и уж тем более экономить на хлеб. Сейчас в Снежной настали ужасные времена, которые прозвали «состояние умирающего духа». Недавняя кровопролитная война опустошила великую страну: погибли многие воины, чьи тела даже не принесли с линии фронта для похорон, и некуда бедным матерям поливать горькие слез; ушли жизни не только солдат, но и врачей, что лечили всех днями и ночами; немало денег убили на войну, которая должна была одержать яркий успех над противником, однако все было тщетно. Лагеря разбиты, люди зверско убиты, как и моральных дух жителей Снежной. Страна покрылась толстым смрадом крови и затхлого запаха холодной стали, который охватил Снежную серыми когтями, как хищник, и не отпускает из своей хватки. Тяжелит положение пришедший январский мороз: своими ледяными порывами сковал каждый уголок Снежной, не щадил никого. Холодные ветра намеревались сжать своими колкими руками смерти каждого жителя — не важно, детей или взрослых — не дать возможности вдохнуть полной грудью, разорвать лёгкие вклочья и оставить обледеневшее тело бездыханно гнить в ледяной могиле. В Снежной воцарился страшный голод. Из-за нехватки врачей разразились страшные болезни, поголовно численность населения падала и падала с каждым днем, с каждым часом. Голод, холод, бедность, болезни — все это нещадно душило Снежную с каждой минутой.       Дело шло настолько плохо, что люди стали умирать прямо на дорогах; не ясно, то ли от мороза, то ли от голода на улицах стали скапливается кучки синих трупов. Лица мёртвых искажались в такой страшной гримасе боли и страха, что смотреть было невозможно без отвращения и волнения о том, что эта участь ждет и тебя, если ты волшебным образом не найдешь где-нибудь кусок хлеба.       Говоря о хлебе — чтобы народ окончательно не умер с голодухи, Царица приказала выдавать ежедневную норму хлеба по специальным карточкам. Одной только Селестии ясно, где она достала заветное лакомство. Люди должны были приходить в специальные места, предъявлять карточку и получать свой кусок хлеба размером с ладошку. Как вы, возможно, догадались в местах выдачи хлеба не раз случались серьёзные драки за бóльшую порцию, и часто они заканчивались летальным исходом…        Народ все ждет улучшений в стране, хочет сброить пелену смерти со стен Снежной, но действий от правительства все нет и нет. Царица искренне не хочет убить тонкий лучик надежды на «спасение» страны, обещая поднять страну с колен и восстановить прежний ритм жизни. Но пока что все безрезультатно, речи Царицы — лишь звук в пустоту. Так что и Царице, и её народу остаётся лишь верить чудо, в восход светлого солнца из-под толстых серых туч…       Тарталья, как член предвестников Фатуи, по сути тоже должен вместе с остальными решать вопросы об нынешнем положении страны. Вот только чин предвестника он получил недавно и ещё толком не соображает, что надо делать. Да и из его знаний в области политики и экономики можно вытащить такую крупицу понимания, что можно расплакаться. Почему тогда его ранее не пустили на фронт — дело неясное. Кто-то говорит, что там от Тартальи толку ноль, хотя с его-то руками шею противнику свернуть легко… А кто-то говорит, что его просто не пустила мать, не захотевшая терять сына на войне. Тарталью деть некуда, и потому Пьеро — первый предвестник Фатуи — дал ему простое задание: следить за обстановкой в городе, а вечером сдавать отчет. Предвестник с Тартальи особо ничего не берёт, лишь строго следит за тем, чтобы Тарталья не дай бог не полез в драку бедняков за хлеб или что ещё хуже. А Тарталья и тако-о-е сделать может. На все опаски и «детские» упреки от Пьеро Тарталья всегда закатывает глаза: «Ты мне не мать, чтобы следить за мной. Я взрослый человек, успокойся». Но все же старается на ражон не лезть, ибо сейчас не то время, когда стоит кулаками махаться. Да и Тарталью тоже стал мучить голод, так что не до драк сейчас.       Когда от рогалика остался маленький хвостик, Чайльд вздохнул и спрятал его в глубокий карман чёрных штанов. Бережет остаток рогалика для своего друга, пускай между ним и его новым знакомым дружбой не пахнет. Этот человек, вернее, кукла — пленник, которого совсем недавно — около нескольких месяцев назад, — привезли в качестве трофея в Снежную.       Как-то отряды Фатуи прибыли в Инадзуму для дипломатических переговоров, и после этой встречи они привезли некого иностранца в качестве пленника. Для демонстрации вытолкали его с завязанными грубой верёвкой руками и тащили за собой, как скот. Бледный, как фарфор, тонкий, с длинными-длинными фиолетовыми волосами, как ночное небо, и пустыми глазами, он произвел среди солдат Фатуи и жителей Снежной настоящий фурор. Каждому хотелось поглазеть на инадзумца, как на чудо в перьях. Никому не ясно, как его привезли сюда — то ли сам он попросился в Фатуи, то ли, может, когда пытался украсть еду из-под носа воина его и поймали, а ещё возможен вариант, что это как «подарок» от дипломатов Инадзумы. Верхушка правительства рукой махнула на этого паренька, сказав, что такой хлипкий солдат им не нужен. Но, на удивление, его не прогнали, так что бедолага остался в рядах Фатуи и стал игрушкой для потех. Его запрещалось куда-либо выводить, держали