Степан-царевич и Змей Горын

В одном недалёком царстве-государстве жил-был Царь. Тоже, как это случается, недалёкий. Потому и дела в государстве шли так себе. Но не это Царя больше всего печалило, а то, что не послал ему бог наследника. Дети-то были, но все как одна — дочери: Ульяна, Марьяна, Забава, Любава и Пава. И хоть девицы уродились ни умом, ни красотой не обиженные, Царю непременно требовался сыночек. А то как же это — девку на царство?! Засмеют соседи! Что только ни делали: посылали Царицу на богомолье, сажали в бочку с чудотворными отварами, приглашали к ней лекарей заморских, а всё никак. И уж когда совсем было отчаялись, народился у них ребёночек требуемого пола. Нарекли Царевича Степаном. Как все радовались, как ликовали! Царь велел пир на всё царство устроить, неделю пили-ели, правда, до простого люда только три каравая и две бочки зелена вина дошли. Куда остальное подевалось — никому не ведомо. И повелел Царь наследника беречь пуще глаза, холить да лелеять, пока в ум не войдёт и пригоден будет государством править, а сам вернулся к делам. Царица и царевны, мамки и няньки цельный день с ним тетёшкаются: с золотой ложечки кормят, в серебряном корытце купают, погремушечками самоцветными развлекают. А Царица-матушка, бывало, положит его на пуховую перину и любуется. Ручки-ножки перецелует, на пузичко перевернёт и ну дальше тешиться. И всё приговаривает: «Царевич Стёпка — румяная попка!» Так к нему прозвание и приклеилось. Вырос Царевич пригожим — глаз не отвести. Кожа — как снятые сливочки, глаза — что яхонты, а щёчки — наливные яблочки. Весь нежный, набалованный, ласковый. Ученьем сильно ему не докучали — зачем зря дитя утомлять. Век бы ему на подушечке сидеть и медовым пряничком малиновый кисель заедать. Да вот только совсем плохи стали дела в Царстве-государстве. Шахты опустели, пашни перестали колоситься, леса все повырубили. Нечем казну пополнять. А затраты велики — то Царю пушку новую надо, то коней заморской породы, к тому же пора царевен замуж выдавать, а как без приданого?! Кое-как Марьяну в одно захудалое королевство пристроили. Тамошний принц куда ни сватался, везде отказ получал. Уж больно малые земли ему достались. К тому же слухи ходили, что другие достоинства у него, напротив, чересчур выдающиеся, оттого принцессы да царевны пугались и в обмороки падали. Оказалось, правда, что речь шла про ум и скромность, а про прочее Марьяна не сказывала. К Ульяне посватался басурманский султан, обещал горы золотые, да отказалась она, только ножкой топнула. А и зря — хоть и не красавец был тот чужеземец, зато нравом весел. Да так приглянулись ему остальные царевны, что не знал, какую и выбрать. Не ехать же обратно порожним — путь далёк не зазря проделан! Долго судили-рядили, и так порешили, что нечего выбирать, коли их закон позволяет — сразу на всех и жениться. Так что одним разом Царь трёх дочек с рук сбыл. А девки-то — огонь! Доходили потом до Царя вести, дескать царевны басурмана так в оборот взяли, что он у них по струнке ходил и сам тому радовался. Ульяна же так без жениха и осталась, но вроде как и не кручинилась. Но это всё присказка. Сказка только начинается! Позвал Царь к себе наследника и слово молвит: — Вырос ты, Царевич — отрада глаз моих! Пришла тебе пора жениться. — Ах, как весело! — захлопал в ладоши Царевич. Помнил, как на свадьбе у сестёр гулял. — А на ком же, батюшка? — Хорошо бы на Агнешке