Проклятый

Фута, несмотря на свой возраст, помнил всё, что случилось с ним за пятьсот лет. Помнил, как только вступил в мир духов после смерти, помнил всех людей, которых повстречал на своём пути. А, главное, помнил его. Он вправду влюбился в человека и никак не мог выбросить его из головы. «Одумайся, Фута, он же смертный». Однако он всё равно возвращался в один и тот же дом, играл на сямисэне для возлюбленного, пока он выпивал и наслаждался музыкой, приглаживал рыжие хвосты и зарывался в них носом. Фута ненавидел, когда трогали его лисьи части, да и старался не показывать их на людях, само получалось, что они заставали его в «полном здравии». Только Микото он разрешил прикоснуться к себе; поластился о его руку, как брошенный на произвол судьбы зверёк, впервые почувствовал тепло, а не осуждение и ненависть. Он вправду таял от человеческих чувств, не понимал, что с ним происходило. Почему сердце трепетало каждый раз, когда Микото приходил в его персиковый сад, где Фута прятался, ложился рядом на траву и долго смотрел в глаза? Почему он ненавидел себя, когда Микото давал испить свою кровь, лишь бы «лисёнок не кидался на людей»? Фута боялся связываться со смертными, ибо все они рано или поздно его бросят. Просто уйдут, не попрощавшись. И он не винил их за это; винил своё бессмертие, что не позволяло никак закончить этот порочный круг. Так и сейчас он, лёжа на коленях, отдыхал от своих мыслей, пока Микото чесал ему за ухом. Почему так не может быть всегда? Почему Микото должен его покинуть? Нет ли способа превратить его в чудовище, в ёкая, связать их души вместе? Фута ненавидел это проклятие. Ненавидел, что всегда наблюдал за смертью Микото, вновь и вновь. Каждые двадцать четыре года. Почему судьба над ним издевалась? Да, это не первое перерождение. До нынешнего Микото он знал ещё троих, таких же добродушных и игривых, не без остроты; и все они погибли страшной смертью, от болезни или несчастного случая. Каждый — в двадцать четыре. Этому осталось жить совсем немного... Он бы смирился с этим. Фута видел не одну смерть, страдал тоже не единожды, приносил цветы на самодельные могилы; однако любое перерождение — это что-то новое. Что-то менялось в прежнем Микото, потому что, очевидно, время менялось, оно не стояло на месте. И всё равно с последующими перерождениями Фута привязывался к нему лишь больше, пусть и приходилось скрывать, что когда-то давно он наблюдал за точно таким же Каяно Микото, спал у того на коленях и держал за руку. — Фута, всё хорошо. Его голос успокаивал и ласкал слух лучше любого сямисэна. Фута даже слегка улыбнулся. — Но, пожалуйста, не делай так больше. Почему он не злился? Фута вернулся в его скромную обитель весь в крови, волочил труп за собой; он был в ярости, разорвал человека из-за грубого оскорбления. Знал, что Микото не понравится, или он ужаснётся, что приютил на свою голову кровожадного зверя; однако он уложил Футу у себя на коленях и дал ему перевести дух. Напел тихую колыбельную. — Я постараюсь. Только Микото собирался убрать ладонь, и он вернул её обратно. Не желал расставаться. Неизвестно, когда они встретят последний день жизни этого незадачливого юноши; Фута желал насладиться мгновениями с ним в полной мере, вдохнуть запах персика и впиться в его руку. Фута не желал расставаться.

***

— Микото... В ветхом доме было тихо. Фута несмело звал любимого, стоя на пороге и не решаясь зайти, ибо на татами виднелись следы крови. — Микото? Произносил это имя, надеясь услышать в ответ звонкий голос. «Да, всё хорошо, Фута». Чтоб он вышел с улыбкой и тут же расстроился, потому что лис снова принёс добычу на порог, снова нарушил клятву, разодрал чужую глотку. Он тут же бросил тело и забежал внутрь, в беспамятстве искал хоть что-нибудь, что было похоже на человека. Было похоже на Микото. И он нашёл, вот только... — Эй, не смешно! — Фута не устоял на шатающихся ногах и прильнул к холодному телу, что было повёрнуто спиной. Но это точно был Микото. — Спишь? Ты спишь же...? Его время должно было скоро прийти. Но Фута не ожидал, что настолько скоро. Он хотел ещё побыть вместе. Однако он нащупал запястье и не почувствовал биения сердца; не слышал дыхания. Да и Микото был ужасно холодным... Он должен держать себя в руках. В конце концов, всех людей ждёт одно и то же. Микото не был исключением, смерть пришла и по его душу. Но он мог ещё жить и жить, он всегда умирал молодым из-за проклятия, не успевал вкусить вдоволь свободы, не успевал посмотреть на мир в полной мере... Зато успевал завладеть сердцем Футы и в очередной раз облить его кровью. Фута перевернул его лицом. Такое же ледяное, бледное, а на губах остались алые следы. Почему он не пришёл раньше? Вдруг он бы спас его? Вдруг бы уберёг от ужасной участи? Вдруг смог бы избавиться от проклятия? — Я тебя ненавижу. Выдавил сквозь горечь во рту и камень в горле. Хотел сжать кулаки, но вместо этого прижал к себе бездыханное тело, дрожал, как позорная собака. — Я тебя ненавижу, Микото... Это не то, что он хотел сказать. Точно не любимому после смерти. Фута отказывался принимать собственные слёзы, что в открытую стучали по твёрдому полу и отдавали болью в сердце. На самом деле он любил. Он был от него без ума.

