Ты меня любишь?

      Зима. Мороз. Холодный воздух бьёт в лицо и не даёт вздохнуть. Но ему не холодно. Его согревает собственное сбивчивое дыхание. Оно звенит в ушах, отдается кровью по вискам. Колючие ветки, встречающиеся на пути, больно царапают кожу так, что если бы на его месте был кто то другой, он кричал бы от боли. Они раздирают плоть, все его руки уже давно в крови. Но ему нет до этого дела. Он бежит. Бежит так отчаянно, что самый громкий, разрывающий глотку крик не казался бы отчаянней этого. Бежит, суматошно оглядываясь по сторонам. Вокруг все кружится, синяя непроглядная темнота режет глаза. И он останавливается. Складывается пополам, облокотив ладони на колени. Он задыхается, больше не может. Его грудная клетка подымается и опускается с невероятной скоростью и амплитудой. Сердце барабанит как никогда прежде. И животный страх накатывает на него с головой. Он плохо соображает, реальность перед ним уже расплывается, слезы катастрофически мешают, отчаяние накрывает с новой силой. И он кричит. Так как описывают в книгах, надорванно, срывая связки, пронизывая слух каждого кто услышит. Он ещё раз оглядывается и с всхлипом продолжает бежать, не разбирая дороги. Он должен ее найти. Живой. Невредимой. Такой, какой видел её ещё вчера.       И находит. Бренное слабое женское тело лежит прямо на снегу. Он громко выдыхает, все чувства отключаются, остаётся лишь отголоски того ужаса, который он испытал в последние часы своей жизни, сердце перестает сжимать отчаяние и страх, но оно все ещё неровно бьётся в бешеной силой, голова тяжелеет, равняется весу чугуна, и он устремляется к ней, поскальзываясь и едва ли не падая на снегу. Приближается к ней, мгновенно опускаясь на колени и хватая ее за холодную руку. Смотрит глаза в глаза и с щемящей сердце тревогой замечает, что глаза ее практически закрыты. Но она дышит. Слабо, прерывисто, но дышит. Он слегка выдыхает, смотрит на нее с той надеждой, нежностью и неподдельным счастьем в глазах, отражающемся блеском в его зрачках, на которое только был способен когда то, и уже собирается заговорить с ней, от переизбытка чувств до этого он не мог произнести и слова, но вдруг опускает взгляд на этот чертов снег. На этот проклятый снег. Глаза его округляются и сердце в моменте останавливается, он задерживает дыхание и не может вздохнуть, из глаз прямо на снег падает пара горьких слез. Снег красный. В крови. Ее крови. В голову мужчины ударяет боль, отчаяние и страх. Да, именно он руководит им в данный момент. Он устремляет взгляд на возлюбленную и прижимается к ней ещё ближе, слыша совсем тихо, незначительно, как хрустит ткань ее платья. Плачет, всматривается в ее лицо и неосознанно касается ее щеки, уже по привычке, и тут вырывается непрощённый всхлип. Даже сейчас, когда она вряд ли что то понимала, когда была на грани жизни и смерти, между землей и небом, он боялся ее напугать, поэтому зажал свободной рукой рот и с ужасом на глазах, образовавшейся дырой в сердце, продолжил на нее смотреть. Он не помнил, как перевел взгляд на ее израненное тело, не помнил, как обнаружил рану на животе, как зажал ее рукой и как умолял ее не умирать. Все было как в бреду, как в самом страшной кошмаре. Таком, который хотят забыть, но никогда не забывают. Он лишь помнил как горькие слезы катились по его лицу без стеснения, как он крепко держал свою руку на ее ране. И как сбивалось его дыхание, уже от боли, а не от страха. Она пыталась что то сказать. Не боролась со смертью, лишь с собой, чтобы ее состояние позволило ей попрощаться с ним. Последний раз услышать его голос, ощутить с привкусом горя последний поцелуй. – Кеманкеш.. – было сложно разобрать ее речь, но он смог. Ещё сильнее разрыдался, горючие слезы своей струёй резали лицо, жгли словно огонь. Второй рукой он приподнял ее голову и положил на свои колени, чтобы лучше видеть и слышать ее, – Спаси моих детей.. И себя.. Спаси.. – она кашлянула и из ее рта полилась кровь, – Я.. тебя.. л.. – больше ничего она не могла сказать, ее глаза закрылись, а грудь сделалась прямой линией, и даже едва ли не поднималась от ее дыхания, напряжённая голова опустилась на его колени мертвым грузом. Она перестала бороться. И Кеманкеш больше не сдерживал себя. Закричал что есть мочи так, что все птицы повзлетали с окраин и устремились в небо. Кеманкеш поднял голову к небу и по лицу хлестанул жестокий ветер. Он словно наказывал его, за то, что не сберёг, не спас, потерял. Кеманкеш все кричал и не мог остановится. Потом судорожно, точно сумасшедший он бросился к Кесем и обнял ее двумя руками, прижимая к себе ее замершее мертвое тело. Он обнимал ее так крепко, что если бы она была жива, то задохнулась бы от его натиска. Потом такими же рванными движениями он принялся ее целовать туда, куда попадал. Он тряс ее за плечи, вдыхал свое горячее дыхание ей в рот, делал массаж сердца, но все было без толку. Она умерла. И он вместе с ней. Его сердце отказывалось биться без нее. Он больше не плача, лег на снег и прижался к ней, обняв за хрупкие плечи, и уткнулся в ее шею. Раньше ему казалось что она пахла какими то цветами. Жасминами, кажется, которые она так любила. Сейчас она не издавала больше никаких божественных ароматов, которые он встречал повсюду, даже когда ее не было рядом, сейчас она пахла холодом, смертью. Холодной мертвечиной. Кеманкеш выпустил последнюю слезу в ее шею и отключился. На снегу осталось лежать 2 человека, знающих друг друга наизусть, любящих друг друга до кончиков ногтей, которые никогда бы не смогли жить друг без друга. Здесь, в Манисе, они обрели свое счастья и здесь же его и потеряли. Мир затих, будто спектакль, который был их жизнью, окончен. Актеры уходят, а зрителям уже вовсе они не интересны. Год