из Триседьмого королевства. Земли у них богатые, за ней хорошее приданое дадут. Вот только одна беда — ты для неё партия неподходящая. Беден больно. Посему мудрецы мои вот какую штуку придумали! Живёт в Каменных горах чудо-юдо Змей Горын. Никому от него вреда нет, а надо, чтоб был. Так что поедешь ты к нему и уговоришь попугать соседей наших. А ты, вроде как, его потом победишь, и Королю Долгомуду некуда деваться будет, придётся отдавать за тебя Агнешку. — А зачем же мне к Змею ехать? — испугался Степан-царевич. — Поезжай ты, батюшка. Ты умнее. — Стар я стал. А дорога дальняя. Да и царство не на кого оставить. — Так пусть воевода твой. — А с ним Змей и говорить не станет. Так что собирайся, Царевич. В подмогу дам тебе лучших воинов и подарков для Змея. Послужи родному царству, пришла пора. Делать нечего, стали Царевича собирать. Мать-царица рыдает безутешно — как же, дитятко ненаглядное от сердца отрывают и в даль далёкую посылают. Няньки подвывают, одна лишь сестрица Ульяна ходит брови хмурит: — Мог бы батюшка и меня послать. Уж я со Змеем бы сговорилась. — Куда тебе, ты ж девица. Тебе не на коне скакать, а на пяльцах вышивать! — замахали на неё руками няньки. Долго ли, коротко ли, а пришла пора Царевичу в путь дорогу отправляться. Нарядили его в кафтан потеплее, шейку Царица своим платком обмотала, сверху шалью прикрыла — не продуло бы! Вывели Степану лучшего коня, тот копытами перебирает, фыркает, охота ему порезвиться и вскачь пуститься. — Слишком горяч конь-то! — причитает Царица. — А как скинет он Степанушку? Как разобьёт он свою головушку? Кто ж потом будет нашем Царством править?! — И то верно, — согласился Царь. Привели тогда Царевичу кобылу постарше, посмирнее, с широкой спиной и тяжёлыми ногами. Седло достали мягкое, поводья шёлковые. Кое-как подсадили Степанушку, а он вниз и глянуть боится. Больно высоко! На всякий случай кушаком к седлу примотали, чтоб не упал. За ворота выезжали — вой стоял. Во дворце все плакали, отправляя Царевича в дальний путь, а горожане от смеху давились — что за чудо в оборках на старой кобыле?! Но только всё в кулачок, чтоб Царя не прогневать. Ехало посольство три дня и три ночи. Ну, то есть днём ехали с перерывом на трапезу, а на ночь разбивали шатер, укладывали на ковры перины, чтобы Степан-царевич мог отдохнуть. А тот всё стонал да жаловался: и седло-то жёсткое, и кобыла-то норовистая, и дорога-то ухабистая. И вот к исходу третьих суток прибыли в Каменные горы. А там — вот незадача — проходик узенький между скал, ни одному воину не протиснуться. Только Царевичу с его хрупким сложением. Судили-рядили, а уж смеркаться начало. Шатёр ставить негде — сплошные валуны, так что по всему — надо идти дальше. Перекрестили Царевича, да и подтолкнули к щели. А сразу за ней оказался гладкий камень, Царевич и скатился по нему вниз. Потоптался, поглядел — самому не вылезти. Делать нечего — двинулся он по тропочке, от страха ни жив, ни мёртв. Кругом острые скалы до неба, а в них ветер воет, свистит залихватски. Шаги эхом отзываются, гулко птицы какие-то ухают, и ни души. Плутал он, плутал и вышел к пещере. Изнутри вроде теплом веет, знамо там жизнь какая-то. Вспомнил Царевич, как батюшка его учил, стукнул мечом своим по камню и позвал: — Эй, кто там есть?! Выходи! Зашуршало что-то в пещере, завозилось и отвечает: — А сам ты кто таков будешь? И тут вместо того, чтобы крикнуть по-молодецки, как