в тени в самом дальнем штабе, всеми забытом. Все время молчит, ничего не скажет, на контакт не идет и еду из рук не берет; лишь смотрит на всех холодным взглядом узника, а снежнянам это на потеху. Они его и в плечо ткнут, подразнят едой у носа, лишь бы словечко сказал — а потом уходят с живым гоготом, довольно поедая своё лакомство, — толкнут и подергают за волосы или конец верёвки, змеёй связанной на его руках. А вскоре узнав, что он и не человек — вообще с катушек полетели. Вот оно, то самое знатное имя и «добрая» душа Фатуи, про которую знает каждая собака в Снежной, показала своё лицо по отношению к бедному иностранцу, которого замучили «играми» и голодом до состояния полусмерти (тут дело сложное, ведь он не человек. Но его вид все равно был схож с мертвецом). Неизвестно, что на душе у пленника, но в его тёмных пустых глазах читалась явная скорбь о утерянной свободе, о желании сбежать из плена мучений. Его втоптали в землю и смешали с грязью. А что он чувствует? Как его зовут? Почему он попал в плен к Фатуи? Мы этого не узнаем. Ведь ненависть к людям за их жестокость горела в душе куклы, он покрылся шипами страха и стал молча выживать в этом жестоком месте.       Такими темпами пролетело около двух месяцев. Тарталья помнит день, как впервые увидел эту куклу. Его он никогда не забудет. Прогуливаясь по задней части штаба Фатуи, он услышал смешки и непрекращающийся перезвон разных голосов. Когда Тарталья с любопытством пошел на звук, добрел до кладковки, где хранят ящики и инструменты. Там его глазам была представлена ужасная картина: новобранцы Фатуи, лиц которых не видно за масками, кругом обступили пленника, сидящего за стулом и гоготали, как сварливые птицы. От мрачного освещения и тонкого луча слабой лампочки, которая висела в потолке, Тарталье стало немного неуютно. Пленник сидел в привычной со связанными руками, вжавшись в стул и ощетенившись. Водопад длинных, спутанных фиолетовых волос закрывал его лицо и плечи, слово защищая от обидчиков. Его пыльное, порванное розовое кимоно висело на худом теле, тонкость рук которого можно было увидеть через обвисшую ткань. От жалкого вида пленника у Тартальи противно засосало под ложечкой.       Чайльд не решался пойти к ним, остался стоять в тени прохода в кладовку. Солдаты Фатуи что-то говорили пленному, но они делали это одновременно, так что Тарталья ничего не мог разобрать. Лишь краем уха уловил обрывки фраз про то, что они пытались заставить пленника хоть что-нибудь сказать.       — Ну же, не молчи! — усмехнулся один из солдат, у которого выбивалась коричневая короткая стрижка из-под капюшона. — Или язык проглотил?       Остальные солдаты тоже подключились к попытке заставить пленного говорить, но все было тщетно: парень сжал свои пальцы и сгорбился сильнее, опустил голову вниз. Солдаты все не унимались, начиная то грубо тыкать его в плечо, то тормошить из стороны в сторону. От их действий пленный сильно шатался, как хлипкое дерево на сильном ветру.       — И все равно молчит…       — Может, он немой?       — Да нет, вряд ли.       — Если бы был немой — табличку бы повесили, — посмеялся ещё один из Фатуи.       — Значит, он умеет говорить…?       — Ну тогда скажи уже хоть что-то! — другой солдат, что покрупнее, схватил пленного за плечи и хорошенько встряхнул.       Пленник пытался спихнуть его руки со своих плеч, но из-за того, что его руки были связаны, сделать это невозможно. При любых дейстиях крепкая перевязь причиняет ему много боли — на кистях уже появились красные полоски, а у глаз блесят накипевшие слезы.       Не желая терпеть это безобразие, Тарталья с хмурым и серьезным видом шагнул к молодым солдатам.       — Чего трещите, сороки? — его грубый голос эхом разлетелся по помещению, заставив всех солдат замолчать и отступить в сторону от пленного.        Молодые солдаты уважали и слегка боялись Тарталью, так что сейчас это было ему на руку. Он окинул мрачным взглядом глубоких синих глаз солдат, которые выстроились перед ним в ряд, вытянувшись, как струнка, и с таким же грубым тоном приказал:       — Нечего дурака валять во время работы. Марш выполнять поручения, иначе худо будет, — в ответ солдаты как один крикнули: «Есть!» и рысью выбежали из кладовки, как стайка напуганных воробушков.       Когда они скрылись, Чайльд тяжело вздохнул и сел на корточки перед пленным, чтобы прямо смотреть ему в лицо. Тот все так же сидел, съежившись точно дворняжеа.       — Они уже ушли, расслабься, — Тарталья старался говорить мягко, но в его голосе слышались засевшие грубые отголоски, привычные в армии.       Узник дрогнул, а потом нехотя показал своё лицо из-под ширмы волос: брови сдвинуты у переносицы, под глазами темнели свинцовые пятна синяков, а зрачки испепеляли Тарталью такой холодной ненавистью и презрением, от чего у Тартальи сердце болезненно сжалось.        Он зачем-то опустил глаза на его руки и понял, насколько сильно они ранены — грубые путы растерли фарфоровую кожу так сильно, что по краям царапин были видны багровыве капли крови. Значит ли это то, что он так часто отбивался от своих обидчиков? Возможно. У него ужасный вид. Как можно было человека — ну хорошо-хорошо, куклу, — замучить до такой степени? Ведь он все равно живой, даже если чужой…       — Ты действительно не особо разговорчивый… — задумчиво протянул Тарталья, словно надеясь, что тот ему ответит.       