Хохот богов

Ияр задрал голову, щурясь от яркого света тысяч и тысяч свечей. Или это светилась величием улыбка бога ветров? Взгляд юноши заскользил по застывшим тонким чертам лица, по белоснежным ниспадающим волосам. Туда, где корона на безумной высоте подпирала собою купол. Целый небосвод. Мраморная статуя Энлиля была выполнена с невероятным искусством. Словно навеки высеченный в камне лучший день его жизни. Дыхание Ияра никак не могло покинуть лёгкие с тех самых пор, как он случайно оказался здесь, у алтаря. Возле огромных неподвижных волн роскошных одежд у подножия.  «Так вот почему меня не повели через ворота. Я мог увидеть его раньше времени», — едва успела проскользнуть последняя мысль в голове Ияра, прежде чем они испарились все до одной.  — Молодой господин, это Экур, священное место. Если вы хотите помолиться, то должны преклонить колени, — назидательно проскрипел старый смотритель.  Ияр не собирался с ним спорить и кивнул, устыдившись, что не заметил человека сразу. Юноша опустился на колени, наконец-то выдохнул и вновь устремил взгляд высоко вверх. Но ослепительный свет заставил его почти сразу склонить голову.  «С ума сойти. И как я только тут очутился?» — спросил сам себя Ияр. Он судорожно втянул носом воздух, когда снова увидел себя на коленях перед Энлилем, только вчера, в шатре. Эйфория, что зародилась тёплым облаком в груди, разлилась под кожей и мягко свернулась в животе. Ияр закрыл глаза и тихонько порадовался, что никто не может видеть сейчас его лицо. Образы, проносящиеся в мыслях, казались едва ли не преступными для преклонившего колени в Экуре.  «Я сам об этом попросил».  Ияр даже не думал, что может получать удовольствие таким способом. Что будет едва ли не умолять другого мужчину касаться себя. Что подчинится и едва не потеряет рассудок. Но как не потерять рассудок возле самого Энлиля? Любвеобильная натура Ияра привыкла идти на поводу у чувств, но размышлять над ними он и не пытался: излишние мысли только всё портят.  «Боги благоволят мне. По крайней мере, один из них».  Утром Ияра разбудил всё тот же слуга. Его лицо было совершенно невозмутимо, словно он каждый день находил голого юношу в шатре своего господина. Он дал Ияру пару минут, чтобы тот оделся, а затем проводил его в новую комнату. Несколько дней Ияр был предоставлен сам себе и с удовольствием обживался во дворце. Энлиль не покидал своих покоев, а повелитель Шамаш, с которым он так и не успел встретиться, отбыл в столицу. Ияр не стесняясь слонялся по коридорам и заводил новые знакомства, хотя явно ощущал на себе осторожное недоверие его обитателей. Шепотки окружали его повсюду, но с новеньким никто не торопился делиться ни страхами, ни сплетнями.   — Госпожа, — обратился за завтраком Ияр к сухонькой пожилой служанке, что не проронила ни слова в его присутствии, а её глаза как будто всегда были на мокром месте. — Вы же совсем забегались, в самом деле, давайте я сам посуду отнесу, только скажите, где тут кухня.  Ияр не привык, чтобы кто-то ему прислуживал, и неловко заёрзал на своём стуле. Казалось, огромный камень придавил плечи женщины к земле, и юноше изо всех сил захотелось облегчить её ношу. Но та только мотнула головой и скрылась за дверью. Ияр раздосадованно моргнул.  — Я что-то не так сказал? — обратился он к девушке, что делила с ним лавку за завтраком.  В столовой комнате для слуг, садовников, портных, столяров и многих-многих других, кто поддерживал порядок во дворце, по утрам обычно бывало многолюдно, и Ияр не упускал возможности завести разговор, чтобы побольше узнать о местных порядках. Его новая собеседница только тяжело вздохнула.  — Нет, ничего такого… Просто… Боюсь, Эстер не скоро оправится после этой ужасной трагедии. — Девушка поёжилась, словно холод пробежал по её плечам.  — Трагедии? — Ияр навострил уши. — Здесь, во дворце?  — Великие Пятеро, неужели ты не слышал? По-моему, здесь только об одном все разговоры.  — Кажется, мне здесь не слишком рады, сторонятся все, хотя я тут всего несколько дней. Кстати, меня зовут Ияр, я новый придворный бард.  