Вечно ищущий

Говорят, что вечно ищущий, могучий и величественный темный Мег-Накх есть лишь старая скандинавская сказка, пришедшая от мрачного народца с гор Ютунхеймен. Я, как человек крайне скептический, также думал об этом, когда услышал об этом божестве. Но, для понимания всего, стоит кратко погрузить дорогого читателя в историю жизни вашего покорного рассказчика.

I

Отец мой, Отто Криц, был чистокровным немцем, в 1902 году бывал в Норвегии, где и встретил мою мать — нелюдимую и странную девушку неписанной красоты. Светлокудрую, зеленоглазую скандинавку, в которой невозможно было найти хоть каких-то изъянов. От папы запомнил я, что местные жители и родители отговаривали его ухаживать за ней. В народе ее не любили, болтали о том, что пришла она с хребтов, покрытых вечной мерзлотой, где живут злобные воинственные горцы, поклоняющихся страшным богам. Однако, Отто не послушал ни тех, ни других и разругавшись с родней, остался в Норвегии с моей матерью, которую звали Агот. Там же, через пару лет, родился я. Стоит сказать, что внешность мне досталась от матери – мои глаза такого же зеленого оттенка, а мои шикарные светлые волосы до сих пор одна из моих главных гордостей. Отец был глубоким патриотом и его томило нахождение на чужой территории. Мать же мою, ничего не держало на этой земле. Ни территория, не семья. Помню, что сколько бы не расспрашивал я ее о нашей родне, она никогда, в отличии от отца, который любил похвалиться фамилией Криц, не рассказывала, лишь пудрила мне мозги сказками о троллях. Когда же сверстники дразнили меня и ее, я сразу бросался в драку, долго не раздумывая о том, что они болтали. Из-за этого в округе я слыл психопатом и хулиганом, сыном иноземца и угрюмой нелюдимки. Сейчас, вспоминая темными бессонными ночами их бредни, до сих пор мои руки сжимаются в кулаки. Били меня гораздо чаще, чем я кого-то – был я и мал, и одинок, несмотря на недюжее здоровье и внушительные габариты, которыми я обладал с детства. Так что, когда мне исполнилось шесть лет, в 1910 году, мы на скопившиеся средства уехали в Берлин. Там меня отдали в школу, где меня уже не дразнили, я даже обзавелся парой друзей. В целом, этот промежуток детства, от зеленых лугов Норвегии и до начала кровавой бойни, начавшейся в 1914 году, я могу назвать самым счастливым временем в моей жизни, несмотря на отрешенность от сверстников и мира первых шести лет. Война застала нас врасплох. Отец, желая быть патриотом не только на словах, но и на деле, одним из первых пошел на фронт добровольцем. Помнится, мать его даже не отговаривала то толком, лишь тихо поплакала в ночь его отъезда. Мне исполнилось только десять лет и я, конечно, не понимал всего происходившего. Отец писал письма, часто писал, насколько я помню. Каждую весточку матушка принимала с благоговением и ее обычно неулыбчивое лицо озарялось лучезарной улыбкой. Вечно продолжаться это не могло и в конце концов, как раз перед моим днем рождения, в сентябре 1916-го нам сообщили о гибели отца. Следующие пять лет были крайне тяжелыми. Мы, и при живом Отто жившие не очень богато, после его смерти стали едва сводить концы с концами. Когда война окончилась, мы вовсе впали в нищету. Школу мне конечно же пришлось бросить и в свои неполные четырнадцать идти на работу. Матушка моя, в эти годы очень сильно пошатнулась здоровьем, как физическим, так и психическим. Несмотря на это, она продолжала работать на разных грязных и тяжелых подработках до самой своей смерти в 1921, бросив это только в последние пару недель, когда ее психика была уже в крайне печальном положении. И тогда силы ее организма не были истощены, она продолжала борьбу до последних минут и секунд своей жизни. В последние свои мгновения, она повторяла лишь несколько фраз: "Мег-Накх мстит нам... Отомстил ему, укравшую его последовательницу, скоро отомстит мне, за то, что связалась с чужаком и тебе, конечно он мстит тебе, мое солнышко, тебе, за то, что ты ребенок порочный, чужой и позорящий его имя. Прошу тебя, дитя мое, постарайся никогда более не бывать в Норвегии, в краю страшных гор и обители злобного и темного лося Мег-Накха, вечно ищущего и страждущего повелителя времен!" Конечно, я не особо вслушивался тогда в речи ее, слишком уж был обеспокоен ее состоянием, да и не воспринимал это всерьез, так что это был вольный