Но кукла уперто молчала и смиренно сидела, как статуя, обжигая бледно-голубыми глазами предвестника. Бесполезно попробовать с ним поговорить — он видит в Тарталье все тех же солдат, которые «играли» с ним. Удивляться его игнорированию тут особо нечему. Сидеть тут просто так и глазеть на пленного тоже странно — Тарталье самому неуютно, и кукле наверняка тоже.       Чайльд прикрыл тяжёлые глаза, опуская руки на колени, готовый уже встать и уйти. И тут услышал дикий рев — урчание в животе у пленного было настолько сильным, что напоминало рычание дикого зверя. Кукла тихо зашипела и сжала локти у живота. Все таки он не ел очень долгое время, ведь за его состоянием никто не следит. Люди думают, что раз он кукла — еда ему не нужна, но они ошибаются.       Кукла страшно мучилась от голода, а Тарталья не знал, что делать. Бросить и уйти он не может, что же тогда… И тут его осенило. В кармане у него лежало яблоко, которое он приберег для себя на вечер, но, видимо, на фрукт были сегодня другие планы.       — Вот, держи, — Тарталья вытянул из кармана зелёное яблоко, протер его об куртку и вручил его на вытянутой руке пленному. Он старался говорить тихо, чтобы не вызывать ненужную дрожь страха в теле у пленного.       Кукла удивленно прохлопала глазами, не веря в доброту Тартальи. Брать яблоко он не решался. Вдруг его отравили или что-нибудь хуже? Или это очередная шутка с попыткой вытянуть из него хоть словечко. Однако лицо Тартальи было спокойным и, казалось, что дружелюбным, в отличии от тех солдат, которые над ним насмехались. Хотя все-таки не стоит верить кому попало, его не раз обанывали добрым лицом и сердечными речами. Но сейчас так хочется есть, а в животе вновь предательски заурачало.       — Бери, это тебе, — у Тартальи щеки стали волнительно гореть. На душе так жалобно пылало от загнанности пленного — он боится просто взять еду из рук. — Я правда ничего туда не сыпал. Я могу это доказать.       Пленный подозрительно посмотрел на Тарталью, а тот, в свою очередь, откусил крошечный кусочек яблока и проглотил.       — Видишь? Все хорошо, оно не отравлено. Бери, — он ещё раз протянул его пленнику с надеждой в глазах.       Кукла долго колебалась, не решаясь взять ценный фрукт. Но яблоко такое вкусное, сладкое, спелое. И вот он медленно тянет руки к плоду, зыркнув на Тарталью недоверчивым взглядом, и резко выхватывает его, чуть не уронив из-за скованных веревкой рук. Он долго вглядывался во фрукт, а потом живо принялся им хрустеть.       Тарталья довольно улыбнулся, видя, как кукла с удовольствием поедает свой фрукт. Приятно делать кого-то радостным. Тарталья не привык делать что-то для кого-то, он всегда делает все только для себя. Но обрадовать пленного сейчас было для него таким удовольствием, что на сердце разливается приятное тепло.       И тепло тут же отступило, когда кукла, вытерев руковом с лица остатки яблочного мякиша и сока, посмотрела на Тарталью со слабым про блеском надежды. У Тартальи все внутри сжало от понимания, что он ещё не наелся, а у Чайльда еды с собой больше нет. И пойти купить он тоже не может — слишком дорого и скоро начнется важное совещание.       — Прости, друг, но у меня ничего больше нет, — сердце кровью обливалось, когда кукла печально опустила голову, а потом вновь превратилась в холодную маску безразличия. На его лице словно читалось: «ну и ладно, больно надо».       Тарталья до крови закусил губы, чувствуя сильную вину перед ним, и потом выпалил на одном дыхании:       — Я завтра принесу тебе что-нибудь. Да что там завтра! Каждый день буду приносить поесть!       Пленник мигом оживился: вскинул голову, что его волосы забавно дернулись, и на его лице мелькнула тень слабой улыбки. Он все еще был в смятении, сомневаясь, что Тарталья говорит правду. Но яблоко действительно было вкусным без добавок, он его не обманул. Пленный ещё долго сидел, нервно кусая губы, а потом медленно кивнул Тарталье. Чайльд ответил ему тем же и встал с колен.       — Только прячь её от чужих глаз, хорошо?       На выходе из штаба Тарталья шёл на ватных ногах окрыленной душой. Казалось, что прошла целая вечность с его разговора с куклой. За это время Тарталья просветлел — идея заботы о пленнике придала ему сил и хорошее расположение духа, от которого сердце приятно забилось. Хоть Тарталья и эгоист, чего он не скрывает, иногда приятно о ком-то похлопотать, хотя бы самую малость.       Тарталья сдержал своё слово и почти каждый день приносил кукле еду — хлеб, фрукты, однажды смог вытащить маленькую пироженку, мило украшенную кремовыми цветочками. Благодаря Тарталье кукла могла хоть как-то выживать, будучи одиноким b брошенным в серых стенах, а так же набить свой живёт чем-нибудь ещё, кроме воздуха и пустоты. Он все еще не доверяет Тарталье, но по крайней мере теперь смотрит на него без такой сильной ненависти. И все-таки была одна вещь, которая все еще смущала Тарталью — он не знает имени своего нового знакомого, а потому называет его просто «куколка» или «дружок».