назад. – Да, Зюхре, поставь этот прибор сюда, – Кесем находилась в крайне хорошем настроении. Она сладко спала и на удивление, свое и Хаджи, в кое то веки выспалась. Она довольно командовала девушками дворца, велась подготовка к знаменательному событию – их глушь наконец посещает важная персона – венгерский посол. Конечно, нужно быть абсолютным глупцом, чтобы не догадаться, почему столь знатный человек решил вдруг посетить Манису. Проверка от султана Мурада заставила себя долго ждать. Но она все же наступила. Повелитель прислал своего верного человека для разведки. Кесем была уверена, Мурад дал точные указания послу, каким образом ему следует вести диалоги, на что обратить внимание, о чем расспрашивать и в каком тоне. И понимание всей важности этого визита для ее положения и положения Кеманкеша не делало ее серьезной. В первый раз в жизни ей хотелось безудержно смеяться, точно ненормальной. Оттого, насколько глупа была вся эта идея с подставным послом, крысой, которая будет вынюхивать, как и почему сделан каждый их шаг. Она внутренне усмехнулась и тут же задумалась. Их? Она сказала их? Кесем смутилась от собственных мыслей. До этого она никогда не объединяла себя и Кеманкеша в одно целое, никогда не говорила "мы", "наше". Всегда существовала строгая точная граница между ее и его. Кажется, подумала она, ей следует ограничить общение с Кеманкешем, а то если дело пойдет так и дальше, не так долго и они уже с удовольствием лягут в одну постель, не посылая друг другу никаких презрительных взглядов. Внезапно сердце Кесем забилось чаще и кажется на щеках ее появился стыдливый румянец. И она вновь почувствовала неприятное жжение в груди, которое всегда испытывала, когда ее мысли о Кеманкеше казались ей через чур.. наглыми, неуместными и откровенными. Кесем резко нахмурилась от появившейся в ее голове так не вовремя мысли и качнула головой, настойчиво отгоняя подобные мысли. Она решила заняться чем то более полезным чем праздным раздумьем о муже и развернулась, чтобы выйти из хола, но неудачно влетела в заде стоящую персону. Ею оказался Кеманкеш. Кажется, Кесем словила вторую дозу смущения, и на ее всегда бледных, особенно в последнее время, щеках снова возник румянец. Раньше Кесем не имела привычки краснеть, но с Кеманкешем у нее всегда шло что то не так. Она шумно выдохнула и подняла на него свои прелестные глаза. Он смотрел на нее, не отрываясь так, словно видел её не вчера вечером, а несколько лет назад. Она отчётливо видела в его глазах непреодолимую жажду, вовсе не тоску, а жажду. Признаться, это смутило ее ещё больше, конечно, Кеманкеш и раньше часто пристально вглядывался в нее, словно категорически хотел оценить все ее достоинства и недостатки, но раньше в его глазах никогда не блистали подобные огоньки. А возможно, ей просто хотелось верить, что они в них блистают. – Ты не ушиблась? – воздух прорезал его голос, он был, наверное, как обычно спокоен, глубок, с приятным тембром, однако ей вздумалось, что он обязательно претерпел какие то изменения. И какая то раздражающая и досаждающая нотка пропала из его голоса. Он стал.. более приятен ей чем прежде. – Если только немного. – она тихо усмехнулась, одарив его скромной улыбкой, и потерла лоб, которым врезалась в грудь паши пару секунд назад. Мужчина перехватил ее запястье, заставив женщину на время замереть и глупо уставиться на него с каким то непривычным волнением, которое тщательно скрывалось под обыкновенной холодностью и отстранённостью ее лица, и с внимательной серьёзностью осмотрел ее лоб. На нем не было и садины, поэтому он спешно отпустил руку госпожи и отошёл от нее на более позволительно расстояние. Она с облегчением выдохнула. С каждым днём ей было все труднее и труднее находится в такой близости с ним. Возможно, это разжигало в ней чувство вины за слишком непозволительные отношения с пашой, а возможно, в ней играли султанские манеры, а в соответствии с ними она не должна была подпускать кого то на полметра ближе к себе. Но с самого первого дня она подпустила Кеманкеша ближе, чем стоило бы. – Извини, я не хотел. Я только собирался тебя окликнуть, чтобы спросить, и ты резко развернулась, – он тоже улыбнулся и замялся, кажется, он к ней подошёл с определенным намерением что то сообщить, но, увидев ее, явно забыл обо всем. Вообще, с ним такое случалось часто. Стоило ему только поймать взгляд ее лучезарных глаз, словно отражение солнца в озере, он тут же забывал, зачем к ней подходил и почему сейчас так по-юношески, глупо, совсем несвойственно ему смотрит в омут ее глаз и не может оторваться. Кесем смущённо отвела взгляд и Кеманкеш последовал ее примеру – посмотрел куда то в сторону. Краем глаза заметил странную обстановку в холе. Праздничная посуда, новая скатерть, начищенные, практические парадные диваны и даже украшенный камин.. – У нас готовится праздник, Кесем? – удивлённо произнес он, – По какому случаю, позволь узнать. – он принял серьезный вид, и даже голос его стал сердит, однако намерения злиться он не имел, он давно потерял всякую способность злиться на нее, однако его всегда крайне огорчала своевольность Кесем, она никогда ничего ему не сообщала, и это в равной степени раздражало и обижало Кеманкеша, и именно поэтому сейчас он хотел ей показать, что далеко не все он спустит ей с рук. Впрочем, Кесем никак не отреагировала. Она как и всегда равнодушно взглянула на него и придумала отговорку, почему она так или иначе поступила. Вернее, так показалось Кеманкешу. На самом деле, Кесем смутилась от его тона голоса и расстроилась, незаметный радостный блеск из ее глаз тотчас исчез. Признаться, она сделала это намеренно – специально не стала говорить паше о визите посла. Раньше для подобных выходок