пересказ отложившегося у меня в памяти горячительного бреда моей матушки. Стоит отметить, что даже тогда, в пылу страшной болезни и бреда, моя мать, будучи уже немолодой девушкой, оставалась прекрасной на вид. Горячка и полное изнеможение никоим образом не повлияло на ее все такие же шикарные волосы, не убили блеск в глазах и не испоганили кожу. Однако, несмотря ни на что, болезнь в итоге взяла свое. В ноябре 1921 года она скончалась и я, которому тогда недавно исполнилось семнадцать лет, не знал, что и делать. В Германии в то время кризис разворачивался с огромной силой, и я чуял, что могу и не пережить его. Мне даже не на что было похоронить мать, а о себе думал в последнюю очередь. Сам я тогда болел, жил в нашей холодной малюсенькой съемной каморке и даже не мог утверждать, что переживу зиму. Возможно, я бы ее и не пережил, однако, откуда ни возьмись пришло мне короткое письмо с деньгами и билетом до Марселя. Писали мои бабушка с дедушкой по отцовской линии, с которыми последний и единственный раз мы контактировали после смерти отца, когда они дали денег на его похороны. Жили они тогда еще в Берлине, а сейчас, как оказывается, уже два года проживают во Франции. В письме они писали, что не хотят, чтобы их род сгинул в умирающей Германии и обещали обеспечить меня во Франции. Почти все присланные деньги я потратил на похороны матери, захоронив ее рядом с отцом, а на остальные закупил лекарств и снял комнату, которая была еще меньше моей прошлой, но хотя бы в тепле. В конце декабря я поездом отправился в Марсель. Там меня встретили старики, которые приняли меня не холодно, но и не радушно. Так, как встречают друзей, которыми не особо дорожишь, но и потерять их было бы неприятно. В целом, я, ожидавший ужасной тирании от бабушки и дедушки, остался доволен. Франция встретила меня с теплотой, у меня был кров в имении моих родственников и деньги, которые не были чем-то непостижимым. Отныне я мог распоряжаться ими вполне свободно и, понимая в общем-то, что с моим образованием здесь меня ждет та же судьба, что и в Германии, только более медленная. Так-что, большие деньги, даваемые мне каждый месяц, я подкопил и отдал на учебу. Бабушка с дедушкой на мое решение отреагировали очень и очень позитивно. С тех пор отношения у нас с ними стали гораздо более теплыми и родными. Закончив обучение на юриста в 1925 году, я устроился на службу по наставлению деда. Отработав два года во Франции, я решил вернутся в Германию, так как экономическое положение в стране стало гораздо лучше, а я все же любил свою родину. Бабушка с дедушкой не высказались против моего решения, но сами решили остаться во Франции. Распрощавшись с ними и получив небольшой капитал на первое время, я отправился в Веймарскую Республику. Спустя пару месяцев, освоившись в Берлине, я решил, что хочу посетить край зеленых лугов и гор, в котором прошли мои детские годы. Решив не просить денег у своих родственников, которые и так уже сделали для меня все возможное, я начал понемногу откладывать средства на поездку. Итак, началось мое путешествие двадцать второго ноября 1931-го года, когда я наконец насобирал достаточную сумму для того, чтобы посетить Норвегию. Находясь вновь в Германии я и пишу эту записку-обращение к норвежцам. Высадившись в Ставерне, морском портовом городе, я первым делом направился в Осло, столицу Норвегии. Не сказать, чтобы жил я с размахом, снял небольшую комнату на окраине, однако посетить большинство достопримечательностей я смог. Особенно меня поразили церкви города, в отдельности кафедральный собор. Но, это не то, чем в первую очередь славится Норвегия. Как же прекрасна была ее природа! Во истину, зеленые луга и бухты, в которые некогда пришвартовывали свои ладьи викинги. Ну, и конечно же, я решил посетить Ютунхеймен, во многом потому что там прошло мое детство, и несмотря на неприятные воспоминания, я все равно с теплотой вспоминал годы, проведенные у подножия гор. Отправляться к Ютунхеймену я решил на поезде, так что направился на вокзал Осло. Билетером оказался весьма улыбчивый парень, который свободно говорил на немецком, так что мы с ним разговорились. -- В Ютунхеймен направляетесь? – спросил он меня, когда я покупал билеты. -- Да. Не столько даже из туристического позыва, сколько из-за ностальгии. Я, знаете, детство свое провел в