Наше время

Двадцать первый век. Век технологий, как он слышал, но в отличие от окружающих людей Фута так и не обзавёлся телефоном. Наверное, потому что он ёкай, а не человек? Хотя он нередко заглядывался на экраны, что так и манили взор лиса. Желал украсть, просто прикоснуться к этой чудо-машине, но очень сильно терпел, иначе его быстро поймают. Он не работал, потому не мог позволить себе дорогие вещи, а жильё уж тем более; ночевал, где придётся. По нему не скажешь, что он «беспризорник»: Фута украл одежду у какого-то подростка и постоянно в ней ходил, стирался в реке, когда получалось. И когда он опустился до подобного образа жизни? У него и на проезд мелочи не было, ходил пешком. Иногда ему удавалось поймать водителей на пустой дороге и прокатиться за их счёт, однако эти щедрые люди не доживали до следующей поездки. Поэтому его излюбленную трассу прикрыли на какое-то время из-за загадочных исчезновений, хотя те не были загадочными: вот же эти бедолаги, в его бездонном животе. Сегодня он вновь шёл с другого города на своих двоих, легко шагал по обочине и никуда не торопился. Его всё равно никто не ждал, мог хоть несколько дней идти без остановки и не выдохнуться. Напевал под нос заурядную песенку, до боли знакомую, но она помогала ему в трудные времена справиться с желанием опустить руки и с гордо поднятой головой шагнуть дальше. Внезапно ночной мрак осветили фары, и Фута обернулся, тут же спрятав свои пять хвостов и уши. Даже если водитель проедет мимо и не обратит внимание, что по междугородней трассе разгуливал ёкай, всё равно лучше перестраховаться. Машина остановилась недалеко от него, и Фута поморщился от яркого света; наверняка зрачки выдадут его, ибо их, к сожалению, сделать человеческими нельзя. Они всегда узкие, лисиные. Но в целом Фута походил на обычного старшеклассника: чёрная толстовка и джинсы с кедами. Ну кто посмотрит на такого безобидного мальчишку и скажет, что он по вечерам похищал и убивал людей? Почему водитель остановился? Хотел подбросить? Футе и не особо срочно, однако... От бесплатного ужина отказываться — грех. Вот только он собирался подойти к окну и постучаться, милым голоском спросить водителя, может ли он снизойти до жалкого подростка и помочь ему добраться домой к мамочке и папочке, как вдруг с ужасом отстранился и неожиданно для себя самого зашипел по-кошачьи. Микото. — Почему так поздно гуляешь? — Он высунулся из окна, с сигаретой в зубах и взглядом типичного ловеласа, что тоже, видимо, подыскивал жертву. — Подбросить, малыш? — Я тебе не «малыш». Это совершенно точно был он. Фута узнал его по излюбленным чертам лица, а вот всё остальное... В этой эпохе Микото выкрасил концы волос, проколол уши, да и был одет в кожанку. Настоящий плохой парень. И будет отлично, если он не окажется таковым; Фута не хотел разбивать свои воспоминания вдребезги, где Микото навсегда отпечатался светлым и романтичным человеком, где он всегда помогал нуждающимся и крепко обнимал своего лисёнка. — Ну, если хочешь остаться здесь... — Не хочу. Он ему ещё условия ставить будет? Не ответил на сальности — уже не подвезёт? Однако Микото сжалился над ним и пустил на заднее сидение, пустил погреться в салон, где пахло сладким грейпфрутом и играла ненавязчивая музыка. Фута увидел его спустя двести лет. Но всё равно был не особо рад... Он скучал, безумно скучал по Каяно, желал уткнуться в его грудь и никогда не выпускать из объятий, чтоб тот больше не поранился и не поранил сердце Футы снова. Однако это перерождение ему доверие не внушало; слишком уж борзый, слишком смелый. Совсем не вязался с привычным невинным образом. — Как тебя зовут? Спросил он вдруг спустя долгое молчание, не отрываясь от руля; даже не смотрел в зеркало заднего вида. — Фута. — Замечательно. — И что бы это значило? — А я... — Микото. Я знаю. Вот теперь он заметно напрягся и дёрнул плечом, будто по телу пробежали мурашки. А они пробежали, — Фута чувствовал его насквозь. Было ли правильно в открытую произносить его имя? Придётся же объяснить, откуда он его узнал. За