у нее были веские основания: она не хотела, чтобы паша мешал ее планам, узнавал то, чего ему знать не положено, или чтобы имел возможность строить ей козни. Но сейчас таких оснований она не находила. Их с пашой война превратилась в детское соперничество, и зачем они его продолжают поддерживать, не знали ни он, ни она. Времена изменились, а привычки остались. Она привыкла прятаться от него, привыкла холодно обращаться, грубить, скрывать, убегать от него, когда ей вздумается. Но он этого не заслуживал. Он ее союзник, пусть временный, но союзник. И он заслуживал и знать правду, и участвовать в ее делах. Правда, поняла она это слишком поздно, тогда, когда паша, слишком привыкший к ее несносному поведению, кажется, не имел особого желания выяснять что то у нее. Это било по ее чувствам, но она не знала по каким – по ее самолюбию или по чему то ещё. – Все предельно просто, к нам приезжает посол из Венгрии. И я хочу чтобы в нашем дворце было все приятно и достойно. – она вздернула носик по-обычному и хотела уйти, иначе обидчивый всхлип мог случайно вырваться наружу прямо из ее груди. Но Кеманкеш ей этого сделать не позволил. Заметив движение, легонько, одними пальцами придержал ее за локоть. – Посол? Из Венгрии? И когда господин решает нас навестить? – настойчиво и твердо проговорил Кеманкеш, прищурившись. Их разговор принял нотки натянутости, порожденной недоверием и недосказанностью в их отношениях. – Думаю он прибудет сегодня вечером, но в крайнем случае, если с господином что то случится в дороге, или дорога будет совсем плоха, он остановится в господском доме в какой то деревушке не так далеко от нашего дворца. – дежурно проговорила Кесем, будто такие визиты были нормой, и посмотрела куда то в сторону, ловить на себе нелицеприятные взгляды паши не приносило ей никакого удовольствия. Кеманкеш смотрел на нее строго, но беззлобно. И все же как бы не хотелось, как бы он не пытался себя заставить разозлиться на нее, он не мог этого сделать. И хоть все ее действия были продиктованы крайней неприязнью к нему, которая его ужасно обижала и оскорбляла, он не злился на нее. – Я вижу, ты нисколько не взволнована. – сложив руки перед собой, справедливо заметил Кеманкеш, нахмурившись, – Разве это не самый важный прием в этом дворце? – он вновь столкнулся с ее холодными равнодушными глазами. – Полагаю, самый. – она проговорила это так обыденно, так без лоска, что это Кеманкеша поразило до глубины души, он удивлённо ее осмотрел, и тут же кинул один гневный взгляд, шагнул вперёд к ней, он готовился высказать ей свое несогласие с ее позицией, они же так долго боролись за это, так долго ждали, чтобы кто от султана приехал сюда и увидел их "счастье". И тут эта женщина заявляет своим равнодушным тоном, что это, пожалуй, самый важный прием в этом дворце? Она издевается над ним? Почему она так холодна? Почему как только они сближаются, она начинает избегать его? Чего она боится? – И ты так спокойно об этом говоришь?! – Кесем отступила назад, видимо не ожидавшая такого напора от мужчины, она не опускала гордо поднятой головы и смотрела глаза в глаза, и это отрезвило Кеманкеша больше чем если бы в глазах напротив появилась доля страха. Он грузно выдохнул и опустил стыдливо глаза, оттяжеленный чувством вины в душе. – Прости. – он поднял ладонь, стараясь взглянуть в ее отстранённые глаза как можно с большей теплотой. Его голос принял прежднее спокойствие, и кажется Кесем напротив тоже остыла, хотя злилась ли она? Скорее всего нет. Но то, что ей неприятно это действие, Кеманкеш знал точно. Она стушевалась, и ее раздраженный напор спал. Они простояли так с пару минут, оба молчали, стараясь не смотреть друг на друга, хотя все равно умудрялись бросать друг на друга то ли стыдливые, то ли неловкие взгляды. – Ты кажется шла куда то? Пойдем? – наконец скзаал Кеманкеш, нарушив образовавшуюся тишину, Кесем повела бровью, явно не ожидавшая такого предложения, а приподнятая рука Кеманкеша в пригласительном жесте ещё больше вывела ее из равновесия. И она на протяжении тех секунд, совсем малых секунд, которые были отведены ей на выбор, металась между откуда то взявшимся желанием прикоснуться своей ладонью к его и резко отказать ему в своей манере, наградив презрительным взглядом. И как бы ей ни хотелось сделать второго, поступив по разуму и приличиям, она выбрала первое. Неспеша, чувствуя как ее сердце не собирается успокаиваться, незаметно сглотнув ком в горле, вложила свою руку в его, и тут же голова пошла кругом. И живот скрутило то ли от волнения, то ли от удовольствия, она даже не хотела знать почему. Его ладонь действительно была приятной. Несмотря на то, что мужчина часто держал в руке меч и никогда ничего нежнее этого не касался, его рука будто не огрубела, конечно она не шла ни в какое сравнение с рукой молодого мужчины или нежной рукой женщины, но она была приятна. И пусть схватившись за нее, бабочки не кружили в ее животе, она чувствовала, что ее душе становится спокойно. Они удалились из хола, скрывая друг от друга смущённые улыбки.       