Он протянул девушке руку, и та охотно пожала её в ответ, хотя имя так и не назвала.  — Боятся чужаков. Ещё бы. Такая же чужачка взяла и отравила всех наложниц повелителя.  Глаза Ияра округлились.  — То есть как? Кто?  — А вот так. Какая-то девица, что псы приволокли, подсыпала отраву для крыс в кувшин с водой. Говорят, что она сумасшедшая: сидела и спокойно завтракала, пока женщины повелителя Шамаша умирали в мучениях прямо за столом. Даже бровью не повела, когда влетела стража! И потребовала, чтобы её отвели в покои повелителя, представляешь? После такого-то!  Ияр не перебивал девушку, которой, судя по всему, очень хотелось посплетничать.  — А как узнали, что это она сделала? — Так она сама псам и сказала! А бедная старая Эстер нашла их первой, кликнула лекаря, да бестолку, спасать уже некого было.  Живое воображение сыграло с Ияром злую шутку, и он тут же представил, как несчастные корчатся от боли, а их убийца спокойно поедает такую же лепешку с мясом, которую ест сейчас он сам. Юноша нервно сглотнул и отложил свой завтрак в сторону. — И что, отвели её в покои повелителя?  — Ага, разбежалась! Бросили её в тюрьму. Пять дней уже как прошло, а псы всё на допросы таскают: и нас, простых слуг, и придворных, даже жрецов. Как будто не они сами виноваты, что притащили во дворец убийцу. Повелитель Шамаш, говорят, был в ярости, но сам допросить эту ненормальную не успел, иначе один пепел бы от неё остался. Срочно куда-то улетел, да нет его до сих пор.  — А ты, стало быть, не боишься незнакомцев?  Словоохотливая девушка только отмахнулась.  — Тут сразу же все комнаты вверх дном перевернули, а входящих и выходящих через ворота досматривают, чуть ли не догола раздевают. Выслуживаются, — девушка презрительно фыркнула. — Тебя тоже должны были проверить. Чего уж тут, не вечно же всех бояться.  Ияр помолчал, а его новая знакомая с громким хрустом откусила кусок яблока.  — Вот так история… Никогда не знаешь, где судьба догонит. Убитые были людьми? А та сумасшедшая?  — Э-э-э, нет, четверо знатных магичек! И их семьи со дня на день должны прибыть сюда. Опять все забегают пуще прежнего… А об убийце никто ничего не знает, стража молчит как рыба. — Не удосужившись дожевать, ответила девушка. — Думаешь, чего такой хай подняли? Уж не усердствовали бы так из-за людей. Шамаш бы новых наложниц себе нашёл, а девку казнили и дело с концом. Чтоб неповадно было зариться на собственность повелителя.  Ияр поморщился. Слово «собственность», произнесенное в отношении живых людей, заставило его неуютно заерзать.  — Быть может, её не казнили потому, что сама магичка… Интересный был бы поворот, — предположил юноша, а собеседница согласно закивала, потрясывая огрызком. Могущественные маги действительно могли распоряжаться жизнями таких, как он. Каждая его кража в детстве легко могла стать последней, и никто бы не заметил пропажи рыжего беспризорника.  — Сейчас, поди, никто не хочет первым из кувшинов пить? Девушка не удержалась и прыснула от смеха, а в глазах Ияра заплясали шкодные огоньки. Порой шутка могла вырваться в самой неподходящей ситуации, но хорошо пошутить для него было важнее, чем никого не обидеть. Новая знакомая лишь махнула на него полотенцем и ушла, бросив огрызок в общую кучу грязной посуды.  Убедившись, что его самого никто не задерживает, Ияр после завтрака решил наведаться в свое прошлое пристанище и проведать Элишву. Снова исчезать, не сказав никому ни слова, очень не хотелось.  — Брат, так все решили, что вы вместе сбежали! Хозяйка так ругалась, ты бы слышал, — улыбаясь во весь рот, сообщили Ияру ребята на кухне. — Сначала Элишву не нашли, потом ты играть не явился. У девчонок текучка, никто не удивился бы, вещей-то ее тоже не нашли. А вы же постоянно вместе ошивались, вот все и решили… — Нет, я понятия не имею, где она, — упавшим голосом сказал Ияр. — Шесть лун назад ее видел, когда сам последний раз играл… Может, она записку оставила? Я могу подняться в ее комнату?! Юноша аж подпрыгнул на деревянной лавке, ноги уже хотели понести его наверх.  — Остынь, Ияр. Во-первых, Нанайя у себя. Ты уверен, что хочешь, шастая по дому, попасться ей на глаза? Во-вторых, девчонки постоянно сбегают отсюда, и лично я прекрасно их понимаю. Поди поднакопила деньжат и ушла из этого скотского места. В-третьих, в ее комнату Сара переехала. Она сказала бы, если нашла бы там записку или еще что необычное.  Кто-то из ребят хлопнул поникшего Ияра по плечу и налил ему чаю.  — Не расстраивайся ты, найдешь себе другую подругу, невелика потеря. Лучше расскажи, сам-то куда делся? Ограбил какого-то модника?  Парни расхохотались, довольные собственной шуткой, и потрепали его новый костюм. Ияр задумчиво прикусил губу, пытаясь решить, стоит ли рассказать им всё как есть. — В ту самую ночь Дом посещали повелители, и самому Энлилю понравилось, как я играю, — горделиво выложил правду Ияр. — Теперь во дворце живу, услаждаю слух и взгляд самых властных мира сего.  Ребята дружно поперхнулись чаем, а сияющий, как медный таз, Ияр сделал шутливый реверанс и приложил к груди воображаемую лютню. То, что услаждал он не только слух повелителей, он решил опустить. Оставив юношей громко обсуждать новости, Ияр всё же решил рискнуть забрать с чердака свои немногочисленные, но памятные пожитки. Солнце в зените пекло в самую макушку, когда Ияр возвращался во дворец, а тяжелые думы легко заглушали шум главной улицы Ниппура. Он считал Элишву подругой и меньше всего хотел думать, что с ней что-то случилось. Но мысли о том, что она сама его другом не считала, раз даже не попрощалась, были едва ли намного приятнее. Ияр ведь и сам точно так же однажды исчез, и не ему было её упрекать, если она захотела оставить прошлую жизнь позади. Озноб прокатился по спине, несмотря на жаркий полдень. Что-то не так, но зацепиться было отчаянно не за что. Кроме повелителя Шамаша, который, судя по всему, видел ее последним. Сердце екнуло, а холодок совсем уж неприятно засвербил между лопатками. «Не расклеивать же объявления, в самом деле. Если она хотела скрыться, то только хуже сделаю…» — удрученно перекатывались невеселые мысли в голове Ияра. — «Я рассказал в Доме, где я, так что, если захочет, сможет связаться с кем-нибудь… О, великие Пятеро, от псов Шамаша так просто не сбежишь».

* * *

Энлиль что-то сосредоточенно писал, склонившись над столом в многоуровневой светлой библиотеке. Полки с книгами и ящики со свитками уходили в высоту до самого потолка. Ияр никогда не видел столько книг разом и завороженно озирался по сторонам. На самом деле чуть ли не любое новое помещение во дворце, в котором ему довелось побывать, вызывало в нем восторженные эмоции, всё было в новинку. Мягкие расписные ковры, которые так приятно скрадывали шаги; просторные и петляющие коридоры, в которых эхо блуждало и ударялось о стены, а сквозняк, притаившийся за поворотом, норовил растрепать волосы и забраться под сорочку. Даже его комната, совсем крошечная по сравнению с этой великолепной библиотекой, безумно нравилась Ияру: оттуда был выход на террасу, где среди ветра и ошеломительных запахов было так приятно перебирать струны.  Повсюду были цветы и зелень: в маленьких вазах, больших горшках и даже вьюнком она обнимала колонны. А квинтэссенцией этого буйства красок был тот самый сад на крыше, после ночи в котором жизнь никому не известного барда перевернулась с ног на голову. Закрывая глаза, он снова возвращался туда, мечтал ощутить кожей траву, поймать прохладный ветерок и окунуться в него голышом, как тогда.  В библиотеку его проводил слуга, а вход в неё находился прямо в личных покоях Энлиля. Книжная пыль щекотала ноздри, а внезапный блик солнца, что соскочил с колыхнувшихся от сквозняка ставен, заставил Ияра оглушительно чихнуть. Энлиль оторвался от письма и наконец обратил внимание на юношу. — Простите, повелитель, — смущённо выпалил Ияр и поклонился.  — Энлиль. Я просил звать меня по имени. — Мужчина отложил перо и размял пальцы, чтобы снова взять его в руки. — Сядь у окна, сыграй что-нибудь, мне нужно сосредоточиться.  