окрестностях, -- довольно ответил я, показывая себя условным своим, а не приезжим немцем, народ которого относительно недавно развернул в Европе ужасную кровавую бойню. -- О, значит и норвежский знаете? – спросил меня парень, пробивая билеты и с улыбкой мне их протягивая. Очереди за мной не было, так что я решил еще постоять и поболтать с неожиданным собеседником. -- Ну, так, не особо хорошо. Отец был немцем, и мы в семье общались как правило только на немецком. Мать моя вообще была женщиной неразговорчивой. Пожалуй, самая ее длинная речь услышана была мной перед самой ее смертью, во время горячительного бреда, -- с некоторой грустью обронил я. Однако, уже давно смирившись с потерей матери, я быстро восстановился и продолжил диалог, -- представляете, она говорила мне, что во всех несчастьях нашей семьи виновато некое мстительное божество, которое злится на то, что она сбежала из его племени с другим человеком и родила там нечестивого ребенка! Она даже говорила имя… вспомнить бы его только… Мег, ммм… нет, никак не могу припомнить. Юноша, который до этого абсолютно безмятежно смотрел на меня, внезапно напрягся. Глаза его выразили подлинный страх, руки скрючились. -- Мег-Накх? – спросил он меня, смотря задумчивым и мрачным взглядом. Голос у него дрогнул и был скорее похож на писк. Плечи билетера внезапно сузились, да и сам он стал будто бы меньше. О том, что улыбка его исчезла, и говорить не стоит. Я, толком и не понимая, что такого сказал, впал в крайнюю растерянность, но силы ответить в себе все же нашел. -- Да, вроде так… А что такого, я слегка не понимаю… -- пребывая в том же странном состоянии, пробормотал я ему. Билетер резко наклонился ко мне через кассу и мягко, но цепко, схватился за руку. Глаза его выражали крайнюю степень не столько ужаса, сколько озабоченности и я отчетливо помню его тихий, тяжелый шепот в кровавом закате, который уже раскрывался на улице. -- Сэр, уезжайте отсюда. Вам нельзя было приезжать в Норвегию. Мег-Накх – древний и темный бог, который могущественнее всех земных богов, коим вы можете молится. Вы, человек рожденный в союзе чужака и его рабыни, подвержены великому злу, его кошмарной мести. Единственное, что спасает от него – глубокое следование христианским законам. Сэр, скажите, вы верующий? У вас есть крестик или распятие? – бормотал он мне, мигом став похожим на безумца. -- Нет, сэр, я совершенно не религиозен, -- отвечал я ему, следя за его руками и глазами. В глазах плескалось сумасшествие и страх, страх, непомерный страх. Левая его, которая до сих пор выглядела как крюк, ногтями глубоко впилась в дерево стойки, правой же он зажимал мою кисть, точно в тиски. Тонкие губы задрожали, и он снова зашептал, начиная хрипеть и срываться. -- Тогда точно уезжайте. Я могу вернуть деньги за билеты, только не думайте ехать к Ютунхеймену! Я подберу самые дешевые билеты обратно в Германию, только уезжайте отсюда поскорее! Сэр, вы мне симпатичны, да будем честны, никому не пожелаешь такой же участи, как жертвам Мег-Накха, я обязан вас спасти! – он протянул ко мне левую руку, вернее к моим билетам, стараясь их забрать. Я лишь сильнее прижал к себе бумажки, и с силой выдернул свою руку из лап билетера, который казался мне уже весьма уродливым и безумным деревенским идиотом, а не приятным молодым человеком, с которым я имел честь общаться буквально пару минут назад. Видя то, что я собираюсь уходить вместе с билетами, голос юноши сорвался на крик – отчаянный крик, крик визжащий и противный. -- Сэр, стойте! Я хочу вам помочь, я вам желаю сугубо добра и ничего более! Умоляю вас, послушайте же меня, не стоит вам ехать туда, останьтесь и уезжайте обратно в Германию! Сэр..! Более я его не слышал, так как стремительно убегал в другую сторону. Внезапное помешательство юноши совсем сбило меня с толку и до сих пор держало в растерянности, не отпуская мое сознание. Самое подозрительно было, что вновь здесь упоминался это самое имя Мег-Накх и в том же контексте, что его употребляла моя мать. Однако, сыграли мои немецкие корни и высокомерие, я решил списать это на неведение и служение каким-то своим местным божкам суеверных норвежцев. Поезд мой был через два часа, и я отправился на перрон в ожидании, доставая по пути небольшой томик сочинений Эдгара Алана По, стараясь забыть из памяти этот инцидент.