Он больше не держал ее за руку, такую роскошь – касаться своей ладонью ее в течение долгого времени – позволить он не мог. И вряд ли скоро мог бы позволить. Они шли рядом, плечом к плечу, и он откровенно наслаждался этой близостью, и даже его обычно спокойные и суровые манеры, свойственные его характеру, которые он проявлял с каждым, кто только был в его обществе, рядом с ней – испорялись и не имели силы. Кесем упрямо смотрела себе под ноги, делала она это крайне редко в связи с необычно высоким, привитым ей чувством гордости и самодовольства, и будь рядом другой человек она бы наверняка ни разу не позволила бы себе опустить взгляд в пол, делая вид, что однотонный мрамор может хоть чем то ее привлечь, но рядом с ней был Кеманкеш, не так давно так приятно дарившей ей тепло своей руки. Ей не хотелось признавать, ни за что на свете, что ее ненависть к нему совсем угасла потеряла все шансы на последующее существование. И хотя ее поведение ничем не могло выдать ее перемену в отношении к мужу, исключая только те редкие случаи, когда Кеманкеш совсем непозволительно к ней приближался, она больше не хотела на него злиться. И впервые поняла, что все его негативные качества, за которые она его часто проклинала, были выдуманы ей самой и продиктованы лишь одним предубеждением. Время показало, что Кеманкеш не так плох, как кажется, и Кесем вполне допускала мысль, что он мил. Конечно, как только она ловила себя на этой мысли, она моментально краснела и трясла головой, отгоняя подобные мысли, однако с каждым разом они нагоняли её ещё с большей силой. Каждый проводил в своих думах большую часть пути, при этом каждый имел огромное желание заговорить, но подходящую тему никак не находил. – Кесем, я хочу тебе сказать.. – наконец молчание было прервано голосом Кеманкеша, Кесем тут же повернула голову в его сторону, посмотрев прямиком в глаза. Она не могла не посмотреть, желание непреодолимой силы заставило ее набраться смелости и наконец оторвать свой взгляд от пола. Радужка его карих глаз переливалась блеском искренности и какой то еле заметной нежности, которую невозможно было скрыть как бы не хотелось. Он смотрел на нее с каким сожалением, и ее сердце невольно сжималось от его взгляда. Его взгляд ей кричал о том, что он удручен чем то, и это ещё больше вгоняло ее в тоску, испытываемую ей уже на протяжении нескольких минут. Она грустно хмыкнула, вглядываясь в его внимательный взгляд и понимая, что ее взгляд точно такой же. Они испытывали одни и те же чувства. – Мне безумно бы не хотелось, чтобы ты думала, будто я рассержен и зол на тебя за то, что ты мне ничего не рассказала про посла. Не отрицаю, мне неприятно, но я не злюсь. – Кесем еле заметно, искренне улыбнулась, и если бы в ней было бы намного меньше самообладания, из ее глаз хлынули бы слезы. И все таки он был мил, что она итак давно уяснила для себя и поняла, что эта мысль, хоть своей неправильностью и безумно ее огорчает, ей приятна. И от этого ей хотелось плакать ещё больше. Она могла дать Кеманкешу абсолютно ничего. Ни любви, ни нежности, ни даже приятельской симпатии, но ей очень хотелось. И она поймала себя на мысли, что общество Кеманкеша больше не доставляет ей неудобства. Ей хотелось быть близкой с ним. Но разве имела она на это право? Никакого. И из за этого Кесем ощущала ещё большую боль в груди. – Между нами такая пропасть и каждое молчание только увеличивает ее.. Я хочу, чтобы ты знала, что я не злюсь. – они все смотрели друг другу в глаза, он с нежным трепетом, она с отчаяньем, и желание заплакать Кесем увеличивалось с каждой минутой все больше и больше. Напротив нее все были искренние глаза, откровенно говорящие ей, как не нравится их хозяину ее холодность и ее настороженность. Кесем увидела впервые в них ничем не прикрытую влюбленность. Он в нее влюблен, и это не увидит лишь слепой или глупый, или чёрствый человек. А Кесем ещё не достигла того уровня равнодушие, чтобы не увидеть его чувства к ней. Которые так удручали ее, потому что ответить на них она ни в коем случае не могла, не имела права. Не имела права давать ему надежду, не имела право привязать к себе, не могла лишить его возможности построить достойную жизнь, завести жену и детей. Они будут разведены в любом случае, и лучше будет, если они расстанутся совершенно чужими людьми такими, какими приехали сюда. Она грустно вздохнула и ее лицо приняло серьезный вид, она отстранено спросила, стараясь скрыть дрожь в голосе. – Ты думаешь, между нами и вправду пропасть? – Пока ты продолжаешь все скрывать от меня, прятаться и убегать, как только наши отношения становятся более близкими – да. – он печально хмыкнул, а Кесем вспыхнула. Конечно, она не злилась, но отвечать на колкости Кеманкеша стало уже ее привычкой и она не могла пропустить мимо ушей не скрытый намек. Впрочем, это было для нее даже лучше, ведь в их ссорах всегда граничили друг с другом веселье и удовольствие от их перепалки с желанием обидеть. Сейчас второе отошло на первый план, уступая место первому. И они действительно получали искреннее удовольствие, слушая весьма остроумные ответы собеседника. – По твоему, проблема во мне?! – она подошла к нему ещё ближе, оставляя совсем малое расстояние между их лицами. Кеманкеш довольно хмыкнул, и на его лице расползлась улыбка, будто он специально сказал это, лишь для того, чтобы вывести ее на эмоции. – Вовсе нет. В нас обоих. – поговорил он самый наиспокойнейшим тоном, и она удивлённо на него посмотрела, – Ты слишком скрытная, я слишком упрям. А гордость объединяет нас, во мне ее степень также высока как и в тебе. И она отравляет тебя точно также как и меня. – она заинтересованно посмотрела на него, и на ее лице обнажилось выражение лица полной удовлетворенности, она улыбнулась. Она уже не отрицала, что Кеманкеш удивительно проницательный человек, и она знала, что он прав. И впервые за долгое время ей не хотелось спорить с ним, доказывая свою правоту. Сейчас она имела желание согласиться с ним и продолжить разговор в спокойном русле, как делают все люди. Спокойно, умиротворенно разговаривать, философствовать, соглашаться и не соглашаться с мнением собеседника и довольствоваться умной беседой. Но.. Но эта чертова гордость, упомянутая ранее, не давала ей совершить задуманное, и она почувствовала, что вновь обязана пререкнуться с ним. – Гордость вовсе не отравляет меня. – она самодовольно хмыкнула, заприметив, что