велено: «Это я, Царевич Степан из Тривосьмого царства», попутал всё со страху, да и пропищал тоненько: — Это я, Стёпка-румяная попка. А ты кто? Услыхал это Змей и затрясся от хохота. Всякие к нему молодцы жаловали: И Ермак-железный кулак, и Лука-крепкая рука, и Эльдар — смертельный удар, заезжал даже Илья — тугая струя, а такого гостя ещё не было. Сделал он голос погрубее и как гаркнет: — А я Горын-чудо дрын! Зачем пожаловал? — По важному делу! От Царя-батюшки самого. — А, ну раз от самого, то заходи. Зажмурился Степан, жутко ему. Как в пещеру к Змею идти? А вдруг проглотит, только косточки выплюнет? Но делать нечего, и ноги уже не держат. Тем более из дыры чем-то душистым пахнет, вроде как съестным. А Царевич уже три часа как росинки маковой во рту не держал! Тот курничек не считается, слишком мал был. — Иди, не бойся, — зовёт Горын. Давно к нему никто не являлся. Тем более этот вроде на бой не зовёт, криком не кричит, бранью не сыплет. Любопытно стало, с чем такой посол пожаловал. Собрал Степан всю свою отвагу и шагнул внутрь. Но глаза открывать не спешит, вдруг там что страшное. Змею смешно сделалось: стоит перед ним не воин, не богатырь, а куклёнок в кафтанчике вышитом. Из-под шапочки — русые кудри, носик — кнопочкой, меч в руке — только зеленушку на грядке рубить. Чтоб как-то молодца ободрить и не напугать, дотянулся он кончиком хвоста и пощекотал бочок Царевичу. Тот сначала вздрогнул, а после захихикал и отмер, наконец. — Ой, а тут у тебя красиво! — стал он озираться по сторонам. — Это что за сосулечки такие блестящие? А вон там что такое сверкает? И пахнет так хорошо! — То минералы горные, а запах съестной — барашек на вертеле зажарился. Не отужинаешь со мной, Стёпа? — Благодарствую, — отвечал Царевич. — Только ведь я с поручением. — А вот за трапезой и обсудим. Указал Царевичу на шкуры мягкие, пододвинул блюдо с угощением. Степан робость поборол и взглянул на хозяина. Сначала украдкой, а после смелее. Видит — Змей-то тоже блестит-сверкает. Чешуя как смарагд зелёная, золотом отливает. На спине — гребень, а вдоль него крылья кожистые. Голова не змеиная, покрупнее и тоже с гребнем сверху, но не как у кочета, а с жёстким, вроде короны. Но самое занятное — глаза. Большие, умные, смотрят без злобы. — Ну, так ли я страшен? — спрашивает Горын. — И не страшен вовсе. Только велик больно. — Это я младшенький в семье, как и ты. Старшие братья покрупнее будут. Так что за дело у тебя? — Да вот велел Царь низко кланяться и упросить тебя полетать над Триседьмым королевством-то, попугать их пожарами, пригрозить попалить пашни и деревни. Батюшка бы пообещал избавить их от напасти, если король отдаст за меня свою дочку Агнешку. А потом я бы тебя как будто победил. — Вот оно что, — молвил Змей. — Да только с чего бы мне вдруг нападать на Триседьмое-то? Никакого зла они мне не делали. — Вот тут я не знаю. Батюшка ничего такого не говорил. Но обещал подарков тебе, если согласишься. — Каких же таких подарков? — А чего тебе надобно? Задумался Змей. При его богатствах ничего ему и не требовалось. Вот только скука заедать стала, хотелось иной раз поболтать с кем-нибудь, да никто давно не наведывался. — Разве что ты у меня погостишь, поживёшь здесь, развлечешь меня маленько. — Так батюшка тревожиться будет. — А мы ему грамоту пошлём. — Где ж я жить стану? Здесь, в пещере? Тут ни кровати, ни перины, ни стола с приборами. — Об этом не