кучу перерождений порядком надоели эти представления, притирки, пусть они и были приторными до невозможности, и Фута всё ещё вытаскивал их из затворок сознания и нежно держал в ладонях; потому он сразу перешёл к делу. Будет лучше, если он больше не привяжется к Микото. Если тот больше не решит его приласкать и почесать ему за ухом, чтоб Фута по первому зову побежал за ним хоть на край света. — Да, ты прав. Занятно. — Он затушил бычок о самодельную пепельницу. — Будем знакомы. — Почему ты подобрал меня? — Ну, не могу же я оставить такого одинокого парня ночью? Мало ли, нападёт ещё кто. Напасть тут могли только на Микото. Он просто не подозревал, что за его спиной сидел любитель человеческих останков и внутренностей; Фута никогда не обидит любимого, пока тот сам не даст испить крови из лёгкого пореза, потому волноваться не о чем. Но на месте этого Микото он бы побоялся пускать в машину невесть кого. — Раз уж я тебе помог, не хочешь отплатить в ответ? — Деньгами? — Нет-нет. Просто переспать со мной. ...Сложно. Фута за все семьсот лет дал себя тронуть только Микото, но дальше поцелуев у них никогда не заходило. Он боялся, что привяжется лишь больше. Да и их не интересовали подобного рода отношения. А теперь тот внезапно видел в Футе кусок мяса, что по первому его слову бросится в кровать и отдастся. Нет, не будет такого. — Я подумаю. — Можешь не бояться меня. — «Все маньяки так говорят». — Если не хочешь, то ладно. — Хочу. Либо сейчас, либо никогда. Хотя бы от этого перерождения Фута научится чему-то новому, а не просто подержится с ним за ручки и снова расплачется над трупом. — Сколько тебе лет? — Спрашивать подобное с порога — не особо вежливо, но раз Микото уже перевёл общение в интимное русло, то и Фута мог спросить о том, что волновало куда больше постели. — Двадцать три. Почему спрашиваешь? Я так плохо выгляжу? Вовсе нет. Он выглядел отлично, даже лучше «прежних» Микото. — Нет, всё нормально. После этого Фута молча уставился в окно и предпочёл не продолжать. Ему не интересно. Потому что он не особо разбирался в современных понятиях, в технологиях, всё ещё находился в прошлом веке, буквально и переносно. Не хотел выдавать в себе скрипучую древность. Впрочем, этого Микото заботила лишь его внешность. Впервые Фута попал в чужую квартиру. Новая мебель, обогреватель, огромная плазма, — о таком он мог только мечтать. Он растерялся на входе, не знал, на что смотреть; наверное, со стороны выглядел как деревенщина, который вчера приехал в город и удивлялся, что люди тут не возятся на рисовом поле и спокойно сидят в уютном доме, попивают манговый латте. — Располагайся. Можешь принять душ. — Это всё так дорого... Фута осмелился дотронуться до телевизора, и его будто пронзило током. Чёрт возьми, телевизор! Настоящий! Правда, всё ещё не его. На кончике пальца осталась пыль, которую он благополучно стёр о край толстовки. — Ты что, никогда не видел телик? — Микото бросил на диван тяжёлую сумку, усмехнулся, наблюдая за тем, как Фута пристально разглядывал сказочное устройство. — Откуда ты такой вылез? — Я... — Надо было срочно придумать отговорку. Что угодно, лишь бы не испугать нововстреченного. «Представляешь, мне уже семьсот лет. А вот мои хвосты и уши». Да он же с ума сойдёт. — Я из бедной семьи. — Ох, соболезную. — А лучше бы соболезновал людям, чьи семьи Фута успел разрушить. — Впрочем, не моё дело. Если тебе хочется, можешь включить. Микото бросил ему пульт в обёртке. Можно включить? Вот прям так свободно включить, что захочется? Фута, не задумываясь, прожал манящую красную кнопку и сразу испугался, когда внезапно на чёрном экране вылез какой-то выпуск новостей. Будет неприлично, если он вперится с огромными глазами в цветные картинки и... Он сел на ковёр и прилип к телевизору намертво. Слышал лишь неловкий смех на фоне и какой-то звон посуды, но в целом ушёл в себя и в странно разговаривающих женщин с декольте. Вау. Телевизор. Ещё и со звуком. Интересно, а эти девушки его слышат? Он может их потрогать? А они существуют в реальности? — Эй, не против