Кеманкеш ничуть не удивился и не рассердился на ее высказывание, а наоборот довольно ухмыльнулся, словно уже знал, что она ответит и ждал этого, чтобы лишний раз подтвердить свои догадки. И это заставило чувствовать Кесем неуверенно. Все потому что она ненавидела, чтобы кто то ее знал настолько хорошо, чтобы предугадать ее слова, эмоции и поступки. Обычно люди использовали это против нее. Однако несмотря на внутреннюю перемену она не сбилась с мысли и продолжила, твердо убеждая Кеманкеша в своей точке зрения. – Я бы не смогла достичь стольких высот и быть такой почитаемой, если бы не моя гордость. Человек без чувства собственного достоинства вовсе не человек. Не личность. И тем более такой человек никогда не смог бы стать правителем. – Мне кажется ты меня не поняла.. Я вовсе.. – Кеманкеш, пусть и успел изучить характер Кесем как свои пять пальцев, сейчас совершенно не ожидал, что его слова она воспримет так враждебно. Он же ни за что не хотел ее обидеть, лишь вызвать эмоции на ее лице, а потом посмеяться над их аргументами и суждениями, и ещё долго ворковать, как делали они в последнее время во время их перепалок. Но видимо Кесем не была настроена так же весело как и он. Он запинался, не мог подобрать слов, за что сердился на себя, и в итоге решил и вовсе не мяться так перед ней и сказал твердым тоном. – Знаешь наша главная проблема в том, что мы не хотим друг друга слышать и слушать.. Особенно ты. – В конце Кеманкеш не выдержал и улыбнулся, уж сильно ему полюбилась эта черта Кесем – видеть то, чего нет. Кесем все же смутилась, ее лицо перестала озарять самодовольная улыбка, и она погрустнела. Кеманкеш выглядел так, словно насмехался над этим ее недостатком характера, словно преподнес настолько очевидное, никак его не досаждающее суждение, что готов был запеть соловьём от собственной гениальности. И Кесем прикусила губу от досады. Пусть она не признавала, но ей была приятна мысль о том, что она имеет некую власть над ним, и она питала надежды на то, что всякое их разногласие ударяет по Кеманкешу вследствии особого его отношения к ней. Но он не выглядел как человек, которого расстраивает данное обстоятельство. И она сомневалась в силе его чувств к ней. Возможно, Кеманкеш стал заинтересован в ней вследствии неимения наилучшего? Ведь во всей Манисе Кеманкеш не нашел бы столь же умной, рассудительной, равной ему по статусу, красивой женщины. Тем более Кесем всегда была рядом, под боком, и проявить к ней слабость было весьма разумным поступком с его стороны. И настроение Кесем упало вовсе. Однако Кеманкеш тут же заметив это, так желаемо для Кесем, погрустнел и протянул к ней свою руку, нежно касаясь ее щеки. – Ну не дуйся ты. – проговорил он снисходительно и она невольно улыбнулась, посмотрев в его глаза. В его руках она почувствовала себя максимально счастливой и желанной. А ей это так недоставало все эти годы как женщине, что она не могла устоять. Хотя и знала, что выбранная ей партия очень неудачна. Она всего в шаге от пропасти, от того, чтобы навсегда пасть в омут чар Кеманкеша. Кесем знала себя как никто другой, она слишком сильно может привязаться, и она через чур верная, чтобы увлечься кем то другим. Да и статус Валиде, султанши никогда не позволил бы ей этого. И от этого ей было и горестно и радостно одновременно. Сердце ее ликовало, что нашло того, кто мог бы вполне быть достоен ее расположения, но разум отрезвлял ее и кричал о том, как это неправильно и как она низко пала, только допустив эту мысль. Ведь у нее есть муж. Не тот, который сейчас рядом, а тот, кто был в сердце многие годы, к кому верность она так отчаянно хранила и настолько ей дорожила, что сторонилась любых заигрывавших, пусть даже не явно, пусть даже обманчиво, с ней мужчин, по крайней мере до того как приехала сюда. И разве она не любит его боле? Любит. Она себя уверяла, что любит. А то что между ней и Кеманкешем – неудачно сложившееся обстоятельство. Слишком замучило их обоих одиночество и скука в Манисе, так, что они стали готовыми броситься в объятья друг другу. Возможно, у Кеманкеша был целый ряд других причин проникнуться ей, Кесем не знала, однако знала точно, в ее случае, причина одна – ее полное одиночество. И она сожалела о том, что поддалась искушению, с такой же силой с какой хотела этой искушение испытывать. Но она не могла. Это было бы нечестно по отношению к Кеманкешу, чувства которого может и не были возвышены до небес, однако отличались от ее точно большей искренностью. Если бы он предложил ей дружбу она согласилась бы, не раздумывая, потому что тяга к его уму, юмору, доброте и искренней заботе, которую он к ней проявлял, была столь же велика как когда то ее ненависть к нему, дружба дала бы ей доступ ко всему этому и ни к чему при этом не обязывала бы. И понимание этого вновь едва ли не вызвало слезы на ее лице. Кеманкеш отпустил ее лицо, но продолжал смотреть также заворожённо и тепло, чтобы больше у нее не возникало мыслей о его плохом отношении к ней, о его пренебрежении, о самой даже возможности игры с ее чувствами; он ей дорожил, он в нее влюблен, и он ни в коем случае не играет ее чувствами, пытаясь завлечь ее для того чтобы насмехаться над ней. Он улыбался, даже больше не ее присутствием как тем чувствам, что вызывало ее присутствие. – Кесем, давай сменим тему! Выяснения наших чувств никогда не заканчивалось успехом! – при слове чувств она так покраснела, словно услышала что то непристойное, ее сметением, которое вызвало одну пылающую улыбку на лице, воспользовался Кеманкеш, схватив ее за руку и потащив куда то вперёд. Он чуть не бежал, как радостный маленький мальчишка, которого отпустили погулять. – Кеманкеш, куда ты так бежишь? Куда мы? – если сначала Кесем