волнуйся, Царевич. Всё тебе устрою лучшим образом. — А чем потчевать меня будешь? Я люблю оладушки со сметанкой и кисель с пряниками. — И об этом не изволь беспокоиться. Угощу как в царских хоромах. — Ну тогда ладно, — согласился Царевич Степан. Подал ему Змей перо да бумагу, и начертал он самолично послание: «Дарахой батющко! Я остаюся гостить у Змея, а за енто он всё как надо сделает. Не плачьте, не горюйте, ждите через три седьмицы. С поклоном, сын Ваш Степка Царевич Степан» Грамоту Змей бусами самоцветными перевязал и с птицей-беркутом отправил. Посидели они ещё, Змей огонь развёл, чтоб не зяб Царевич. Искорки то красные, то синие, то зелёные пляшут. Расспрашивает его об житье-бытье в Тривосьмом царстве, да только от Стёпки мало толку — он дальше царского двора и не бывал нигде. — Ну, пойдём на ночлег тебя устраивать, — молвил Змей, когда в пещеру уже звёзды заглядывать стали. Сдвинул он в сторону глыбу каменную, а за ней палаты обнаружились краше царских — всё в самоцветах и золоте, кровать аршин в пять что вширь, что в длину, о семи перинах пуховых, а поверх шелковы подушки раскиданы. В большой чаше ониксовой горячая вода бурлит, по углам благовония курятся. Обомлел Царевич. Хоть и жил во дворце, а таких богатств не видывал. — Располагайся, твоё высочество! — А ты где почивать будешь? — Я у себя, на каменном полу, мне так привычнее. С тем Змей и удалился. Сладко спалось Стёпке на мягких перинах, а наутро Змей его завтраком накормил — оладушками да пышками, пирогами да сайками, каких тот отродясь не едал. После отправился Змей над Триседьмым королевством полетать — страху навести. Пыхнул огнём на сухое дерево на скале, оно и запылало. Покружил над деревнями, над городом круг заложил. Всё честь по чести, как просили. Степан же в пещере заскучал, делать-то нечего, никто не веселит, не потешает. Вернулся Змей, а тот в углу сидит слёзы кулачком размазывает. — Чего кручинишься, высочество? Аль обидел кто? — Ты улетел, а я тут один целый день. А оно то тут зашуршит, то там заскрипит. Боязно! — Ну, хочешь, завтра вместе полетим? — отвечал ему Змей. — Так как же я полечу? — протянул Царевич. — У меня крыл-то нет. — А ты сядешь ко мне на спину, это как на лошади, знай себе — держись. Степанушка, надо сказать, не сильно обрадовался. Он на коня-то с трудом влез, да всё свалиться боялся. А тут — в небо! Но царская гордость не позволила виду подать, что сдрейфил. Да и скучно целый день одному сидеть. Потому согласился. Следующим утром как оттрапезничал Царевич, усадил его Змей себе на спину, подсказал, как за гребень держаться, и взмыл в небеса. Летит себе, облачка разгоняет, а внизу — красота: поля жёлтые и зелёные, реки-озёра синие, избы да кони с коровками — всё как потешное. Стёпка поначалу боялся глядеть, а потом попривык и смотрел с большим интересом. Очень ему нравилось, что как пролетали они, под ними тень большая по земле ползла, люди пугались, собаки лаяли, и всякая суматоха происходила. Дважды порывался в ладоши захлопать, чуть не свалился. Почти до заката кружили. Зашёл Змей на посадку, опустился на лапы и говорит: — Слезай, высочество! Прибыли! А Царевич сидит, не шелохнется — пока по небу летали, продрог, зуб на зуб не попадает, только дробь выбивает. Змей присел, съехал с него Царевич, будто с горочки, да так околел, что на ногах не стоит — завалился на бок на шкуру звериную и дрожит. Пожалел его Горын, задышал