***

      Сегодня, естественно, был новый день доставки еды для Куколки. Рогалик — такое себе удовольствие, но Куколке было все равно — он ел любую еду, которую приносит Тарталья. Когда перед глазами замаячил знакомый штаб, в груди радостно запрягали солнечные зайчики. Это место стало его любимым, поскольку рядом с Куколкой ему хорошо — приятно рассказать какую-нибудь сплетню, подцепленную с работы. Хоть он и не всегда поддерживает разговор, но сам факт, что Куколка его внимательно слушает без ненавистного взгляда, радует Тарталью. И не менее приятно лицезреть постепенное раскрытие Куколки только перед ним. Любой проблеск доверия в глазах Куколки искренне радовал Тарталью, он надеялся на то, что сможет хоть немного помочь ему.       Тарталья шёл по мрачному коридору, ведущий к кладовке, и ему на пути попался солдат Фатуи: он что-то ехидно хихикал и лыбился, словно злодей-крыса из детских книжек. Завидев впереди идущего Тарталью, он побелел и икнул; вжал голову в плечи, что-то засунув в карман, и с тихим писком: «Здравствуйте…», он труцской прошёл мимо грозной фигуры Чайльда и выбежал на улицу. Тарталья подозрительно посмотрел ему вслед. Он явно что-то натворил, а раз он вертелся около места Куколки, то значит, что…       Холодное волнение охватило Чайльда и он вбежал в кладовку. Было непривычно тихо, ведь обычно его друг встречал тихим мычанием: «ха?», а самое странное — Куколки не было на своём привычном месте — на стуле по середине. Его стул был выброшен куда-то в сторону и у него была сломанная ножка, плюсом везде были видны странные тонкие царапины. «Здесь явно что-то произошло», — тревожно мелькнуло в его голове. Чайльд ринулся осматривать помещение, ища куклу и клича его по прозвищу. Но никто не отзывался. Он переворачивал все доски и коробки, тормошил любую лазейку, где бы мог спрятаться Куколка. Может, его уже забрали? Или он… Нет, не может быть. Тарталья его кормит, так что умереть от голода он не мог. Тогда, может, от холода? Хотя тоже нет — в кладовке, хоть и задувал ветер, было тепло и сухо. Но, черт возьми, где тогда кукла?!       Тут в самом дальнем углу кладовки послышался странный звук, похожий на плач. Не мешкая, Тарталья ринулся туда. Как выяснилось, кладовка намного шире, чем кажется — если обойти небольшую стенку, то откроется целый лабиринт коробок и стен, а на конце были стеллажи с инструментами. Петляя меж узких кирпичных стен, он добежал до Куколки. Поначалу на сердце отлегло, когда он его увидел, но тут же встрепнулся — кукла вжалась в стену, прижав колени к себе, и закрыв голову и лицо руками, — веревка на которых слегка распустилась, но она все еще мешала ему двигаться, так что с запястий текли струйки крови. Он содрогался в сильной истерике, мыча и слегка ударяясь головой об стену. Тарталья тут же ринулся к нему.       — Что случилось?! — он не знал, куда деть руки, ибо кукла постоянно дергалась, как в лихорадке.       Он попытался успокаивающе положить руки ему на плечи, но Куколка не дал ему этого сделать: он коленом пихнул его, словно лошадь. Все личико куклы было в пыли и горьких слезах, стекающие с его бледных щёк. Он не слышал Тарталью и того, что он говорил, продолжая шмыгать и истошно рыдать.       Тарталья ничего не понимал, и руки стало неприятно колоть, а в животе словно огромный камень скрежет. Что могло такого произойти, что у Куколки была настолько сильная истерика? Он принялся его осматривать, долго не понимая причину слез, а потом до него дошло с холодным ужасом…       Прекрасные, длинные фиолетовые волосы, которыми Куколка обычно закрывал лицо и плечи, сейчас были грубо подстрижены в убогое каре; оно было настолько коротким и небрежным, что почти не закрывало уши. Короткие волосы на концах торчали из стороны в сторону, как у пёстрой курицы. А зубчатые неровности сзади показывали, что было несколько попыток их обрезать. Даже шея была вся в порезах и алой крови — вот с какой силой было это сделано…       Тарталья замер в тихом ужасе, а в голове сразу всплыл тот убегающий солдат Фатуи… «Мразь! Убью, если найду!» — горячо шипел Тарталья, сжав кулаки до посбеления, пока на фоне плакала кукла. Наверняка он пробрался сюда, пока никого нет, и насильно обрезал Куколке волосы — сам был он этого никогда не сделал. Не ясно, где были остатки волос, да сейчас это уже значения не имеет. Но когда это произошло? Почему Тартальи тогда не было рядом?! Он отчаянно схватился за волосы в панике, проклиная все на свете. Его переполняла удушающая злоба за столь гадкий поступок солдата. Вот ей богу, найдет его — сразу воткнет ему нож в живот.       