DLMLY

Минхо ненавидит себя — то ли себя за чувства, которые испытывать не должен, то ли за влюблённый взгляд, направленный на него. Дрожащие пальцы сжимают тлеющую сигарету, и горький табачный запах прожигает его лёгкие. Где-то сбоку, столпившись в кучку, исподтишка на него любуются первокурсницы, придумавшие себе идеальный образ этакого плохиша из романтических комедий девяностых годов. Он бросает на них незаинтересованный взгляд, насквозь пронизанный безысходностью, и зажимает меж пухлых губ практически испепелённую сигарету. Надеется, что никотин убьёт его прежде, чем колючие чувства, спрятанные глубоко в сердце, вырвутся наружу. — Минхо-оппа, вы такой красивый, — одна из девочек, видно, набравшись смелости, делает к нему маленький шаг, предпочитая сохранять дистанцию: как умно. — Если бы я позвала вас на свидание, вы бы согласились? Минхо сужает глаза, ловя смущение в глазах первокурсницы, и горько ухмыляется. Он отталкивается от стены и, бросив окурок на асфальт, растирает его носком кроссовок. Его колючий взгляд из-под густых бровей говорит громче слов. — Дженни, — пальцем Минхо цепляет чужой бейджик со стикером очаровательного щеночка и чувствует подступающую тошноту к горлу. Он ненавидит себя, но по-другому жить не умеет, — тебе стоит бежать от меня как можно дальше. Прекрати жить в фантазиях. Подружки с сожалением вздыхают, когда плечики девочки опускаются, и она опускает глаза на грязное месиво под чужими подошвами. Кажется, её маленькое сердце так же безжалостно растоптали. Минхо, раздражённо вздохнув, проходит мимо первокурсницы и намеренно толкает её плечом. Ему хочется, чтобы люди страдали: так он сможет хотя бы на мгновение заглушить бесконечную боль, бередящую его сердце день за днём. Пары начались ещё полчаса назад, поэтому Минхо скучающе бродит по пустым коридорам. Останавливаясь около зеркал, он с привычным отвращением рассматривает свои разбитые костяшки, спрятанные в рукавах кожаной куртки, и намеренно избегает собственного взгляда. Боится, что не сможет соврать самому себе. Из болота собственных мыслей его вырывает громкий голос Хан Джисона, человека, которого он ненавидел и благодарил одновременно. — Думаю, миссис Кан не оторвёт нам голову за пропущенный семинар, — нетронутая тишина сотрясается от звонкого смеха, — тем более она была в ауте от твоего проекта. Спорим, ты станешь легендой её лекций. «Вот был у меня замечательный студент, не то что вы, пустоголовые малютки», — Джисон повышает голову и с поразительной точностью копирует интонацию профессора Кан. — Ты преувеличиваешь, — Минхо сжимает кулаки, слыша тихий голос того, кого любил (и любит по сей день) своим чёрствым сердцем. Шаги замирают невдалеке от него, за поворотом, где математический корпус переходит в гуманитарный. — Чего застыл? — невнятно бормочет Джисон. — Подожди меня здесь, я схожу в туалет. — Давай с тобой схожу? — Джисон, я же не хрустальный, — Минхо бы поспорил, потому что помнит, как с сожалением смотрел на осколки, пока Хан Джисон бережно пытался склеить их обратно. Звук шагов удаляется, пока не стихает окончательно, и Минхо срывается с места. Он ненавидит себя, пока оглядываясь следует за человеком, которого обещал отпустить. Но бороться с желанием нет сил. Минхо замирает перед закрытой дверью и закрывает глаза, пытаясь договориться со своими демонами. Он должен уйти, должен оставить его в покое. Но он не может. Когда Минхо видит его, совершенно сломленного и опустошённого, то не может справиться со своими чувствами. Ким Сынмин, когда-то влюблённый в жизнь, превратился в бездушную куклу по вине жадного и эгоистичного Ли Минхо. Безупречно белоснежная рубашка обхватывает болезненно худые запястья и прячет преступно изящные ключицы, когда-то отчаянно зацелованные. На впалых щеках нет ни намёка на здоровый румянец. Минхо сверлит взглядом шрамик на виске, вспоминая, как он своими руками, сжав чужие волосы в кулак, ударил его об угол стола. Помнит кровь на своих пальцах и проблески сожаления. На белоснежной шее когда-то расцветали фиолетовые отпечатки его пальцев: Минхо хотел видеть страх в чужих глазах, пока втрахивал истерзанное тело в кровать. Он беспощадно уродовал тело и душу, наивно отданные во имя искренней любви. Минхо любили безусловно, а он бездарно растрачивал хрупкую любовь, пока однажды потерялся в пустоте: отдавать было