теплым паром, обдувает Степанушку, тот отогреваться стал помаленьку, боками поворачивается, но всё равно жмётся. — Али холодно до сих пор? — Змей спрашивает. — Стыдно молвить, да вот попы не чую. Больше всего прочего она замерзла, на броне твоей чешуйчатой. Чисто лёд она у тебя! — Ну скинь портки, я тебе её жаром обдую. Не робей, а то какой из тебя государь будет, ежели на троне нечем сидеть? Для царя заднее место — важней всего! Посмущался Стёпка, но стянул всё же штаны. Лёг на живот и подставил свои кругляши под горячее Змеево дыхание. А тот как узрел попу сахарную, так дух в зобу и спёрло — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Никогда доселе он ничего краше не видывал. Бела, как снежная шапка на макушке горы, аж светится — чисто полная луна в зените. Мягкая, как тесто на пироги, и пахнет сладкой сдобушкой. У Змея слюна закипела и меж клыков запузырилась — чуть не обжёг драгоценность! Взял себя в лапы — чай он не ящер малолетний, набрал воздуху побольше и тонкой струйкой выпускает, нежит, отогревает красоту небесную. А Стёпка млеет — так ещё никто его не лелеял. Разве что матушка в младенчестве, так то когда было! Вроде уж пора б и согреться, а Стёпка вся подставляется под Змеево тепло, а у того уже глаза заволокло. То ли от глубокого дыхания, то ли от попкиного сияния. — Ну, будет! — сказал, наконец, Горын. — Сил нет терпеть! Пойду козлёночка отжарю. Ну, то есть, зажарю. Поди, и ты проголодался? — Ещё как, — вторит Царевич, а сам портки не спешит натягивать. Спереди что-то мешается, а что — поди разбери! Раньше не бывало такого. На следующий день укутал его Змей в шкуру баранью, на спину себе другую примостил. Но как только обратно в пещеру прибыли, Степан снова заныл: — Ох, как замёрз я, Змеюшка! Ничего не чую, ни рук, ни ног, а особливо седалища! Видать, напрочь отморозил! И снова обдувал его Горын жаром. Дует-подует, а сам внутри полыхает. Много он богатырей повидал. Поединки-то всегда одинаково кончались. Иные сами подставлялись, иных хитростью брал, а никогда доселе так ему нутро не жгло при виде тыла человечьего! Такое помрачение с ним приключилось, что чуть не бросился на Степана, чудом сдержался. И на третий раз стал канючить Царевич, что продрог до костей, хотя в этот раз Змей совсем низенько летал, чуть брюхо верхушками ёлок не ободрал. А Стёпка знай своё: замерз, подыши! У Змея терпения на беличий глазик осталось, нервы уж трещат, кровь кипит, мозг искрит. Не выдержал он и стеганул Степана легонько по откляченной заднице хвостом. Самую малость, как дитя капризное. Тот в слёзы! — Ай, больно как! Весь дух ты из меня выбил! Ой, горюшко! Теперь не то что сидеть, стоять не смогу! Сжалось Змеево сердце. Обидел дитя неразумное. Потянул он зубами вниз штаны Степановы. И впрямь — поперёк белых булочек красная полоса протянулась! Устыдился Змей и давай её зализывать, теплом дышать и снова языком нежить. Стёпка затих, только носом пыхтит да постанывает. — Что? Больно тебе? — Ой, больно! Но уже полегче. Ты ещё меня полечи! Лечил-лечил Змей Степанушку, да так вылечил, что и у Царевича кафтан спереди отсырел, и пол в пещере скользким стал. Так две седьмицы прошло. Утром летают, а после греются. И с каждым разом Степан всё сильней выгибается. Дразнит Змея, а тому не надо слаще лакомства, чем царевичева попа сахарная. Уж все складочки вылизал и теплым дыханием высушил. Размял да разнежил дырочку розовую. Да