II

Приехав утром и высадившись на вокзале, я автобусом отправился в небольшую деревню, носившую название Фоссбергом, в которой и прошло мое детство. Любуясь по пути живописными видами, я обращал также внимание на моих попутчиков. В основном это были подобные мне туристы, которые хотели посетить самые высокие и величественные горы Норвегии. Однако, пробежавшись взглядом по салону более подробно, я заметил в задней части автобуса пару подозрительных субъектов, занимавших сразу четыре места. Выглядели они крайне угрюмо – в черных мантиях с капюшонами и масками, закрывавшими половину лица. По сути, единственное, что выглядывало наружу, это зеленые, причем у обоих, глаза с частью носа. Один из них, чья мантия, за счет небольшого количества позолоты в некоторых местах, выглядел более старшим по званию и в руках, закрытых перчатками, сжимал холщовый мешок с неизвестным содержанием. Видя, как он бережно обращается с мешком на кочках, мной был сделан вывод, что они перевозят какую-то дорогую вазу, или, быть может, фарфоровую статуэтку для своих хозяев в Фоссбергоме. Успокоив себя этим объяснением, я перестал обращать внимание на странную парочку, но мой интерес к ним не угас. Я все же иногда исподтишка поглядывал в их сторону, так как чем ближе подъезжали мы к деревне, тем более беспокойными и подозрительными становились субъекты, отвлекая меня и других моих попутчиков от созерцания лесов вокруг и Ютунхеймена вдали, который выглядел, будто он совсем близко. Они начали ерзать, крутиться на месте, переругиваться между собой. Мешок в руках «старшего» человека в мантии, все чаще перемещался в его руках, он постоянно водил им по салону. Проступающие черты изделия через мешковину убедили меня, что это некая статуэтка, скорее всего животного с рогами, возможно оленя или козла. Или лося. Когда мы выехали из леса и почти подъехали к деревне, двое сзади вообще сошли с ума. Они начали орать, бесноваться, прыгать и ходить по салону, орать друг на друга и остальных пассажиров на непонятном, на не слышанном мне доселе языке. Мешок вместе с ними путешествовал, но его содержимое явно спало спокойно, настолько крепко безумец сжимал холщовую ткань в пальцах. Их безумие дошло до того, что водитель остановил автобус, когда до деревни осталось не более двух сотен метров и потребовал их выйти вон. Двое в мантиях, со злобными криками и проклятиями на все том же наречии, выбежали из автобуса, даже не заплатив. Я, которому «повезло» смотреть на то, как они убегали в лес в сторону гор, слегка напрягся, ведь из уст двух этих безумцев, когда они пробегали мимо, я вновь услышал это имя. И статуэтку они везли явно не в Фоссбергом. Я уже начинал потихоньку сходить с ума! Сначала речи матери много лет назад, потом бред в мгновение обезумевшего билетера, теперь поехавшие люди в мантиях. Помешались, что ли, все эти норвежцы на поганом Мег-Накхе, чтоб черт разодрал горного пастуха, придумавшего когда-то его образ! Гонял я тогда все эти мысли внутри моей головы и думал, что действительно не стоило ехать к этому проклятому Ютунхеймену, даже не столько из-за страха, который все-таки дернулся в моей арийской душе, сколько из-за раздражения, вызываемого обстоятельствами. Однако, автобус уже подъезжал к Фоссбергому и деваться было некуда. Вот мы доехали до остановки, возле которой находилась лавка, наряженная по-рождественски. Туристы высыпали из автобуса огалтелой толпой, будто и не были смущены совсем недавним инцидентом с парой странных субъектов. Я, который медлил с высадкой, все же встал и пошел к дверям. Мрачнеющий с каждой секундой, я настолько задумался, что чуть не вышел из автобуса, не оплатив билет. Услышав праведный гнев, я не глядя сунул водителю неопределенное количество крон, и, судя по его радостному возгласу, немного перестарался. Но, мне в этот момент было в сущности плевать, и я поскорее выпрыгнул из машины. Толпа валила в праздничную лавку, а я решил не отставать от них. Сейчас мне были нужны люди рядом, чтобы отвлечься от мрачных мыслей. Так что, не мешкая более ни секунды, я вместе со всеми ввалился в теплое помещение. Лавка оказалась в том числе и гостевым домиком, так что я с радостью сразу же взял комнату. Погуляв по торговой точке, я наткнулся на небольшую, но уютную распивочную. Решив, что кружечка пива мне сейчас не помешает, я не думая направился туда в