нечего. — Нравлюсь? — Сынмин усмехается горько, не удостаивая Минхо взглядом, и у того мурашки бегут по телу. — Прости, у меня сегодня плохой день. Минхо делает осторожный шаг, будто пол прямо сейчас обвалится под его ногами и его унесёт в ад, туда, где ему самое место. На кончиках пальцев жжётся желание прикоснуться к фарфоровой коже, вспомнить каждый след, оставленный в уродском желании завладеть. Ещё один шаг, и жадный взгляд ловит в отражении слившиеся силуэты. Сынмин выглядит совсем хрупким на фоне Минхо. Его тоскливый взгляд ловит движения грубых рук, и широкие ладони невесомо, не позволяя себе коснуться, в воздухе очерчивают тонкую талию. Сынмин заламывает пальцы, борясь с воспоминаниями. После каждой ссоры Минхо вот так подходил к нему со спины, трепетно обнимал и, обжигая горячим дыханием, обещал, что больше не причинит ему боль. И Сынмин верил. Снова и снова, позволяя горячим сухим губам целовать его солённые от слёз щёки. — Пожалуйста, — Минхо вдыхает ненавязчиво сладкие нотки парфюма. Его трясёт так, будто у него ломка: хочется сжать болезненно-тонкую талию и губами поймать удивлённый вздох. — Не будь таким. — Каким? — голос Сынмина дрожит, и он тянется трясущимися пальцами к зеркалу, чтобы коснуться разбитых костяшек в отражении. Прежний он расцеловал бы каждую ссадину, чтобы не болело. — Таким, как будто готов меня простить за всё, что я с тобой сделал, — растрёпанные волосы щекочут щёку, и Минхо, сдавшись в плен своих демонов, целует Сынмина в шею, у кромки воротника. Тело в его руках крупно вздрагивает, будто помня каждый безжалостный удар. — Пожалуйста, не позволяй мне любить тебя. Оттолкни меня, скажи, что ненавидишь, пожалуйста, только не позволяй мне думать, что всё может быть как прежде. Сынмин помнит, как начинались их отношения. Он говорил своим друзьям, что это была любовь с первого взгляда. Минхо ухаживал красиво: крал его во время занятий, чтобы сводить на свидание; покупал кофе в кофейне недалеко от университета, и обязательно просил бариста нарисовать сердечко на пенке; не боялся целовать его на переменах, игнорируя сотни завистливых взглядов. Всё было идеальным. Казалось. Сначала Минхо просто кричал, выплёскивая свою злость, а потом уходил в зал, где избивал грушу до тех пор, пока костяшки не начинали пылать от боли. Сынмин помнит, как тщательно скрывал первый синяк на щеке и плакал от боли, пока замазывал его тональным кремом. Помнит сломанное ребро и разбитые губы. Помнит, как терял сознание. Помнит сирены скорой помощи и испуганный шёпот Джисона под ухом. Сынмин не понимал, осознавал ли Минхо, что он делал и какую боль приносил тому, кого любил. А любил ли? — Я не ненавижу тебя, Минхо, — оба замирают, прислушиваясь к тяжёлому дыханию. — Я не хочу чувствовать что-либо к тебе, — Сынмин знает, что его наглую ложь раскрыли, но играет дальше: он обещал Джисону, что пойдёт дальше. — Пожалуйста… «…не оставляй меня одного», — тает на языке. — …оставь меня в покое, — произносит он. Минхо поражённо выдыхает, и надежды, построенные на эгоистичной жажде, рассыпаются в его ладонях. Сынмин, трепетно собранный по мелким кусочкам, больше не принадлежит ему. Шаг назад, и единый силуэт разваливается. — Сынмин! — Джисон, потерявший своего друга, застывает на пороге, и его взгляд стремительно темнеет. Он ненавидит Минхо всем своим сердцем, потому что помнит, как навещал в больнице того, кто лишь внешне напоминал ему его лучшего друга. — После всего этого дерьма ты смеешь подходить к нему? — он стремительным шагом сокращает ничтожное расстояние и хватает Минхо за грудки, чувствуя, как кожа скрипит под ногтями. — Если бы я только мог, то убил бы тебя! — Джисон, пожалуйста, — Сынмин подходит к лучшему другу, бережно перехватывает его запястья и взглядом просит не начинать драку: знает, что Минхо бьёт безжалостно. Джисон дрожит от злости и отчаяния, но послушно разжимает кулаки. Он обнимает сжавшегося в комочек друга, понимая, что его только что окунули во всё то, что он так долго старался забыть. — Если ты ещё раз окажешься возле Сынмина, с тобой будет разговаривать Чан. И в этот раз некому будет заступиться за тебя. Минхо ощущает на пальцах фантомное тепло. Он подходит к зеркалу, и привычная тошнота подкатывает к горлу: на него смотрит монстр, которому он сдаётся раз за разом. Слёзы на его щеках смотрятся уродливо.