Энлиль указал на большое арочное окно с широким низким подоконником. Он был устлан пёстрой тканью в несколько слоёв, а под спину были предусмотрены несколько небольших подушек. Ияр с удовольствием подоткнул одну из них под поясницу и прижал к груди лютню. Бард выбрал лёгкую, успокаивающую мелодию и едва слышно касался струн, чтобы не нарушить эту величественную тишину, а лишь дополнить её.  Повелитель удовлетворённо улыбнулся ему и вернулся к работе. Ияр украдкой наблюдал за ним. Казалось, на лице повелителя всё больше сгущались тени, чем глубже он погружался в свои изыскания. Иногда он выходил из-за стола и подолгу искал какой-то свиток, плавно скользя по воздуху между стеллажами, а после в раздумьях мерил шагами библиотеку. Возвращался за стол, закатывал рукава своей накидки и снова что-то писал, сверяясь сразу с несколькими фолиантами, разложенными веером вокруг него.  Через пару часов Ияр вовсе решил, что увлечённый Энлиль забыл о его присутствии, и наблюдал за ним уже не скрываясь. Длинные волосы он в какой-то момент собрал в пучок на затылке, чтобы не лезли в глаза во время письма. Правда, несколько непослушных прядей всё равно вырвались наружу, и бог ветра очень забавно сдувал их с лица, чтобы те снова упали на его щёки.  Ияр наблюдал за белоснежным кончиком пера, который безостановочно порхал в пальцах Энлиля, и мечтал, что однажды тоже научится писать. Запишет все свои безумные сказки и романтические баллады. В племени никто не заботился о грамотности детей, тем более приёмных, но какие-то азы Ияр смог почерпнуть из занятий музыкой со старостой, и читать мог достаточно бегло.  Энлиль устало потёр глаза и отложил книги в сторону, хотя не было похоже, что он закончил. Он глубоко вздохнул, с удовольствием потянулся и взглянул на барда, всё ещё размеренно щипавшего струны лютни.  — Ты очень мне помог, Ияр. Отложим пока музыку.  Энлиль распустил волосы, и те послушно вернулись на его плечи.  — О чём ты думал, когда наблюдал за мной? — внезапно спросил он.  Застигнутый врасплох таким прямым вопросом, Ияр на мгновение смутился, будто его поймали за чем-то неприличным. Но затем он широко улыбнулся богу в ответ. — Думал о том, чтобы научиться письму и записать все-все свои стихи и истории. Конечно, известными они станут только после моей смерти, как это всегда бывает. Но при жизни мне будет греть душу, что через сто лет мои песни будут петь везде: от постоялых дворов и замшелых трактиров до самой столицы Ура.  Энлиль заливисто рассмеялся, словно и не было той печати усталости на его лице, а глубокая складка меж бровей сменилась на юношеские ямочки на щеках.  — Если будешь и дальше меня радовать, я легко исполню твою мечту. А сейчас… Расскажи мне свою историю, бард Ияр. Совершенно неожиданно для Ияра Энлиль сел рядом с ним на подоконник и уложил голову на его колени. Рисунок резных ставен тенью лег на его бледное лицо, а левый глаз оказался прямо в квадрате солнечного света. Он прикрыл веки, и только ресницы слегка подрагивали в ответ на яркость этого дня. Бард замер, боясь спугнуть мгновение этого безрассудного доверия. Он отложил лютню, и теперь совершенно не знал, куда деть руки, чтобы не помешать покою повелителя.  — Я знаю сотню историй, которые намного интереснее моей. — Но мне нужна именно эта, — проговорил Энлиль, не открывая глаз, — не заставляй меня выпытывать.  Ияр улыбнулся, и напевным голосом, точно на представлении, затянул сказку.  — В далеких землях за круглым морем жила была царица богов. Славилась она не только своей красотой, но мудростью, справедливостью да дерзким характером. Держала она в своих руках целое царство-государство, а служащих ей богов отправляла на земли людей, чтобы были те наместниками царицы да несли ее волю смертным. Не нравилась богам такая участь, ведь годы, проведенные со смертными, заставляли стареть их тела, и не было для бога ничего хуже, чем разлука со своей прекрасной царицей. Но из любви к ней они смиренно выполняли свой долг.  И было так, пока не грянул бунт. Ополчились люди на своих богов, винили их в засухе, которая жаркими цепкими руками отбирала последние капли воды и надежду на урожай. Перестали они поклоняться и подносить дары, слабели все больше подданные царицы. Решила она, что пора вмешаться, помочь своею силою да образумить. Спустилась она на земли смертных, и влюбилась в молодого музыканта. Ответил он ей взаимностью, даже не подозревая, что сама царица богов подарила ему свое сердце и выносила его сына, как простая женщина.  