была растерянна, то сейчас еще и раздражена. Не то чтобы она была против идеи сбежать с Кеманкешем в какой то тайным уголок, но сама мысль об этом.. Ее пугала. Кесем была далеко не глупой женщиной и понимала – она может не устоять. Ее одиночество, в последние 5 месяцев крайне обострившейся в Манисе, давило на нее. Она не выдерживала. Поэтому искала любые знакомства, это привело и к их сближению с Кеманкешем. Она ценила его ум, юмор, ей была приятна его забота и поддержка, и как любая другая женщина ей льстило внимание мужчины. От ненависти не осталось и следа, и пусть она не превратилась в случае с Кесем в любовь, но она оставила отчётливый след в душе. Любовь, ненависть.. Очень сильные чувства, одни из самых сильных, и разве может человек относится равнодушно к объекту своей ненависти, даже если ненависть прошла? Конечно же нет. Симпатия с каждым днём закраивалась в душу Кесем, и с каждый днём это симпатия была сильнее. Непозволительная симпатия. Ох, как же Кесем ее ненавидела.Чувство вины за ее симпатию, за искушение накрывало ее с головой. И сейчас оно накрыло ее в самых неожиданных момент. Кесем вдруг поняла, что она слишком увлекается, что эта их прогулка не приведет к чему то хорошему. Вдруг она и Кеманкеш не устоят? Кесем эта мысль ужасала, ее глаза вдруг расширились, и она замедлила шаг. – Нам нужно отвлечься, поговорить о чем то другом! – он говорил воодушевленно, глаза его горели, а тон его не терпел возражений. И это ее вмиг разозлило. Почему он ее не спросил? А вдруг она не хотела? Хотя, конечно же, она хотела. Правда, не имела права. Кесем вновь понуро опустила голову и смиренно последовала за ним. – Ты любишь зиму? В твоём внутреннем саду можно посмотреть как кружатся в воздухе снежинки, это так завораживает. – Тебе как никому известно, что зиму я терпеть не могу. – она фыркнула, о том, что она всем сердцем проклинает каждую зиму своей жизни, не знала, наверное, лишь собака, лежащая у входа во дворец, и то, если бы собакам отведено было жить дольше, наверняка даже она бы могла вразумить это. И поэтому такой глупый вопрос Кеманкеша лишь лишний раз ее разозлил – говорить о зиме она не любила, а радоваться ей просто не умела. – Я знаю, почему ты не любишь зиму. – неожиданно твердо прозвучал его голос, и Кесем нахмурилась, ожидая, что весь его радостный задор исчезнет. И причиной этому опять будет она. Неужели она всегда портит его настроение? Тогда ему точно не следовало в нее влюбляться, ведь Кесем прекрасно осознавала, что горести она приносит людям вдвое больше, чем радости. Раньше она об этом не задумывалась, но сейчас, обнаружив его чувства, и путем не сложных логическим размышлений приходя к выводу, что он вполне захочет их разделить с ней, ее эта мысль удручала. Она редко переживала о людях, не являющихся ее семьёй, но сейчас она переживала о нем, слишком ясно было одно – он ищет счастья с ней, не понимая, что испытывать счастье она давно разучилась, а уж дарить его – и подавно. И с каждой секундой Кесем все больше погружалась в воспоминания, в размышления, как порой ужасно и бесчеловечно она с ним поступала, какие непростительные слова говорила, и ощущала всю большую необходимость уйти. Ее молчание мешало развитию мысли Кеманкеша, а его речь мешала ее раздумьям. И вот в очередной раз он снова помешал ей, уронив фразу. – Тебе нужно отпустить прошлое, чтобы начать жить. Ты должна жить, а жизнь это удовольствие, но твои удовольствия скованы твоими принципами, тобой самой, и поэтому жизнь твоя превратилась в тягость. – Кесем больше не выдерживала, она остановилась, застыв, как восковая фигура, удивлённо глядя на него; сердце укололо, и она почувствовала, как по лицу скатилась пару невольных слезинок. Он был прав, совершенно прав, она это признала сразу же, не имея желание опровергать справедливость сказанных ему слов. Но если ему эти слова дались легко, то на душе Кесем отяжелел давний груз, и мысли, которые часто приходили в ее голову в последние года, появились вновь. Она заложница прошлого, своей боли, вечного страдания, на которое обрекла себя сама. Она это понимала, хотя понимать и принимать этого не хотелось, но никогда не наблюдала, чтобы кто то ещё, помимо нее это понял. Она это совсем не желала. Кеманкеш не опустил ее руки, приблизился к ней и на секунду, за которую казалось бы он должен был принять решение, заглянул ей в глаза с той глубокостью и проницательностью, на которую был способен только он. Он поймал ее взгляд и с умиротворением не заметил там обиды, обязательно появившейся бы в ее глазах, будто он ей безразличен. Но по видимому, он ей не безразличен. В следующую секунду его руки окаймляли ее талию, он прижимал ее с осторожностью, боясь нарушить ее душевный покой и сойти с ума от волнения самому, он вдыхал аромат ее волос, легонько поглаживал по спине и с удовольствием слушал, как бесконечно быстро бившееся сердце находит покой в его объятиях, она глубоко выдыхает и прислоняет голову к его груди, прикрывая глаза. Он наслаждается. Наслаждается настолько насколько это возможно, ведь в любую секунду его жена может решить, что позволила себя слишком много и вновь сбежать от него. Хотя кто ей этого позволит. – Я понимаю, тебе тяжело.. Но я помогу тебе. Как я могу не помочь тебе? – он отстранил ее голову от своей груди и нежно взглянул в глаза, состроив усилительное выражение лица, словно перед ним была не Кесем, а какой то милый котенок. – Прости. – она отошла от него и вытерла слезу одной рукой. – Ты любил когда нибудь так сильно, что сердце умирало без этого человека? – его взгляд изменился, он понимал – глупо ревновать ее к умершему мужу, по которому она до сих пор тосковала и плакала и которого вероятно любила так же сильно как