Но злость сейчас не к месту. Тарталья осознал — спустя пару секунд, — что его эмоции сейчас ничего не дадут. Что сделано, то прошло. Солдатов он может хоть каждый день наказывать, а вот вернуть волос Куколке невозможно.       — Куколка, когда это произошло? — дрожащим голосом спросил Тарталья, аккуратно положив ему руку на колено.       В ответ тот зашипел и нервно дёрнул ногой против Тартальи. А потом застонал от боли — он случайно двинул рукой, верёвка натянулась и кровь каплей брызнула ему на штанину.       — Ладно, ладно… — Тарталья стал медленно дышать, переводить дух. Но все же волнение и гнев бились об его ребра, словно об стальные прутья. Его нельзя здесь оставлять.       И плевать на приказ Царицы держать Куколку в этой кладовке и не выпускать — он в жизни себе не простит, если позволит ему тут еще хоть день остаться. Солдаты просто убьют его своими «потешками», даже не осознавая этого. А если и убьют, то им будет все равно — не сразу, конечно, но потом станет, — и потерять его Тарталья не хочет. Он не понимал, почему он так привязался к этому иностранцу, но некий долг и ответственность за него была сильнее любых чувств. Так что нужно действовать. Сейчас.       Тарталья решительно встал, насильно поднял Куколку с колен — тот, естественно, сопротивлялся: мычал сквозь боль и слезы, норовясь наступить Тарталье на ноги. Даже попробовал укусить его за руку, но безрезультатно. И, бережно положив ему руки на плечи, потянул на себя.       — Бежим от сюда. Я тебя тут не оставлю, — живо тараторил Тарталья, проталкивая куклу через лабиринт кладовки, а потом по коридору.       Кукла ему отчаянно сопротивлялась, что было вроде очевидно, однако неприятно: кукла упиралась ногами в пол, падала, пыталась вырваться, не переставая рыдать и кричать, словно у Куколки не все в порядке с головой. Тарталья понимал его страх и недоверие — буквально несколько минут назад его нехило повредили, и он перестал верить и Тарталье, немо умоляя оставить его в покое и пережить все это самостоятельно. Но Тарталья против, его это начало раздражать. Он тут, видите ли, в героя играет, жизнь спасает, а ему ещё тут перечить будут! Нет уж.       — Да хватит сопротивляться! — яростно процедил Чайльд сквозь зубы, продолжая тянуть Куколку на себя. — Я тебе жизнь спасаю, идиот!       Но Куколка был ослеплён страхом и отчаянной тревогой, так что он не слышал Тарталью. Он все сильнее рыдал и падал на землю, лишь бы его перестали трогать. Тарталья глухо прорычал от нервов — не получится громко, на улице ночь и он на делает шума, вдобавок плач куклы всех на уши поднимет. И принял другое решение: он толкнул куклу на себя так, что тот чуть не упал, порывисто схватил его на руки, закутав в свою длинную шубу Фатуи, и влетел на улицу.       Он бежал по рыхлому снегу, то и дело спотыкаясь. Куколка подпрыгивал на его руках, намереваясь вот-вот упасть в снег, но Тарталья старается держать его крепко, от чего руки болезненно затекли. Встречный морозный ветер кусал его лицо и задувал в спину, противно гуляя своим колючим холодом по взмокшему от быстрого бега телу. Странная сила и тревога овладела Тартальей в минуту кражи — кукла все-таки находится под присмотром Царицы, и даже Фатуи не имеют права ничего с ним делать. Все выходки солдат по отношению к кукле — нелегальны, а значит, его спасение тоже.       Но Тарталье было на это все равно.       Он летел над землёй, перепрыгивая сугробы и жадно вдыхая зимний воздух грудью, то и дело кашляя от морозного глотка, как от мяты. Куклу он закрыл болтающимся краем шубы, придерживая затекшими пальцами. Он так сделал для того, чтобы ни у кого не возникло лишних вопросов и странных взглядов.       Мчался Тарталья к своему второму дому. Первый у него был в родной деревне, а этот — личный, который он сдает арендатору. Здание, точнее сказать, избушка, была хлипкая и маленькая, Чайльд там почти не бывал. Оно было слишком убогое для такого, как Тарталья. Но сейчас он как ни как рад, ведь нашлось идеальное место, куда можно на время спрятать куклу от людских глаз. Да никто и не додуматься искать его почти на окраине столицы далеко от штаба; не добежали бы. Так что, плотнее прижав куклу к себе, который все не унимался плакать, он белой молнией мчался в сторону нового убежища.       — Потерпи ещё чуть-чуть, нам недалеко осталось, — сказал Тарталья это ли себе, то ли Куколке.