Не смогли стерпеть такой обиды подданные царицы, зароптали, ревновали ее к простому смертному, ради которого она так надолго оставила их одних. Не ведали ни они, ни музыкант, сколько сил отдала царица, чтобы наконец пошел дождь, чтобы зелень вновь пробилась сквозь растрескавшуюся от многолетнего зноя почву.  Уязвленные боги встали против своей царицы, потребовали её вернуться на трон, оставить людские дела. И своего смертного сына. Уставшая повелительница разъярилась и велела им убираться, но в отместку боги напали. Её человеческое тело не было способно вместить всю её мощь, да и не смогла бы она поднять руку на своих подданных. Решилась царица бежать с сыном на руках.  Боги сжигали поля, боги громили дома. В один миг возненавидели они людей, что отобрали у них прекрасную царицу, и пелена божьего гнева застлала небо. «Убить музыканта!» — кричали они, и убили её музыканта. «Убить отпрыска!» — кричали они, и бросили все силы, чтобы найти её сына.  Царица заплатила капитану торгового судна, чтобы тот забрал ребенка и увёз подальше от её полыхающего царства, пересек круглое море. Она погладила последний раз сына по его рыжим, точно солнцем отмеченным, волосам, и стали они медными. Чтобы ослеплённые яростью боги никогда его не нашли.  Вернулась она к своим подданным слово молвить, но не было больше среди них никого, кто склонил бы колени перед ней, и приготовилась царица богов встретить свою смерть.  Не назвала царица имени, когда отправляла сына за круглое море, да так и остался он безымянный. Подобрали его люди, нарекли вторым, да так и оставался он во всём вторым, пока не покинул их пустынные чертоги ради собственных странствий. Странствий в поисках потерянной отметины солнца.  Когда Ияр закончил свой рассказ, то обнаружил, что Энлиль давно распахнул глаза и слушает каждое его слово. — Какая очаровательная бессмыслица, мой милый бард! — воскликнул он с веселой улыбкой. — Но почему царица просто не убила всех этих вероломных богов?  Глаза юноши расширились от удивления. Он был уверен, что она никогда бы так не поступила, и этот легкомысленный и жестокий вопрос неприятно затронул его сердце. — Потому что она была добра ко всем, даже к тем, кто этого не заслуживал.  — Мать всегда должна быть доброй, — задумчиво протянул Энлиль.  — Ваша мать разве не была такой? — спросил Ияр и тут же в ужасе прикусил язык, осторожно покосился на Энлиля. Учитывая, что его матерью была сама Тиамат, за такие разговоры можно было в мгновение ока отправиться на казнь. Но бог ветра, кажется, купался где-то в собственных мыслях.  — Никто не любил меня больше матери. Когда-то я мог отвечать ей тем же. «Мудрый Энки собрал вокруг себя своих ближайших друзей: нежную Иштар, гневного Шамаша и весёлого Энлиля. Вместе они усыпили Тиамат. Перед тем, как закрыть глаза, она сказала, что проснётся лишь затем, чтобы уничтожить их», — всплыли слова из древней легенды о битве с Тиамат в мыслях Ияра. — «Наверное, раньше Энлиль был веселее, чем сейчас, раз это увековечили в древних сказаниях. О Шамаше в гневе можно до сих пор всё новые легенды слагать». Никогда Ияр не рассказывал свою сказку о царице богов, хотя придумал её ещё в шесть лет, а наполнил подробностями на ходу прямо сейчас. Он не знал матери, но какое-то новое тянущее чувство потери закралось на мгновенье в душу. Скучает ли Энлиль по Тиамат? Если он так любил её, значит ли, что не была она той кровожадной богиней, которой с пелёнок пугают каждого ребёнка, а имя используют как ругательство? Задать этот вопрос он не решился бы ни за что на свете.  Задумавшись, Ияр сам не заметил, что перебирает в пальцах мягкие светлые волосы. Энлиль тоже молчал и нежился на коленях у барда, снова прикрыв глаза.  — Ты нашёл свое потерянное солнце? — Энлиль открыл один глаз и тот с прищуром теперь смотрел на Ияра.  — Как оказалось, я никогда его не терял. 