и 15 лет назад. До этого момента в нем теплилась надежда, что она его полюбит. Или проявит симпатию. Позволит себя любить. Потому что любви к ней в нем было так много, что ее хватило бы с лихвой на двоих. Он ее не осуждал, наоборот, жалел, сочувственно глядя, всю боль, которую она испытывала, он испытывал вдвойне, и он хотел ей помочь. Даже если она никогда бы не полюбила его за его внимание и заботу и никогда бы не позволила себя любить. Он любил ее бескорыстно и так как никого больше. И она ее вопрос ответ вырывался сам собой. "Тебя". Но он не мог его озвучить, конечно не мог. Он женат на женщине, которая давно замужем, женщине, чье сердце, душа и совесть отданы другому. И даже если бы она всего на секунду в своей жизни почувствовала к нему притяжению, ее исключительная верность все равно не позволила бы ей быть с ним. Он смотрел на нее обречённо. – Любил один раз. Но это личное. – отстранено проговорил он, она молча и понимающе кивнула, и завязалась неуютная пауза. – Твоя предложение ещё в силе? Кажется, пора научиться любить зиму. – она приподняла уголки губ, и он засиял, радостный блеск в его глазах мог ослепить любого, но только не его виновницу. Он резко схватил ее ладонь, в очередной раз наслаждаясь мягкостью ее кожи и потащил ее к саду. – И что мы будем здесь делать? – рассеянно произнесла она, когда они остановились на снегу. – Снег холодный и.. – она обхватила себя руками, посмотрев вниз. Снег ее пугал, она автоматически начинала видеть на нем кровь, и по ее лицу было видно, какой ужас ее в этом момент накрывал. – Как люди могут вообще наслаждаться, когда им летит он прямо в лицо?! – рассерженно произнесла она, когда очередная снежинка коснулась ее лица. Это вызвало лишь улыбку на лице Кеманкеша. Он взял ее за ладонь и подтянул к себе. – Снег холодный, когда ты сам источаешь холод. Но снег никогда не обдаст тебя холодом, если ты возьмёшь его горячей ладонью или ляжешь на холодное покрывало с горячей душой. – она подняла на него свой взгляд, и он утонул в ее глазах, также глупо улыбаясь, он боролся с желанием поднести к ее щеке свою ладонь и согреть ее. Хотя он был уверен она не замерзла. Замёрзла ее душа, но не тело. – Ты предлагаешь мне лечь на снег? – Кесем нахмурилась и так искренне, что Кеманкеш в голос рассмеялся. – Посмотри вверх. – приобняв ее за плечо, он приподнял ее голову за подбородок, направляя ее взгляд в небо, с которого падало невозможно огромное количество самых разнообразных снежинок. Они кружились в воздухе, образуя бесконечно белое небо. Они с приятным холодом падали на лицо и тут же таяли от его тепла. Снег покрывал землю как покрывало, мягкое, приятное, нежное. Кеманкеш все держал Кесем под подбородком, с удовольствием замечая, как ее угрюмое выражение лица пропадает, и уголки губ даже дёргаются в улыбке. Она никогда не замечала, что снежинки разные. Для нее они были единой массой в снеге. И все они такие уникальные, как люди, и как будто у каждой есть своя маленькая история, откуда, почему и как она приземлилась сейчас здесь. Холод мягко покалывал ее лицо, но со временем она перестала его ощущать. На розовых щеках потеплело, и на ее лице расцвела полноценная улыбка. – Нравится? – тихо прошептал он, как никогда довольно улыбаясь. Ему нравилась ее улыбка. В последнее время он поймал себя на мысли, что хочет чтобы она появлялась на ее лице чаще, чтобы Кесем стала счастливее. Ведь она такая красивая, когда счастливая. Красивее чем когда либо. – Никогда не думала, что снег бывает такой красивый. – она обернулась на него, искрясь от радости, ее глаза излучали такой свет, что Кеманкеш невольно таял от ее взгляда. Его рука дернулась в неконтролируемом движении, с плеча она чуть не переместилась на голову, уж очень он хотел ее погладить по голове, зачем сам не знал, просто желал и считал это таким естественным как снег, падающий с неба сейчас. – Ты не знаешь всех прелестей зимы. – хитро хмыкнул он, и слегка погладив ее плечо, отошёл. – Что? – она обернулась за ним и тут же замерла. Ее грудь пронзил холод. А с губ спала улыбка. Изо рта внезапно вылетел вздох. Она подняла удивлённые глаза на Кеманкеша и ещё пару секунд не могла пошевелиться от изумления. А после бросила в его сторону разъяренный взгляд и помчалась к нему. – Кеманкеш! Ты с ума сошел? Мне же холодно. Как ты мог бросить в меня снежок?! – она разводила руками, ругалась, и возможно имей она такую привычку, она бы топнула ногой, она глубоко вздыхала, сердилась, демонстрировала свой разгоряченный пыл и вместе с этим еле сдерживала смех и из всех сил скрывала улыбку. Эти качества должны были быть не совместимы, но они с лёгкостью умещались в ней, той единственной, в которой они были органичны и так уместны. И Кеманкеш дивился этому. Она часто совмещала в себе разных женщин. И он каждый раз удивлялся как в первый. Кеманкеш еле держал себя в руках, ему хотелось рассмеяться в голос. То ли от смешного выражения ее лица, то ли от порозовевших щек, то ли от ее пыхтевшей натуры. Он настолько ею увлекся, что перестал слышать, что она говорит, он замер, и она это заметила. Она сложила руки на груди, и склонив голову, улыбнулась. Затем ей в голову пришла замечательная мысль. Она ринулась в сторону, ещё до того момента, когда Кеманкеш понял, что она внезапно исчезла из его поля зрения, и не жалея своих нежных рук, захватила снег и слепила снежок. И бросила в Кеманкеша. Кесем оказалась на удивление меткой и попала мужчине прямо в лицо. Кесем настолько показалось лицо Кеманкеша нелепым, что она рассмеялась в голос. Первый раз искренне, не желая стоить из себя правильную, она поддалась порыву. Кеманкеш умилился ее смеху. Он впервые услышал ее смех. И хотел бы расчувствоваться, вдоволь полюбоваться ей, но не мог. Он быстро нагнулся, схватил комок снега и пульнул в нее. Но промахнулся. Она вновь громко рассмеялась и бросила снежок в ответ. И опять попала.       