***

      До дома они добежали спустя минут десять. От мороза щеки горели красным, а лёгкие разрывало от холодного воздуха. Зайдя в еще ледяное помещение, он поставил куклу на деревянный пол. И только Тарталья это сделал, как кукла тут же сиганула куда-то вглубь дома, опрокинув вещи на проходе и что-то разбив на своём пути. Тарталья лишь вздохнул, но не стал его останавливать — пусть бежит. У него стресс, ему нужно переварить все произошедшее, и Тарталья мешать не станет. А пока у Чайльда есть свои дела — нужно растопить камин, чтобы согреть себя и куклу, приготовить ему что-нибудь поесть и личное: написать семье письмо.       Куколка, зажавшись в одной из комнат в узкой щели между кроватью и стеной, тихо сопел, уткнувшись носом в колени. А тем временем, на кухне добросовестно хлопотал Тарталья.       Проснулась кукла от ноющей боли в шее — рана открылась и противно щипала шею. Разлепив глаза, он недовольно замычал; вечерний сон наслал на него еще и тошнотное головокружение, появившееся после пережитого богатыми событиями дня. Кукла пошевелила затекшими плечами, наморщилась от боли в руках, ведь он спал долгое время в одном и том же положении сидя, прижав руки к груди. Он какое-то время сидел на полу, а потом захотел осмотреть дом.       Это была ничем не примечательная изба, традиционная для Снежной. Стены деревянные, всюду валялись красные полотенца и небольшие столы и стулья, полы покрыты цветастыми полосатыми коврами, в воздухе витал тонкий запашок воска и пороха; на прибитых полках пылились календарь и книги. Не смотря на скудность и простоту, в доме была своя теплая атмосфера лёгкой бедности, греющая душу. Кукла не особо привыкла к тёплым помещениям, отбывая свой срок одиночества в четырёх серых стенах, так что предоставленный Тартальей дом ему казался предметом роскоши.       Он осторожно ходил по помещению, разглядывая каждую трещину в потолке. И тут из-за дверного проёма высунулась голова Тартальи, заставив куклу отпрянуть назад, как ошпаренного. В его руках блеснуло что-то яркое, серебристое… И у Куколки перехватило дыхание — это был нож. Маленький, складной, с красной ручкой. Почти как тот, которым ему безжалостно оборвали волосы, не взирая на его плач и капающую с шеи кровь.       Куколка взвизгнул и попятился назад, а Тарталья стал медленно наступать на него, вытянув свободную руку:       — Стой. Все хорошо, я просто хочу… — он говорил тихо, мягко, чтобы не напугать куклу.       Тот его не слышал. Он был ослеплён страхом. Солдат тоже ему говорил, что хочет сделать это из лучшего блага, и вот к чему это привело. Тарталья, пусть и кормил его лёгкой пищей, был тоже в рядах Фатуи. От него можно ждать чего-то угодно. Вдруг это очередная, просто наигранная добротой, злая шутка? Тарталья увидел в глазах куклы неподдельный страх, с каким он смотрел на него в первый раз, и волнительно нахмурился. Тарталья правда не хочет ему навредить, но кукла видит другое. «Значит, действую как в прошлый раз…» — пронеслось в его голове. Чайльд грубо схватил куклу за запястья, когда тот собирался упасть на землю, и под его дикое, напуганное мычание резко, не теряя секунды, разорвал верёвку на его руках, после чего выпустил. Когда верёвка оборвалась, кукла отскочила и упала на мягкое место.       Тарталья даже слегка холодно вспотел, освобождая куклу от оков. Заметив, как Кукола с потрясением рассматривает свои свободные руки, на которых пестрели розовые следы от верёвки, он тяжело вздохнул:       — Я сделал тебе поесть. Еда на кухне, — он показал рукой в дальнюю комнату, — я буду у себя делами заниматься. Как станет лучше — иди поесть, — и упорхнул за угол.       Куколка не обратил на него внимание, рассеянно смотрел на свои руки. Они свободны, больше не болят. Значит, и он свободен… Да ведь? Тонкий луч надежды осветил его душу, но груз недоверия и ненависти все ещё стоял за его стеной тяжёлой ношей, затуманивая дать Тарталье шанс раскрыться перед ним.       Куколка еще долго сидел на полу, устремив потупленный взгляд на розовые следы. В животе заурчало — с момента, когда он ел в последний раз, прошло много времени. Тарталья что-то упоминал про еду… Он долго не решался пойти поесть, метаясь в решениях, ведь это может быть обманка, хоть Тарталья был добр по отношению к нему. Но волна голода смягчила неприступную стену неуверенности, и, встав на ватные ноги, он пошлепал на кухню, отбивая забавный ритм босыми ножками.       На кухне его ждала тусклая свеча, стоящая на столе, украшенный белой скатертью, и небольшая тарелка с чем-то красным. На вид как кровь. Куколка сморщил нос и на цыпочках медленно подошёл к столу. В тарелке был ещё тёплый бульон, где плавали овощи: свекла, картошка, капуста, щедро нарезанные толстыми кусками. А рядом лежала деревянная ложка, видимо, для еды. Кукла привыкла есть либо руками, либо палочками, а вот ложкой он ещё не пробовал. Зыркнув из стороны в сторону, проверяя на наличие неожиданных сюрпризов — вдруг, где-нибудь сидят Фатуи?! — он медленно сел за стол и взял ложку. Она неуверенно лежала в его по-птичьи хрупкой руке, локти слегка тряслись от слабости и непривычного положения рук. Живот опять заурчал, сжимая все внутри, и Куколка быстро подчерпнул бульон, почти вылив все на скатерть, и отправил прямиком в рот. Он заранее приготовился к ужасной гадости варева, но все было наоборот: на языке был сладковато-пресный вкус тёплого бульона и немного овощей. Куколка похлюпал содержимое во рту, а потом проглотил. Было вкусно, очень вкусно! Не то, что те полусухие булки и кирпичные печеньки. Приноровившись к новому столовому прибору, он со смаком принялся поедать вкуснятину с таким напором, что аж брызги летели во все стороны.       