вот только не решается Горын на окончательное поругание наследного седалища, хоть и мочи нет долее терпеть. И отпускать Степанушку горько, и держать при себе — сплошное мучение. Вот и завёл он как-то речь: — Скоро в обратный путь тебе, Степан-царевич. — Да, обещался я батюшке воротиться на новой луне. Как уйду, ты ещё полетай денек над Триседьмым-то для острастки, а потом уж всё. Я к королю Долгомуду поеду жениться на дочери его. — Так люба, значит, тебе принцесса Агнешка? — А я и не знаю. Не видал её никогда. Верно, красавица распрекрасная, как все принцессы, — молвил Стёпка, облизывая леденцового петушка. Языком по прозрачному боку водит, а у Горына от того холодеет вдоль хребта. Будто Степан не петуха, а самого Змея промеж лап лижет. — А не интересно поглядеть-то? Вдруг не по нраву? — Я б и поглядел, да кто ж меня просто так во дворец пустит? — Так это устроить можно. Всё одно над их землями теперь летаем. Заодно и Агнешку навестим. Следующим же утром подлетел Горын к граду стольному Триседьмого королевства. — Вон их дворец, видишь крышу со шпиликами? — Это иглы такие в небо торчат? Чудно́! Стал Змей круги выписывать, снижаться. Народ внизу забегал, руками машут, пальцами тычут. А на балкон девица выскочила. Сама тонкая, длинная, нос как у цапли, глаза как у жабы, увидала Змея, и как завизжит, как затопает — у Степана аж уши заложило. — Это кто ж такая? — спрашивает он у Змея. — Так невеста твоя разлюбезная — Агнешка. — Разве ж принцессы такие бывают? — изумился Царевич. — Наши-то все ладные, голоса нежные, косы тугие, лики лепые — глазам роздых. — Это ты их прынца Леопольда ещё не видывал. Вот уж всем красавцам красавец! — ухмыльнулся Змей. — Нет, не хочу такую жену! — захныкал Степан, как приземлились они у пещеры. Губы надул, даже не пожелал похлёбку из куропаток отведать. — Она, поди, мне в попу дуть не станет! Ещё того гляди, своим длинным носом мне в ней дырок понаделает. И кричит как иволга заполошная! — А куда ж деваться? Супротив батюшкиной воли пойдёшь? Так он насилу тебя женит, — ответил Горын. А у самого сердце щемит — все клапаны сжимаются! Привык он к Степашке, жалко отпускать. — Я б лучше у тебя остался. С тобой хорошо и весело. И ты сам такой горячий! — молвил Царевич, глазки заблестели, и кафтанчик спереди вздыбился. — Сюда ж стража не протиснется, они вон какие здоровые. А ежели кто и пролезет, ты его огнём прогонишь, а? — Я и сам бы рад, — пригорюнился Змей. — Но кто ж на царство у вас сядет? — Ульянка! Она, знаешь, какая мозговитая! Сто книжек прочитала, на басурманском наречии умеет, лучше писаря грамоты составляет! Только вот казна пустая. Нету там денежек. Совсем. Видно, придётся мне на Агнешке жениться. Сказал Степан и голову повесил. Губёшка уже надувается, на носу первая слезинка повисла. Не стерпел Змей такого зрелища. Притопнул лапой когтистой. — Ну уж нет! Не бывать тому! Не кручинься, Царевич! Дело поправимое. Мне ж это как два сталагмита обмочить. В общем, не сложно. Богатства у меня несметные в горе. Отсыплю твоему батюшке. — Ежели так, то давай я у тебя останусь, а ты вроде как откуп за меня дашь? — вскинул Степашка свои синие очи, глядит на Змея с надеждой. — Ну, коли воля твоя такая, то ладно. Не пожалеешь потом? А то скажешь, пленником тебя здесь удержал. — Что ты, Змеюшка! — молвил, а сам ладошкой по чешуе гладит, щёчкой бархатной прижимается. — Будь по-твоему. Пиши Царю