весьма приподнятом настроении, почти выкинув из головы неприятный случай в автобусе. Заказав кружку пива у улыбчивого бармена, я подсел на единственное свободное место возле угрюмого норвежца, который явно не первый час накидывался здесь, учитывая количество пустых кружек рядом с ним. В целом, я понимал, почему рядом с ним никто не сидел, очень уж мрачным выглядел этот алкоголик, но, не имея других вариантов, пришлось садится здесь. Норвежец взглядом, который, на удивление не выглядел пьяным, меня обследовал и откинулся на спинку стула, продолжая в наглую пялится. Учитывая его бестактность, я, тоже не испытывая смущения, осмотрел мужика. Он выглядел очень неаккуратно и грязно, с дрянной, неопрятной рыжей бородой и такими же, сальными волосами. Одежда у него была тоже грязной и скорее напоминала вонючие, пропахшие рыбой лохмотья. Максимально идиотски смотрелась его белая, относительно других вещей чистая, морская фуражка. Пригубив напиток, я с расстройством отметил, насколько же он уступал нашему, немецкому, настоящему пиву. Пить это было можно, но, видимо, разочарование отразилось даже на моем лице, так как мой собутыльник спросил меня: -- Что, сэр, не нравится наше пиво? – хрипло сказал он, отпил из своей кружки и почесал рыжую бороду. -- Да, я из Германии… Привык к нашему, настоящему, баварскому пиву… После него что угодно кажется заспиртованной мочой, -- ответил я на ломанном норвежском. Алкоголик хмыкнул, еще раз отпил пиво и вновь почесал бороду. -- Немец, значится… А чего уж у нас забыли? – спросил он меня и внезапно протянул мне руку, -- Артур. Артур П. -- Христофер. Христофер Криц, -- ответил я на рукопожатие, чуть сжавшись внутри, когда ощутил грубую и избитую жизнью кисть, -- я в Норвегии прожил первые шесть лет жизни. Моя мать родом отсюда. Давно хотел посетить. Правда, -- я приблизил к нему лицо и приглушил голос, -- недавно чуть не решил уехать. Понимаете, мать моя родом отсюда, и в предсмертном горячительном бреду она обронила одно имя – Мег-Накх. И, понимаете, все у вас, что ли, сошли ума по поводу этого Мег-Накха? Билетер пытался меня отправить обратно в Германию, лишь заслышав это имя, и по пути сюда я видел в автобусе пару безумцев, ведших себя неадекватно. И что вы думаете? Они тоже орали про это имя. Столько раздражения от этого идиотизма, что я думаю, не стоило сюда ехать. Артур, тоже приблизившийся ко мне и потянувшийся было за кружкой, внезапно застыл и поперхнулся, даже не отпив пива. Осмотревшись вокруг, он наклонился ко мне и спросил: -- Что вам известно о Мег-Накхе? – после этих его слов я порядком взбесился и буквально вскочил из-за столика с гневным криком. -- ДА НИЧЕГО Я НЕ ЗНАЮ ОБ ЭТОМ ПРОКЛЯТОМ МЕГ-НАКХЕ! РАССКАЖИТЕ УЖЕ МНЕ, КТО-НИБУДЬ! – Артур после этого прокашлялся и вновь откинулся на спинку, а остальные посетители замолчали. Кто-то присвистнул, но, после того как я вновь присел, чуть успокоившись, зал оживился. Я некомфортно себя чувствовал и сделал большой глоток пойла, которое тут называли пивом. Норвежец же посмотрел на меня хмурым взглядом, вновь осмотрелся вокруг и приблизив лицо ко мне тяжело зашептал. -- Сэр, я расскажу все, что знаю сам. Хотя и знаю я немногим больше вашего. Если кратко, то Мег-Накх это вечно ищущий, вечно идущий, вечно страждущий темный властелин времен, могущественное мстительное божество… Есть одна деревенька в горах, которую мы зовем Форбаннелзе*1. Так вот, тамошние деревенщины ему поклоняются, говаривают люди, жертвы ему приносят всякие. Болтают они на каком-то своем непонятном языке, который и не наш, и не чей другой. Иногда спускаются с гор к нам весной и летом, продают сыр, покупают лекарства там всякие и прочую ерунду… И главное, деньги есть всегда, хотя продажи то малюсенькие у них, боятся ж их, значится… Так вот, у них вот еще что. Красавцы все писанные, и зеленоглазые. Вона, как вы, сэр. Была у нас, значится, одна девка, с гор то и пришла. Ее, однако, с собой немец какой-то увез, да с дитем, настрогать успел. Так вот, сэр, думается мне, что вы то дите и есть, правильно же я понимаю? Я вдруг похолодел, неожиданно для самого себя. Вроде, обычный вопрос, а меня он вогнал в такой страх, который в жизни я ни разу не испытывал. Не найдя слов, я лишь медленно кивнул. -- Ага… Не стоила вам, сэр, приезжать, ой не стоило… Но коль приехали, что надо то вам? С родней матери