выпить? — Он обернулся и увидел на журнальном столике бутылку вина и два бокала. — Или ты не пьёшь? Если Фута напьётся вдребезги, то потеряет над собой самообладание и выпустит хвосты. Не хотелось пока раскрывать истинную форму, ибо он недостаточно прощупал нового Микото; однако от одного бокала хуже не станет, верно? Он уже несколько лет не ощущал горький привкус алкоголя. Если точнее, лет триста. — Только один бокал. — Как скажешь. Только сейчас он заметил, что Микото переоделся в домашнее, стоял немного взлохмаченный, но оттого не менее привлекательный. Он разлил вино и любезно преподнёс Футе его бокал, всё ещё мокрый и холодный. — Ты так и не переоделся. Ты уже час сидишь за экраном. ...Час? Он сидел тут час? Фута вообще потерялся во времени. Он принял вино и выпил за один глоток, не желая смаковать вкус, ибо ему сейчас не до этого. — Тебе дать сменную одежду? — Зачем, если я скоро уйду? Он не планировал оставаться на ночь. Разденется, сделает, что от него хотят, затем соберётся и вновь пойдёт скитаться по улицам. Микото не стал спорить, ведь действительно — зачем делиться с этим замарашкой чистыми вещами? — Тогда чего мы здесь сидим? — Он поднялся и потянул Футу за собой, не спрашивая, желал ли он прервать просмотр передачи или же нет. Ещё и выключил телевизор, как назло. — Пойдём. У меня в комнате много интересного. Он и не сомневался. Провёл Футу в другую комнату, не забыв выключить свет в гостиной; в спальне уже горела настольная лампа, которую Фута тоже никогда не видел настолько близко. Но куда интереснее — там был ноутбук. Да этот Микото вправду неплохо зарабатывал. Футе было неловко рассматривать каждую мелкую вещицу, заглядывать в стеклянные шкафы, где стояли отделанные золотом фигурки. Но ему до жути интересно! Он никогда такого не видел! Если бы он только был человеком... — Ты меня прямо пугаешь. — Микото отвлёк его от лапания плюшевой собаки и приобнял со спины. Тепло. Даже горячо. — Что, совсем такого не видел? — Нет... Из головы разом вылетели все приличные мысли и слова. Вот почему именно сейчас? Почему сейчас Футе послали этого недоумка, почему судьба снова испытывала его на прочность? Он слишком разнежился за эти два века, позабыл, как ощущались объятия живого Микото, изголодался по его рукам и дыханию; потому не мог отказать, когда его перерождение уткнулось в шею и слегка покачалось вместе с Футой, будто убаюкивало. Микото хотел лишь одного — переспать с ним. Так зачем дарил надежду и обхаживал? Или Футе просто казалось, что к нему относились нежно, и он ещё не прочувствовал похотливое желание родственной души? Лёгкий отблеск на чёрно-белых серьгах раздражал, Фута хотел бы их вырвать с корнём, — но немного привык. Микото они были даже к лицу, как и высветленные волосы. Он сильно отличался от предшественников, однако... Не в этом ли его изюминка? Каким же будет следующий «клон»? — От тебя так странно пахнет. — Микото принюхался к его макушке, всё ещё не выпуская из рук. — Сырой землёй... Да, было дело. Фута всё же ночевал где попало и как дикарь мылся в реке, такой себе уход за телом, но ничего лучше не было. А Микото, на удивление, нравилось его обнюхивать. Неужели его не смущал запах? Он не считал Футу каким-нибудь вшивым подростком? Ну, ладно, не вшивым, — в его случае он мог завести только блох на хвосте. Фута положил мягкую игрушку на полку и повернулся к нему лицом. Не решился поцеловать, только обнял за шею и спрятал красное лицо. Ему действительно не хватало этих объятий. Просто постоять в тишине, чтоб было слышно их дыхания и сердцебиения, ничего больше. Микото ненавязчиво отвёл его к постели, намекнул, что пора бы перейти к делу. — Ты когда-нибудь занимался сексом? — Он уложил Футу на подушку и залез сверху, отрезая ему любые пути к отступлению. А он и не собирался сбегать. — Честно, нет. Не будет врать. Ну, ничего же такого, что парень лет двадцати никогда ни с кем не спал? Вот если бы Фута признался, что ему семьсот лет и он за всю жизнь только неловко целовался... Вот это было бы странно. — Тогда я буду