грамоту. Отписал Царевич, что не станет на Агнешке жениться, что сговорился со Змеем по-иному. Сам он останется у того в пещере, а за то Горын золотом воздаст. Велел кланяться матушке, да чтоб не тосковала по нему. Отослали грамоту с птицей-беркутом, помахал Степанушка ему вослед. — А как же ты, Змеюшка, золото в казну отправишь? — Да проще простого. Идём, поглядишь. Прошёл Змей в самую дальнюю пещеру. Туда, куда ещё ни разу Царевича не водил. А там горы золота и камней самоцветных. Такой вышины, что верхушек не видать. Тронул Змей один из больших валунов, отодвинул в сторону, а под ним дыра в скале глубоченная. Стал Змей хвостом махать, ссыпать туда золото и камни самоцветные. — Это куда ж они деваются? — заволновался Царевич. — Так в шахты ваши. Завтра поутру они наполнятся, знай да собирай! — Ах, как хорошо! — обрадовался Степанушка. — Как всё складно получилось! А теперь пойдём, Змеюшка, помилуемся? А то зазяб я тут в мешке каменном, — а сам смотрит хитро и ручонкой под полой кафтана шарит. — Ты ступай, моё высочество ненаглядное! Я задержусь тут ненадолго, а уж после тебя согрею. Ты жди меня в опочивальне. Да так сказал это Змей, что не ослушался Степан, побрёл восвояси. А Змей потянулся, в клубок завился, да и закрутился на одном месте. Ежели бы кто смотрел за ним, увидал бы только медно-зелёные всполохи. А когда круженье окончилось, на том самом месте, где Змей Горын был, стоял молодец вида богатырского. Статен, плечи в аршин, грудь — что выгнутый лук, строен, горяч. Кудри бронзовые по плечи, глаза — малахиты. Вышел он из дальней пещеры, обернулся по пути покрывалом вокруг бёдер и отправился в опочивальню, где уж Царевич заждался. А тот сомлел. Прикорнул среди подушек вышитых. Ладошки под щёчку румяную сложил, сопит носиком, губами чмокает. Присел Горын на край кровати, гладит его по кудрям. Степанушка сквозь сон улыбается. — Эк ты ласково меня тешишь! Жаль ты велик, на кровати не поместишься. — А ты подвинься, авось и умещусь. Заелозил Степан, спросонья не поймёт, что делается. Потом как распахнул глаза, смотрит и не поймёт, кто перед ним. Не стал Змей его дальше смущать. — Давненько я вида человеческого не принимал. Всё не для чего было. В Змеевом теле оно вольготнее. И полетать, и по камням полазить. Силищи в нём немеряно. Да только тебя толком не обнять, не приласкать. Заулыбался Степашка, коснулся Горына, дивясь его новому облику. — Ты мне и Змеем был люб, а так ещё краше. И на кровати хорошо поместишься, а то холодно тут одному по ночам-то! И одиноко. — Уж теперь не соскучишься, — смеётся Змей. — Иди-ка сюда! Хоть не сиживать тебе на троне, а мёрзнуть твоим филейным частям негоже. Уж и завозились они на широком ложе. И так и эдак тешил Горын Степашку-царевича. Тот только попискивал, да повизгивал. А после так стонал, что эхо гуляло по сводам каменным, всех филинов распугали, затейники! — Ну, не холодно тебе боле? — вытянулся Змей во весь свой богатырский рост, а Степашка на нём сверху примостился. — Животику тёпленько, а спинке студёно, — мурлычет, а у самого уже глаза слипаются. — А ведь и вправду дрын у тебя чудесный. Вот посплю немножко и снова побалуемся. Обнял его Горын, как котёнка на груди пригрел, а руками накрыл самое ценное своё богатство. То, что ни за какие сокровища не купишь — сладкую попку Степашкину. Вот так царевич свои земли из беды выручил. Так что Стёпка — молодец, тут и сказочке конец!