повидаться хотите? Я вновь кивнул, хотя раньше даже не думал об этом. -- Вона как… Так, значится, был пару лет назад случай. Спустились они к нам зимою уже, мы тогда и думали, мол, что за ерунда. А у них только пара по-нашенски говорить то умеет, значится. И вот, толпа истуканов стоит, да один еле-еле перед доктором нашим объясняется, что у них там случилось что-то. Ну, а у нас доктор человек огромной души, поперси в ночь с ними спасать там кого-то. Да меня с собой и взял, чтоб менее боязно было. Повели они нас тогда по тропе какой-то своей, жуткой, везде этот идол их стоит, Мег-Накх, черт бы его разодрал. Ну так вот, ничего рассказывать не буду, деревня у них не такая страшная, скажу я вам, сэр. А вот люди… Не, девки конечно красотки, но они постоянно в мантиях своих страшных ходят, да болтают так и глядят, глядят… Аж зубы сводит. Мы с доктором, как только закончили, сразу вниз побежали, и, клянусь вам, сэр, я во время спуска видел Мег-Накха! – пробормотал Артур и дыхнул на меня. Он посмотрел на меня карими глазами, слегка перевел дух и продолжил, -- Я вас могу по тропе провести, но, естественно, не за так просто. Я достал кошелек. Очень уж меня заинтересовала эта история. Естественно, пьяным словам о том, что этот пьянчуга видел некоего бога, я не верил, а вот сходить в горную деревню и узнать о происхождении моей матери мне было крайне интересно. Так что я выгреб пару десятков крон и протянул собеседнику. Норвежец покачал головой и показал пальцами три. Я вздохнул и увеличил количество крон в три раза. Артур удовлетворенно сгреб деньги и бросив что-то о том, что завтра встречаемся здесь в три часа, пошел заказывать еще пива. Я, допив свой напиток, крайне возбужденный от нашего разговора, обуреваемый множеством эмоций, пошел к себе в комнату собираться в дорогу.

III

Я, вместе с проводником, максимально заинтригованный и не особо боявшийся, поднимался в горы, пошли мы туда 28 декабря. Путь был на удивление простым, видно, что дорожка протоптана уже тысячами людьми до нас. Она выглядела очень аккуратной, судя по всему, жители Форбаннелзе ухаживали за этим единственным путем связи с человечеством, хоть и таким неприметным. Поднимаясь все выше, пред нами появлялось больше статуй Мег-Накха, то в выдолбленных выемках камней, то стоящих на булыжниках, то на отвесных скалах. Каждая статуя была разной, явно сделанной другим скульптором, но у них была одна единая черта – это чертовски похожие на настоящие глаза, будто обремененные разумом. Мне даже было не по себе смотреть в эти печальные человеческие зеленые очи, которые были изображены на статуе Черного Лося с огромными раскидистыми рогами. На всех скульптурах голова Мег-Накх с поднятой головой смотрел в небеса, будто шагая копытом в пустоту космоса. Особенно это было заметно на тех, которые стояли на отвесных скалах. Эти статуи уже будто бы падали в темноту и сливаясь с ней, мчались к звездам. Подходили мы к вершине уже ближе к ночи. На удивление, в горах было очень, очень тепло. Я даже вынужден был снять шарф. Проводник мой, начинал порядком нервничать. Я, однако, не менее его уставший, был много веселее и бодрее. Проходя очередной поворот, мы вдруг заметили необычную статую. Лось на ней не стоял, а лежал на скале, смотря прямо на нас зелеными, как изумруд, глазами. И она была огромной, метров пять в высоту, если не учитывать скалу, на которой она находилась. Подходя ближе, я различал все больше деталей. Статуя вблизи казалась прямо как живая. Ее глаза будто… будто следили за нами, пока мы оглядывали ее со всех сторон. Вернее, разглядывал ее я, а мой проводник суеверно трясся в стороне близ скал. Я, изредка поглядывая на него, тихо посмеивался, забывая про зловещие глаза статуи. Исследовать скульптуру оказалось крайне занимательно. Правда это осложнялось ее высотой, мне приходилось рыскать по ней глазами с дистанции в пару метров, пока я не нашел сзади небольшую лесенку. По ней я поднялся на скалу, оказавшись там же, где и находился Мег-Накх. Там я и оценил в полную меру искусность того, кто возвел этого гиганта. Если бы не касания к холодной каменной шерсти, невозможно было б и отличить эту шкуру от настоящей, настолько реальной она выглядела. Не успев толком облазить скульптуру, я вдруг услышал крик моего проводника. Я, не увидев ни его, ни причины, по которой он мог бы закричать, с