осторожнее. «Ты обязан быть осторожнее, придурок». Если бы он сказал это раньше, лет четыреста назад... Может, Микото бы не разбил ему сердце трижды? Четырежды. Фута самостоятельно разделся донага, не оставил на себе ничего. Без хвоста и ушей был вдвойне уязвим; с ними хотя бы свободнее, раскованнее. Это его первый раз, но он уже примерно представлял, чего ожидать, — и ожидал, что Микото не подведёт, иначе его оставят на сладкий десерт. Он даже не стал спрашивать про подготовку. Необязательно, — для Футы. Он дух, а не живой человек, его внутренности устроены иначе. Микото долго не переходил к действиям, целовал его за человеческим ухом, гладил по бедру, — а Фута всё равно распалялся, потому что тёрся о его тело совершенно голым, просил, чтоб это всё поскорее кончилось. Ему некуда торопиться, — он всего лишь не желал задерживаться здесь надолго. Не желал снова влюбляться, пусть на этот раз Микото и совсем не походил на себя прежнего. А всё равно от него пахло персиком. Фута хотел вцепиться в него когтями и «пометить территорию», чтоб другие духи видели, кому принадлежал этот обольстительный человек. Не отдаст никому. Его проклятие было одновременно горьким, вязким на вкус, и очень приятным, ослепляющим, — потому что Футе повезло с родственной душой. Не повезло с тем, что из-за него мучился невинный парень. Этому осталось недолго: один год, может, даже меньше. Хотя бы ему Фута даст исследовать себя получше, вкусить плоть лисьего чудовища, которое доселе никому не поддавалось. Микото резко коснулся губ, и Футе окончательно сорвало голову. Такие мягкие, невообразимо воздушные... Такие же, как и всегда. Фута не чувствовал его уже двести лет, потому он дрогнул от неожиданности, но затем жадно впился и отказывался выпускать из объятий. Ему было так мало поцелуев в прошлых жизнях. Он всё никак не мог насытиться. Фута расплывался под тёплыми руками, не сказал и слова против, когда ему раздвинули ноги. Ибо Микото был предельно учтив. Не спрашивал, чего ему хотелось, будто чувствовал, куда надавить, чтоб его лисёнок растаял без остатка. Лисёнок... Он вдруг очнулся, когда по телу прошёлся жар; испугал Микото тем, что резко вскочил с постели и спрятался под одеялом. Это было бесполезно: Фута слишком расслабился и не уследил за лисьим началом, что вырвалось наружу; в человеческих зрачках он видел одновременно и восхищение, и тревогу, потому что Микото никак не ожидал, что в его постели окажется чудовище. Он облажался. Ужасно облажался... Прятаться было уже поздно: Фута не мог скрыть ни хвост, ни уши, а всё из-за выпитого спиртного. «Он возненавидит меня. Он ненавидит меня». Молчал, потому что не хотел напугать возлюбленного до смерти. Надо было подойти к этому основательнее. Надо было, чёрт побери, не пить. Фута скалил зубы — на самого себя — и почти рвал шёлковое одеяло когтями, ибо боялся осуждения. — Погоди... Микото вовремя остановил его, когда он попытался сбежать. Усадил обратно и пригладил по щеке. Что мог сделать Фута, кроме как ответить на зов природы и потереться о ладонь носом? Он правда желал ласки. Правда желал, чтоб его приняли, несмотря на семь рыжих хвостов и длинные уши. — Знаешь, я вспомнил. Вспомнил... Что? — Мы ведь встречаемся не впервые, верно? Микото... Вспомнил прошлую жизнь? Это всё из-за плотского желания? Или на этот раз Фута смог что-то основательно изменить? Он с изумлением смотрел, не смел раскрыть рот и вновь признаться, насколько сильно любит своего смертного. Знал, что он смертный, что он скоро отойдёт в мир иной и бросил Футу в одиночестве, — а всё равно тянулся, прямо как подсолнух поворачивал голову к рассветным лучам. — Микото, я... — Он прижал лисьи уши, всё ещё хотел их спрятать, но его убедили, что теперь совсем необязательно. Теперь Микото знал, кто перед ним. Настоящий демон. Зло во плоти. — Я тебя ненавижу. — Я знаю. — Микото поцеловал его в уголок губ, совсем не обиженный таким признанием. Откуда ему знать? Он ведь был мёртв, когда Фута плакал и говорил это. — Зато я тебя люблю. Какой же он всё-таки придурок.