* * *

Шпионы Энлиля уже давно не приносили хороших вестей, однако Энки мало волновали донесения о мятежно настроенной группировке людей на северных землях. Слухи о разработке неких устройств, блокирующих магию, и вовсе вызвали у него только снисходительную улыбку. — Шамаш, друг мой, тебя настолько утомило последнее мирное столетие, что ты готов поверить в любую чушь, лишь бы снова устроить бойню? — изящным движением пальцев он откинул за спину прядь белоснежных волос, покачивая в другой руке кубок с медом. — Фантазии кучки людей, даже не представляющих, что есть магия, что есть стихия… Великий хаос, который по недоразумению позволил им и дальше дышать с нами одним и тем же воздухом, да будут благословенны года Энлиля… Стоит рассмотреть введение более жесткого контроля за изобретениями, если тебя это успокоит. Новое ведомство — новые налоги — никаких противомагических игрушек.  И так  далее, и тому подобное... Шамаш не выносил болтовню Энки, и стоило ему вспомнить недавнюю встречу, как снова нестерпимо захотелось выжечь это холодное подобие улыбки с его лица. Он и сам не представлял, каким образом человек может лишить его огня, когда он сам был его воплощением. Книги и теория не были сильной стороной Шамаша, но Энлиль — другое дело. И если после нескольких недель корпения в библиотеке над анализом сообщений его шпионов он говорит, что это возможно, значит, так и есть. Будь его воля, он бы сравнял с землей любую угрозу ещё в зародыше, но Энки предпочёл ничего не замечать, наверняка преследуя свои долгоиграющие планы, в которые не входит открытый конфликт с людьми. «Либо он действительно слепой идиот, и мать сильно его переоценивала», — раздраженно подумал Шамаш и поднялся со своего кресла. Он с удовольствием снял запылившийся с дороги легкий доспех. Зашагал было к балкону, чтобы окунуться в вечернюю свежесть, но внезапная мысль остановила его шаги. «Нужно допросить девчонку. Она может быть одной из них». Шамаш позвал псов, патрулирующих этаж, и послал одного в тюремное крыло. Вечер уже клонился к ночи, и Шамаша утомил и Энки, и перелёт из столицы, но он не привык откладывать дела на завтра. Однако самому спускаться в допросную не хотелось. Несколькими движениями пальцев он зажег все огни в приёмной комнате личных покоев: темноту он не любил, да и лицо преступницы должен освещать яркий свет, чтобы даже намёк на ложь не укрылся от его глаз. Впрочем, лгать самому Шамашу осмеливались лишь сумасшедшие, и это обычно бывал последний поступок в их недолгой жизни. Он отвернулся к окну и в ожидании скрестил могучие руки на груди. Из краткого отчёта начальника стражи по прибытию Шамаш уже знал, что псам за двенадцать лун не удалось даже вытрясти из неё имя: сказала, что представится только лично повелителю огня. Что ни говори, девчонка крепкая, ведь псов во дворец он отбирал лично и прекрасно знал, на что способен каждый из них. Шамаш уважал силу, и посему этот факт стал для него скорее интригой, нежели вызывал раздражение. За спиной раздался чёткий стук в дверь.  — Вводите, — не оборачиваясь, громко велел Шамаш.  Две пары тяжёлых шагов замерли у дверей, но третьих он даже не услышал: преступница шла с невесомой грацией. Шамаш обернулся и внимательно оценил вошедших. Девушка выглядела истощённой с момента их последней встречи, но крутой изгиб бедра опять притянул его взгляд. Сразу после кровоподтёка на разбитой губе и порванного грязного платья. Что-то в ней изменилось: перед ним стояла не та шлюха из публичного дома, которую он запомнил. Руки заключённой были связаны спереди, но, казалось, это ни капли не роняло её достоинства: спина была непринуждённо прямой, словно она всю жизнь провела в седле, а синие глаза спокойно, почти не моргая, смотрели на Шамаша.  — Вещи заключённой, повелитель, если пожелаете сами осмотреть, — тюремщик колыхнул в руках наплечной сумкой из плотной ткани. — Внутри есть оружие.  — Давай сюда, — Шамаш дождался, пока мужчина передаст сумку ему в руки, и положил её на стол рядом с собой. — Свободны.  