ругательствами начал спускаться вниз. Прибежав на место, где норвежец последний раз находился, я осмотрелся. Артура там не оказалось, как, впрочем, и ничего другого. Гнев во мне мигом сменился идиотическим непониманием и растерянностью. Повернувшись к скалам спиной, я вдруг почувствовал удар по голове. Пытаясь развернуться, еще один удар прилетел по моей макушке, и я отключился. Проснулся я привязанным ногами и руками к длинной палке, которая шла вдоль моего тела. Конечно, ни рюкзака, ни чего-либо еще со мной не было. Одежда на мне была другой. Из моей одежки я чувствовал на себе только нижнее белье, а то что находилось сверху, я не узнал. Это был костюм из некой черной, плотной ткани. Тело мое было в крайне зажатом положении, и, как следствие, очень затекло. Мой мозг, непонимающий примерно ничего, даже не мог определить чувства, которые я в тот момент испытывал. Так что я оставался в абсолютно отрешенном состоянии, пока не услышал тихий-тихий шепот слева от меня. -- Сэр… Сэр… Я здесь! – мой взгляд сместился в сторону, и я заметил Артура, шепчущего мне. На нем было такое же одеяние, что и на мне, да и привязан он был также. Я тут же с небольшим смешком отметил, что его, судя по внешнему виду бороды и волос, умыли и расчесали. Посмотрев на стену, я понял, что находимся мы внутри пещеры. На удивление, было не холодно, так что, либо эту пещеру отапливали, либо костюмы наши были очень уж теплыми. Отбросив эти мысли, я вернулся к Артуру, который продолжал шептать мне что-то. -- Они хотят принести нас в жертву Мег-Накху! Нас и еще двух, юношу и девушку из культа. Я знаю, я слышал об этом. Сегодня новогодняя ночь, вы спали более двух дней, сэр! Они вынесут нас к скале и тогда молодые скинуться вместе с нами вниз, когда наступит Новый Год и вечно ищущий, вечно страждущий, проходя сквозь времена пустится в свое путешествие, к истокам нашего мира! – говорил мне легенды Артур, а его взгляд выражал неподдельный, первобытный ужас. Я тогда сразу отбросил существование Мег-Накха и его это чертово путешествие, но вот в жуткий ритуал жертвоприношения я верил. Стоит вспомнить про кровавые ритуалы дикарей Африки или Америки, также на ум приходят благородные жертвы древних германцев. Так что я вполне допускал вариант, что поехавшие культисты могут скинуть нас со скалы. Размышляя об этом, я смотрел в потолок и не слушал больше бредни норвежца. Я оценивал наши шансы на побег и, придя к выводу, что их практически нет, впал в апатию, не плача и не устраивая истерик. В отличии от Артура, который продолжал шептать дрожащим голосом, то и дело срываясь на рыдания. Я просто лежал, думая о том, что я успел или не успел сделать в свои 27 лет. У меня не было любящей женщины, детей или еще чего либо, я не служил в армии, был заурядным юристом. Так что, Германия во время своей стальной поступи и возведения себя в статус великой державы, и не заметит того, что кто-то погиб где-то в горах Норвегии. Так что я, как истинный ариец, в целом смирился со своей судьбой. Когда нас с Артуром подхватили два человека в мантиях, я не издал ни звука. Лишь про себя отметил силу этих людей, они всего вдвоем несли нас обоих на плечах, хотя ни я, ни Артур не были крошками, а весьма габаритными мужчинами. Двое приглушенно болтали на некоем наречии, которое вдруг показалось мне знакомым. Пришлось слегка пошевелить мозгами, но я все-таки узнал в их говоре слышанный ранее мной в автобусе. На точно таком же языке общались двое странных субъектов, столь смутивших меня по приезду в Фоссбергом. Вот что за статую они везли тогда с собой! Очередную скульптуру Мег-Накха… Несли нас по небольшой деревне, как можно было понять по моему обзору. Что меня особо поразило, это отсутствие грязи и прочего непотребства. Деревня была на удивление чистой и немного даже неестественной. Так же удивительным было тепло, которого на такой высоте не должно быть и в помине, однако, не об этом. От каждого дома, мимо которого проходили двое с нами на плечах, выходили люди в мантиях, однако, с откинутыми капюшонами. И их внешность поразила меня не меньше, чем царящая вокруг чистота. Взглянув на пару женщин, я сразу понял, что моя мать родом отсюда. Все они были зелеными красавицами, какими бывают, разве что, в сказках. Кто-то нес за собой факелы, и в один момент, несущий нас спереди человек затянул песню на том же языке, и