Еда была изумительная. Он даже не заметил, как все съел, тщательного вылизав остатки супа со дна тарелки. Кукла довольно вытерла пальцами рот и уперся об стол. От плотного ужина его клонило в сон, ведь на дворе была уже ночь. Время летело незаметно.       Куколка решил найти Тарталью — ему было любопытно, что он сейчас делает. От хорошей еды у него немного поднялось настроение, так что прогуляться было бы кстати.       Тарталья сидел в спальне, склонившись над письменным столом, подперев щеку кулаком. В комнате было очень темно, и лишь маленькое солнышко зажжённой свечки освещало спальню, везде залегли глубокие тени. Огонь свечи загадочно осветил лицо Тартальи; его огненно-рыжие волосы подожглись горящим светом. Рядом бала незастеленная кровать с соблазнительно раскинутым пуховым одеялом на нём, и Куколку магнитом на неё тянуло. Но зайти в комнату он не решался, оставаясь в дверной проёме.       Какая-то неведомая сила нашептала Тарталье на ушко о наличии куклы в комнате, и он обернулся к нему.       — О, вижу, ты уже поел, — сказал Тарталья шепотом. На его губах цвела доброжелательная улыбка. Во мраке кукла разглядела появившиеся синяки под глазами, а тонкие складки на веках и синяках показывали, что на нём цвела свинцовая усталость.       Куколка прикрыл небесные глаза и кротко в ответ кивнул.       — Я сам готовил. Понравилось?       Он удивленно вскинул брови, а Тарталья тихо хихикнул:       — Знаю-знаю, в это слабо верится, но это правда. — он горделиво вскинул головой, и хохолок на его затылке забавно дрогнул, как пружина.       Куколка ничего не ответил, и сложил руки у живота, как хомячок. Повисло долгое молчание. Тарталья не знал, что ему сказать и что спросить. Да все равно в ответ он ничего не услышит. Искорки радости в глазах куклы погасли, Тарталья снова подметил жалкий и убитый внешний вид куклы. Особенно по сердцу били его волосы — наверняка они были важны для него, раз он так сильно расплакался после их потери. Его бледное личико все еще было грязным, а руки с открытой раной. Так оставлять его нельзя.       — Слушай… Я понимаю, ты мне сейчас вообще не веришь и не хочешь, чтобы я к тебе прикасался… — Тарталья встал, скрипнув стулом, и Куколка сделал быстрый шаг назад. Чайльд печально вздохнул: — Дай мне подлечить тебя, хотя бы сейчас, а потом ненавидь, сколько душе угодно.       Кукла нахмурилась и ощетинилась, словно ёж, готовый к атаке. Но вскоре стал медленно таять от переполненного лаской и добротой взгляда Тартальи.       — Важно, чтобы рана зажила быстрее. Будет не очень, если ты будешь ходить с кровью у запястий… — словно в трансе, он протянул ему руку. — Прошу, доверься мне. Ладно?       Кукла долго колебалась, нервно кусая губы и поглаживая ручки, а потом обмякла, показывая своё не озвученное согласие.       Тарталья расцвёл: он, не касаясь его лишний раз, усадил его на стул и притащил чашу с водой и бинт. Кукла начала паниковать, увидев, как Тарталья приближается с бинтом к его рукам — это напомнило ему оковы верёвки. Перебинтовать руки оказалось тем ещё испытанием — объяснить кукле, что бинт не опасен, и никто не обидит его.       Тарталью это ужас как раздражало, но он держит себя в руках. Ведь он не может злиться на забитую жертву, которую сломали и убили доверие к людям. И не ясно, за что и зачем. За просто так? Идиотизм. За то, что он иностранец? Вдвойне глупо. Раз в Фатуи всем на него плевать, как на живое существо, а не для предмет потех, то Тарталья возьмет эту должность на себя. Хотя бы на время, ведь люди все-таки узнают о загадочном исчезновении куклы, и Тарталью наверняка ждет очень серьёзное наказание…       — Вот так, — Чайльд завязал концы бинта на руках в милый бантик.       Теперь Куколка стал менее походить на беспризорника: лицо чистое, свежеумытое, глаз не такой мутный, а живо блистает; натертые раны на запястьях были обработаны водой и йодом по краям, для профилактики перевязанные бинтом. Изуродованная багровыми рубцами шея блаженно перевязана бледной перевязью. Тарталья бережно обработал рану и намазал какое-то лекарство, от которого кукла болезненно морщила нос.       Осталась лишь проблема с волосами, но Тарталья и слово про это не пикнет. У Куколки из-за этого случая ужасный, травмирующий осадок, так что если Тарталья заикнется сказать хоть словечко про волосы — окончательно потеряет доверие. Может, через время кукла даст ему возможность поправить новую прическу; старую длину уже не вернуть, так что придется подровнять кончики и убрать спутанные колтуны. Но потом. Кукла закрыла глаза и широко зевнула, и Тарталья не стал возражать, когда кукла села у края кровати и уснула. Он предлагал ему полностью лечь, но тот отказался.