И разве Кеманкеш мог такое ей позволить? Он бросился в ее сторону, желая нагнать ее и.. И он сам не знал, что именно хотел сделать. Не схватить же ее и не повалить на снег? Хотя.. Идея хорошая. Она кинулась убежать от него и смеялась заливисто, как девчонка. Кеманкеш не мог не радоваться и не поражаться. Кажется, великая госпожа совсем забыла про свой статус, возраст, принципы и мысленно вернулась туда, где ей было хорошо. В те времена, когда она была Анастасией. Она улыбалась, как Анастасия, искренне смеялась, как Анастасия, бегала, словно молодая Анастасия и играла в снежки словно Анастасия. Пару минут они бегали по саду. И хоть он был и небольшой, но наличие разных развилок и деревьев сыграло свою роль. Кесем пряталась за этими деревьями, игриво выглядывала из за них, и как только Кеманкеш приближался в ее сторону, снова убегала. А он не мог ее поймать. Мог с лёгкостью убить противника, мог сражаться сразу с несколькими сильнейшими солдатами, но поймать ее в маленьком саду не мог. В какой то момент он все же догнал ее, схватил за локоть и развернул, но так неудачно, что она не успела и обернуться, как поскользнулась и упала, потянув за собой Кеманкеша. В последний момент он успел положить руку на ее затылок – чтобы не дай бог не расшибла голову. И так они разлеглись прямо на снегу. Его губы едва не соприкасались с ее. Она растерянно и смущённо на него смотрела, бегая по его лицу глазами. Она взволнованно вздыхала, и в отличие от всех разов, сейчас Кеманкеш не просто смотрел на ее вздымающуюся грудь, он ее ощущал. И от этого ей становилась ещё более неловко. Она готова была сгореть со стыда. Он смотрел на нее нагло и так пронзительно, что глаза ее слезились. Она хотела его оттолкнуть, накричать, больше никогда его не видеть, не ощущать тепла ее тела. Но она не могла. Слишком приятно было тело Кеманкеша и даже его через чур откровенный взгляд льстил ей. Сердце билось бешено, и она едва могла дышать, ее волнение достигало максимальной точки. А он наслаждался тем эффектом, что на нее производил. Они все лежали друг на друге и смотрели в глаза. Мягкие волосы нежили ладонь Кеманкеша. Он смотрел на нее и нежно, и откровенно, и может даже пошло. Но он наслаждался ее присутствием, ее горячим дыханием, ее спущенным взглядом. Она облизал губы, они слишком пересохли от волнения и это стало точкой невозврата. Он медленно потянулся к ней и остановился в одном миллиметре от них, словно раздумывая: не изменит ли последующее его действие их отношения настолько, что потом они не смогут вернуть даже того, что имеют сейчас. Она прикрыла глаза, словно приготовившись к чему то. Но он лишь шире улыбнулся и поговорил шепотом. – Тебе не холодно лежать? – она резко распахнула глаза, и злобно посмотрев на него, ответила. – Тяжело. Не думала, что ты настолько увесистый. – он рассмеялся ее замечанию так, что коснулся ее губ, она противно скривилась, отвернув от него голову, разочарованно вздохнув, и положила свою ладонь между их телами, будто отталкивая его. Он лишь ухмыльнулся уголками губ на ее действие, он вовсе не злился – наоборот, ее реакция его умиляла. Он видел, как она реагировала на его. Она отрицала, но он видел – она хотела его поцеловать, просто ругала себя за эти мысли. Не могла позволить себе это. И если бы он сделал это, она бы не простила ни его, ни себя. Поэтому он остановился. Он аккуратно встал. Кесем села, и не успела она встать сама, как он коснулся ее талии и поднял ее, поставив на ноги. Кесем смутилась, она обняла себя за плечи и опустила взгляд. Но Кеманкеш явно не собирался сегодня обделять ее вниманием. Он бережно очистил ее платье от снега, едва ли касаясь ее тела. Но даже так она ощущала такой стыд, что еле держалась на ногах, готовая упасть в обморок, лишь бы не ощущать его прикосновений. Ее щеки не порозовели – покраснели. И Кеманкеш, не желая ее больше смущать, отступил. Взял под руку и с блаженной улыбкой вывел из сада, ловя на себе удивлённые взгляды Кесем. – Нужно скорее отвести тебя греться, а то заболеешь. – Кесем отчего то принималась к Кеманкешу, может ей правда было холодно, а возможно та дрожь, которую испытывала Кесем до сих пор от близости с Кеманкешем, так действовала на нее. Кеманкеш говорил мягко, ласково и так обыденно, словно они жили вот так всегда – в веселье, радости, любви. И это незаметно грело душу Кесем. Она глупо улыбалась, хотя и отворачивалась, чтобы не показать это Кеманкешу. Но он все видел и ещё крепче прижимал ее к себе. – Что и чаем напоишь? – игриво спросила Кесем, ухмыльнувшись. Кеманкеш подхватил ее настроение. – И чаем, и щербетом, чем хочешь. И пледом укутую. Тебе нельзя болеть. Нам ещё сегодня посла встречать. – он проговорил это беззлобно, и она внутренне успокоилась – он не злился. Она вновь скромно довольно улыбнулась. – А как же мои важные дела? Ты забыл, что ты меня отвлек? – она несильно стукнула его по плечу, рассмеявшись. Кеманкеш, счастливо улыбнувшись, поймал ее руки и попытался прекратить ее рванные движения в его сторону. Так они поборолись ещё пару секунд, сопровождая все это смехом. В этот момент они забыли обо всем. – Ничего, успеешь ещё. – он щёлкнул ее по носу, а она лишь кокетливо улыбнулась. Они ушли в ее покои, где Кеманкеш ещё несколько часов обхаживал Кесем, испугавшись, что один случайно брошенный ею чих обязательно свидетельствует о ее болезни. Поэтому он напоил ее четырьмя горячими кружками чая, накрыл ее тремя одеялами и еще пару раз попреперался с Кесем, которая была убеждена, что вся его обеспокоенность совершенно напрасна.