я внезапно понял, что это девушка. Значит, эти двое те самые, которые вместе с нами должны прыгнуть со скалы. Песню же тем временем начали тянуть и все остальные люди, которых становилось все больше. Единственное, что я смог расслышать это, как можно догадаться, имя Мег-Накх. Нас несли все дальше и дальше, а людей становилось только больше. Наконец, когда мы остановились возле обрыва, песня внезапно прекратилась. Я начал бешено крутить головой, как вдруг, толпа начала расступаться. С трудом, опустился мой взгляд в ту сторону, и я обомлел. Через людское столпотворение величественно шагал огромный черный лось. Зеленые глаза его смотрели куда-то в далекую даль, ввысь космоса, он будто не обращал внимания на людей. Шел он почти бесшумно, лишь копыта едва слышно били по камням. Огромные рога покачивались в такт шага гигантского зверя. И тогда, даже я, до последнего не верящий ни во что, внезапно осознал, что предо мною встал вечно страждущий и вечно ищущий темный повелитель времен Мег-Накх. Практически сразу, буквально через пару мгновений, раздались крики из толпы и двое культистов побежали в сторону обрыва, сорвавшись вниз. Артур не кричал – он потерял сознание еще когда нас тащили к обрыву. Я же, позорно каюсь на коленях, завизжал изо всех сил и от страха закрыл глаза в момент падения. Мой крик слышался в ночи, наверное, в самой Германии, но внезапно, спустя секунду падения, я осознал, что более не падаю. Я находился на огромных рогах Мег-Накха, который взмывал ввысь в небеса. Мое состояние тогда описать невозможно – я застыл в одной позе, но насколько же мне было удобно. Глаза бегали туда-сюда, пока темный лось мчался в ночи, сквозь звезды и тайны нашей вселенной. Я видел отвратительное божество Муг-Накха, которое погрязло в грехах людских, медленно деградирует и гниет вместе с человечеством. Я видел прекрасную Маг-Накх, истинную богиню Земли, находящуюся сейчас в божественном, вынужденном, мертвом сне, подаренном ей коварным братом Муг-Накхом в недрах планеты. Мы пролетали мимо страшной тюрьмы бога первородного, истинного хаоса Маклеру, находящуюся в монструозном сердце иной галактики, не открытой еще человечеством. Но, чем дольше продолжалось наше путешествие, тем дальше в древность мы проваливались. Я видел, как Маг-Накх дает начало жизни на Земле, видел еще не павшего Муг-Накха в его истинной форме. Наше путешествие длилось непомерное количество времени, мне одновременно казалось, что прошло как пять минут, так и пять веков. Но, в конце концов, темный лось остановился на месте. Мой взгляд упал на планету, давно мертвую планету из другой, давно мертвой галактики. Планету, равнины которой некогда бороздили вечно бредущий и его дети. Тогда я услышал отчаянный вопль моего попутчика. Мег-Накх издавал страшный рев в сторону тогдашнего, молодого божества и его потомков. Те, из прошлого, отвечали ему тем же, зная, что когда-то все дети бога погибнут. А сам он не сможет их спасти, ведь повелителю времен нельзя вмешиваться в судьбы собственных порождений, таков закон его Отца. Я чувствовал себя божеством, которому не нужно ни дышать, ни есть, ни спать, которое лишь наблюдает за простыми смертными. Темный Мег-Накх продолжал взывать к своим порождениям, к своему истинному облику, лишь слегка напоминавшему лося, а я все меньше ощущал себя как человека, и все больше как часть времен, я готов был растворится в этом, стать первородной вселенной. Внезапно, меня вырвало из этого состояния. Я вновь ощутил реальный мир и жадно втянул носом воздух. Мне тотчас же стало холодно, а вокруг появилось много шумов. Я нервно огляделся и понял, что нахожусь в родном Берлине, близ своего собственного дома. Я сразу же бросился к нему и начал колотить в дверь, помня, что там сейчас проживает мой друг. Когда заспанный Клаус вяло поинтересовался, кто там, я нервно вскрикнул что это хозяин дома. Как только дверь открылась, я влетел во внутрь и помчался на второй этаж в свой кабинет. Только там я смог себя рассмотреть и отметить то, что все произошедшее было не сном. На мне все так же была надета черная одежда. Осмотрев себя еще раз, я сразу бросился к столу писать обращение к норвежцам. Эту весточку я пошлю на имя Артура П. так как из населения приближенных к Форбаннелзе районов знаю только его, а в том, что он вернулся домой, ровно, как и я, не сомневаюсь. Х. Криц