Псы синхронно приложили по четыре пальца к ключицам и вышли. Едва за ними закрылась дверь, девушка с изяществом, несмотря на связанные запястья, повторила этот жест и поклонилась.  — Повелитель.  Даже кланяясь, она не опустила взгляд, продолжала, теперь исподлобья, наблюдать за лицом Шамаша. — Имя? — выплюнул Шамаш первый вопрос.  — Повелитель, прошу вас, развяжите мне руки, беседовать будет несравнимо удобнее.  — Это допрос, а не беседа. Это значит, что я задаю вопросы, а ты отвечаешь. Если ты не отвечаешь, тебе будет больно. Так понятнее?  Девушка ничего не ответила. Ей уже бывало больно. В её взгляде не было угрозы, как и страха, но продолжать разговор, пока он не выполнит её просьбу, она явно не собиралась. Шамаш хмыкнул и достал нож из набедренной портупеи. Он понимал, что это манипуляция, и весьма ловкая. Просьба была вежливой и прямо указывала на возможность диалога, и откажи в ней повелитель солнца избитой его же псами женщине, он выглядел бы упрямым ослом. Не то чтобы Шамаша волновало, как он выглядит в глазах преступницы, но всё равно разрезал верёвки на протянутых к нему запястьях. Девушка принялась было растирать кисти рук, но почти сразу уложила их поверх юбки, словно та не была вся в грязи из-за отсутствия даже подстилки в камере, а псы не порвали дорогую ткань, запугивая на допросах. Уголок разбитых губ едва приподнялся.  — Меня зовут Элишва, повелитель. Дочь Амашиламы и льва Иштар Гильгамеша.  Брови Шамаша поползли было вверх, но почти сразу встретились на переносице. Генерал Гильгамеш мог доставить ему неприятности. Этого ещё не хватало. А ведь ещё нужно было объясняться с семьями погибших, что уже ожидали аудиенцию.  — Если бы ты сразу назвала свое имя, дочь льва Иштар, псы не посмели бы тебя пытать. Без моего приказа. — Он с нажимом произнёс последнюю фразу, сверля хмурым взглядом её переносицу. Где-то за непроницаемой маской, к удивлению Шамаша, промелькнул безумный всполох, отражаясь в её темных глазах. И ничего общего со страхом он не имел.  — Если бы я назвала своё имя, сейчас во всех землях бы обсуждали, как дочь льва Иштар — кто знает, может, по её приказу? — обманом проникла во дворец и отравила самых охраняемых женщин повелителя Шамаша. Ох, что бы началось…  Элишва иронично склонила голову набок, и локон её растрёпанных волос скользнул по щеке, мягкой пружиной упал на грудь. Яркий свет множества свечей послушно лежал на плечах девушки, ни капли не смущая. Глаза Шамаша опасно сузились. Казалось, эта девчонка намеренно испытывает его терпение, нарываясь на неприятности. Скрипнув зубами, Шамаш сжал в пальцах её челюсть и процедил:  — И чей же приказ ты выполняла на самом деле?  Он увидел, как начавшие уже заживать губы смялись под его пальцами и закровоточили. Багровая капля сорвалась и упала на подбородок, покатилась, ударилась о ладонь Шамаша. Глаза его сверкнули, и этот отсвет поглотил тусклый омут её прямого взгляда. — Ничей, — просто ответила Элишва, когда Шамаш выпустил из рук ее лицо, и облизала губы. — Отец много рассказывал о вас. А мать — ещё больше… Вы ведь сгноили в тюрьме и сожгли её первого мужа и сыновей две церемонии приветствия назад. Она так сильно вас ненавидит.  — Любопытно. А ты?  Элишва лишь равнодушно пожала плечами.  — Это было задолго до моего рождения.  Шамаш всматривался в её лицо и тело, упорно пытаясь найти такой привычный и желанный ужас, который мог бы притаиться в подрагивающих утонченных пальцах, или застыть слезами в уголках глаз, повиснуть на ресницах. Он искал злость, что раздувала бы ноздри и заставила стучать кровь под её светящейся кожей так часто и громко. Ненависть, что закралась бы шипением в её густой, такой влекущий голос.  — Я должна занять их место. Рядом с вами, повелитель.  Шамаш на мгновение опешил и отступил на шаг, разразился хохотом.  — Твой отец знает, каким местом ты зарабатываешь себе на жизнь?  Кольнуть наглую девчонку побольнее презрением, если истязания её не берут.  — Мне нет необходимости зарабатывать себе на жизнь.  — На казнь ты себе уже заработала. Что мне мешает прямо сейчас швырнуть тебя вниз со стены моей террасы?  — У меня есть для вас подарок.  — Что-то кроме моих мёртвых женщин?  Губы Элишвы медленно растянулись в широкой улыбке, словно та оценила хорошую шутку. Шамаш осклабился ей в ответ.  — Я понял. Ты ненормальная. Больная на голову. — Откройте мою сумку, внутри есть футляр.  Впервые Шамаш увидел на лице девушки неподдельные эмоции. Нетерпение. Почти что радость. Она действительно очень хотела, чтобы он открыл этот футляр. Чтобы он нашел там свою смерть? Его смерти хотело столько людей и магов, что уже навевало скуку.  — Если ты вздумала убить и меня — тебе же хуже, — сказал он, развязывая тесёмки сумки. Наружу полетели амулеты, свитки, связки трав, монеты, гребень для волос… «Как только эти олухи за столько дней не догадались, что перед ними молодая магичка?» — раздражённо думал Шамаш. — Внутри действительно смерть. Но нет, не ваша.  Шамаш наконец извлёк на свет деревянную продолговатую коробку и с удивлением обнаружил на ней выжженную древнюю руну, изображавшую огонь. Он вскинул на Элишву подозрительный взгляд и встретился с её, полным предвкушения. В тишине звякнула металлическая защёлка, и Шамаш увидел внутри на мягкой ткани тончайший нож, по форме больше напоминающий шило. Его “лезвие” было выполнено из прозрачного, словно вода, кристалла, который был вставлен в изящную металлическую рукоятку. Бог солнца достал оружие, взвесил, проверил баланс и то, как рукоять ложится в его широкую ладонь. Подушечкой пальца коснулся самого кончика — и на нём тут же выступила капля крови. Элишва обеими руками схватилась за его ладонь, надавила на ранку, чтобы как можно больше крови выступило на поверхность, и обхватила губами раненый палец. Шамаш не мешал ей, внимательно наблюдая за попытками спасти его от укола. Внезапный порыв его немало позабавил. — Осторожно, повелитель, он отравленный, — сказала Элишва, отпустив его руку. — Мне не навредит обычный яд, девочка. Даже удар в сердце мне не навредит. — Шамаш вернул шило в футляр и захлопнул его. — Сколько тебе лет? Кристалл был безупречен. Чтобы вырастить даже самый маленький и мутный кристалл, молодому магу земли приходилось прилагать неимоверные усилия. Чтобы придать ему форму, прозрачность и прочность, кроме усердия нужен талант, безусловный магический дар и много-много времени. — Двадцать шесть, повелитель. Я сама вырастила этот кристалл и попросила кузнеца Иштар изготовить рукоять.  — Ты выбрала путь, устланный трупами, и попалась. Почему? Элишва вскинула подбородок. — Я не попалась, я захотела быть здесь. И жива потому, что моя смерть слишком невыгодна для вас.  «В этом она права. Гильгамеш не закроет глаза на казнь дочери, даже если они в плохих отношениях». — Любая выгода имеет ограниченный срок действия. Не думай, что ты стала вдруг что-то значить после своей выходки, девчонка. Посиди пока в камере, остынь, — ухмыльнулся Шамаш и громко позвал стражу. — Увести. Бог солнца раздражённо барабанил пальцами по столу. Тот, который он уколол шилом, с каждым ударом откликался тупой болью, словно вторя его мыслям. Казнить девчонку он не мог, по крайней мере не сейчас. Раскрыть её имя высокопоставленным семьям погибших наложниц тоже, ведь она напрямую связана с Иштар. В воздухе витал запах близящейся войны: чутьё его не подведёт и на этот раз, что бы там ни думал Энки. Перед войной последнее, что нужно делать, — это ссориться с союзниками.  Энлиль посоветует публично осудить преступницу и передать ее Гильгамешу, чтобы он или сама Иштар решили её судьбу. Да, это был бы блестящий выход, других Энлиль никогда не предлагал. Но Шамаш почему-то не спешил за этим советом. Шамаш посмотрел на рану: палец воспалился и пульсировал тупой болью. Горел, словно его опять коснулся горячий язык Элишвы. Яд изо всех сил пытался протолкнуться к сердцу и распространить смерть по его сосудам, но его ожидает неприятный сюрприз. «Лучше бы она действительно оказалась шпионкой мятежников, проще было бы удавить и забыть о её существовании».  Он снова вызвал верного пса к себе: — Предоставьте заключённой бочку с горячей водой, чистую одежду и камеру с кроватью. Глаз не спускать ни на миг.