***

      … Была глубокая, тёмная ночь. От свечи остался жалкий восковой комочек с тонким фитильком.                   Тарталья до ночи писал все письмо для семьи. Он каждую неделю пишет письмо в родной дом, отправляя туда и небольшую суму. В дни голода и холода Тарталья стал отдавать почти все сбережения своей семье. Его родня всегда жила в бедноте, как и он сам, но с его работой он сможет как-нибудь прокормить семью. Ему больно от одной только мысли, что его младшие братья и сестра могут не спать ночью из-за урчания в животе. В голове рисуется образ детей-оборванцев, который Тарталья ненавидит и боится. Он ни за что не даст своей семье погрязнуть по уши в смутном состоянии страны. Так что, не терпя отказов от матери в духе: «Нет-нет, мы сами справимся…», он щедро оставляет сумму для своей горячо любимой семьи.       Когда письмо было написано, и жирная точка обозначила конец работы, Тарталья расслабился и облокотился на свой стул. Он только сейчас понял, как сильно устал, ведь весь день вертелся вокруг куклы.             Кстати, о кукле — он незаметно проснулся из-за боли в животе и просто лежал на краю кровати, подперев голову руками. Боль была потому, что его желудок ещё не привык к такому количеству пищи, раньше он ел только крохотные хлебобулочные остатки. Живот крутило и невыносимо кололо. Боль можно было перетерпеть, но нужно время.       Чайльд приклеил марку на конверт, встал со стула и, хрустнув спиной, устало улыбнулся кукле:       — Не спится, да? Понимаю, у меня тоже бессонница.       Кукла не ответила, смотря на тусклый огонек свечи сквозь фигуру Тартальи. В его глазах, как в стеклянных шариках, отражалось и горело тёпло-оранжевое, словно апельсин, пламя свечки.       Тарталья громко втянул воздух через ноздри и прошлепал к зеркалу, в противоположной стене комнаты. Там он приводил в порядок свои волосы, слушая задувание ветра через стены и треск камина в соседней комнате. Опять повисла звенящая в ушах тишина.       — Куникидзуси, — неожиданно донеслось со стороны кровати. Голос был нежным, как бархат, и стойким, как стена.       Чайльд поперхнулся и медленно повернулся к Куколке. Тот все так же сидел и смотрел на свечку.       — Куникидзуси, — шепотом повторили его губы. Тарталья не верил своим ушам, и сердце куда-то к ногам ухнуло.       Спустя столько времени, столько часов пребывания в плену и ненависти, спустя нескончаемую заботу и отчаянную, разбитую надежду на контакт, кукла смогла открыть свой рот и впервые что-то сказать. Пусть это и мелочь, но для Тартальи — большой прорыв.       Тарталья осторожно подошёл на шаг ближе и опустился на корточки.       — Это… Твоё имя?       — Да.       Тарталью словно молния ударила.       — Почему… Ты раньше не разговаривал со мной? — рассеянно спросил Тарталья, все еще находясь в лёгком шоке.       — Не хотел, — спокойно ответила кукла, настоящее имя которой теперь известно: Куникидзуси.       — Но почему?       — Просто. Не хотел. И все, — Куникидзуси протер сонные глаза кулаками.        Тарталья невольно улыбнулся, ведь тот забавно шепелявил, пытаясь говорить на его языке. В его речи чувствовался иностранный акцент.       Тарталья с трепетным теплом смотрел на Куникидзуси, которого сильно клонило в сон, как, впрочем, и его самого. Это был сложный день для каждого из них, и им требовался отдых.       — Спи тут. Я буду отдыхать на диване. Спокойной ночи, а-а… Кун… Куни… Кукудзу…       — Куникидзуси, — повторила кукла, хмыкнув. — Зови как преждепрежде: кукла, хорошо?       — Да… — Тарталья почесал затылок. — Слушай, у меня вопрос.       — М?       — Откуда ты знаешь мой язык? Ты, вроде, с Инадзумы, и я думал, что-       — Пока был в кладовке — научился у солдат. Знаю…мало, но умею, — Куникидзуси говорил с запинками: ему тяжело давался язык Снежной. И все же он молодец, раз смог пару фраз выучить. — Я устал. И хочу спать.       — Хорошо-хорошо, — Чайльд широко зевнул, даже щеки разболелись. — Спокойной ночи.       Он уже собрался уйти в другую комнату спать, как его остановили:       — Почему?..       — Ты о чем? — он обернулся.       Куникидзуси скрестил руки в замочек у живота и сжал губы в плотную линию:       — Почему ты… Помог… Мне?       — Не мог оставить тебя там умирать, — честно ответил Тарталья. — Всем сейчас тяжело — нужно помогать друзьям.       — Мы не друзья, — холодно отрезал Куникидзуси.       — Значит, можем ими стать, — устало улыбнулся Тарталья, а потом добавил: — Я устал так же, как и ты. Спи, и ни о чем не думай.       Куникидзуси кивнул, Тарталья ушёл в другую комнату.       Куникидзуси остался один на один. Он не стал задувать свечку, пусть будет ему ночником. Осторожно сев на кровать, Куникидзуси сомневался, чтобы лечь на неё, но мягкость и сладость сна поманили его пластом лечь под мягкое одеяло. Тело, привыкшее спать на холодом полу, приятно растеклось болью. Куникидзуси не спал, а просто лежал на спине, разглядывая потолок, словно ночное небо.       Он ненавидит людей, они ему противны. Пусть сейчас Тарталья помогает ему и желает помочь — Куникидзуси не может полностью ему доверять. Однажды он доверился человеку, и вот что с ним стало. Куникидзуси принимает ласку и заботу Тартальи, но все-таки в его душе пылала жаркая мысль, сжимая колючей проволокой его душу — сбежать домой. Подальше от боли, страха и мучений холодной Снежной.