деревья не говорят

Коллеи сдавленно тихо поскуливает. Плотно поджимает сухие губы и, как только из горла рвётся всхлип, старается не издавать звуков, но получается плохо. Голые плечи дрожат, она держит свёртки кулаков у груди, вжимается сама в себя. Волосы — чуть влажные, впитавшие в себя пот и лесную жару — вьются и прилипают к шее. Свет керосиновой лампы красит её сероватую кожу в неприятный горчичный оттенок. Тигнари едва касается свежего рубца на лопатке, обрабатывает спиртом, мажет мазью. Его уставший голос успокаивает, гладит перепонки мягкостью, будто бы даже ослабляет боль. Он просит приподнять руки — Коллеи поднимает их насколько может, чтобы не было больно. Свежие бинты оплетают чешуйчатые рёбра, чужие запястья задевают плечи. Коллеи ёжится от сквозняка, неспособная свернуться в ком и греть саму себя. Стыд не греет, потому что она не стыдится. Это чувство выкорчевали, когда копались в ней, как в механизме — шестерёнку вставили, шестерёнку выкрутили. Коллеи чувствует себя ближе к дереву, чем к человеку. Элеазар коркой покрывает её локти, чешуёй покрупнее пробивается сквозь кожу под грудью. Коллеи чувствует себя деревом заранее, ещё способная двигаться, ещё не окоченевшая. Она любит мягкий мох и будет не против зарасти грибами руккхашава, медленно вытягиваясь к солнцу. Тигнари становится перед ней и пригинается, протягивая чистую футболку. Помогает просунуться в горловину и рукава, почти сам её одевает. Смотрит потом в глаза, ласково улыбается. — Молодец. Эта похвала ни за что, ни о чём, но становится по-сыроватому приятно, внутри вновь происходят копошения. Коллеи пьёт отвар — горьковатый и плотный, как кисель, согревающий горло, расслабляющий тело. Тигнари сидит за её столом, звук шкрябанья грифеля по бумаге заполняет комнату. Веки сохнут и липнут к друг другу, но она не ложится, продолжая держать не успевшую остыть чашку и греть о неё ладони. — Мастер. Чёрное звериное ухо дёргается. — Да? — Пальцы не гнутся. В его выдохе — разбавленная опытом обеспокоенность. Это не впервые, но всё так же его заботит. Тигнари снова садится перед ней на колени; забирает чашку, ставит на тумбу. — Давай их мне, вот так, — он берёт её руки в свои с осторожностью, может, даже трепетно, будто его когти — пластины крепкие и толстые — не пособны при желании вспороть человеку горло. Тигнари сначала греет пальцы в лодочке своих ладоней, потом массирует от подушечек до костяшек, мнёт кожу. Щекотящими движениями проходится по тыльной стороне ладоней. Кожа у него градусами выше, тёплая, жестковатая. У Коллеи чешуя плавится — она не уверена, что это ощущение настоящее. Болезнь растёт в ней, как гнойник, сдерживаемая лишь той силой, что отравляет её даже сильнее. Проклятие накладывается на проклятие — и она жива, потому что хорошо терпит, за что один мучитель даже с похвалой гладил её по макушке. — Всё прошло, спасибо, — Коллеи опускает голову с кивком, отчего чёлка падает на нос, — Теперь всё в порядке. И полушёпотом он снова ей говорит "хорошо" тем же тоном, полным заботы, и ей бы хотелось, чтобы он похлопал её по запястьям, легонько погладил предплечья, разогнал кровь там, где, кажется, она больше не ходит. Но Тигнари касается ровно столько, сколько необходимо и требуют обстоятельства. Ни больше, ни меньше положенного наставнику — Коллеи знает, что очень глупо ждать чего-то большего, будто ей вообще светит хоть что-то, кроме собачьей смерти. Она перебирает эти мысли в голове и издает тихий уставший смешок, больше похожий на вздох. — Пора спать, — решает Тигнари и Коллеи не возражает. — Спокойной ночи, мастер, — она укладывается на постель, отворачиваясь к стене и укутывается в плед с носом, — Спасибо за заботу. — Всегда пожалуйста. И свет гаснет. Лишь её дендро-видение слабо светится во мраке комнаты, когда Тигнари уходит и оставляет их наедине — Коллеи, её осуждающе-молчащего падшего бога внутри и пульсирующий энергией камень. Если после них ничего не изменится, то некоторым словам лучше навсегда оставаться там, где они застряли. В горле.