Когда даёшь себя приручить, потом случается и плакать

      Первое, что почувствовал Тоджи — страх. Её страх, что поглощал её с каждой минутой. Всё больше и больше. Он словно видел гнетущую тревожность, осевшую на её узких плечах. Видел, как побледнели её губы и как исхудали её руки всего за пару недель. Осознание этого заставляло его непроизвольно ковырять ограждение моста большим пальцем, прокручивая в голове одну и ту же мысль. Раз за разом. О чём она думала? О чём думала эта красивая женщина? Он сглотнул. Он видел её здесь каждый вечер по возвращению домой. Почти в одно и то же время. Семь с лишним вечера. Он каждый раз дивился тому, почему же она сидит здесь. Каждый вечер. В одно и то же время. А самое главное, почему же он сам оставался здесь? Зачем смотрел на неё, неосознанно затаив дыхание, словно боялся спугнуть? Он и сам не знал. Предпочитал об этом не думать и лишь в очередной раз затаивал дыхание. А ведь он знал её. Видел неоднократно. Будто то продуктовый, кафе или вечерняя прогулка. Он никогда с ней не говорил, но слышал, что голос у неё красивый. Нежный и спокойный, каким поют колыбельные младенцам. Ему хотелось слушать его снова и снова. И, может тогда, он наконец сможет уснуть. На мгновение он вздрогнул, отвлекаясь от своих мыслей. Женщина задрожала, непроизвольно пытаясь поглубже спрятать ладони в рукавах своей толстовки. Уже темнело, время близилось к ночи, а через пару недель должна была вернуться очередная холодная зима, что покрыла бы Токио белой пеленой, вынуждала бы посильнее утыкаться носом в вязанный шарф в надежде хотя бы немного согреться. Тоджи не спеша выдохнул облако дыма изо рта, глядя на свои чуть покрасневшие руки. Он никогда не боялся холода, но никогда его и не любил. Просто привык к этой вечной зиме. Привык согревать себя сам. Внезапно его рука неспешно скользнула по ограждению моста, а взгляд метнулся в сторону. Щёки чуть покраснели. Он начал осторожно спускаться по деревянной лестнице, чувствуя, как стук его сердца звенит в ушах. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Женщина даже не обернулась на него, погружённая в свои мысли, а он застыл на месте, пытаясь заглушить глухой рокот в груди. Он боролся с желанием протянуть руку чуть вперёд, чтобы коснуться её волос. Какой же придурок, не так ли? И вдруг, он решился. — Вам здесь не одиноко одной? — Сказал первое, что пришло в голову. Наверное, звучит подозрительно. Как минимум странно. Он слабо теребил указательный палец большим, чуть сжимая челюсть. Женщина вздрогнула, и Тоджи на мгновение увидел, как её открытый затылок покрылся мурашками. Она чуть обернулась, глядя на незнакомца, и словно немного успокоилась, слабо улыбнувшись. — А, это Вы. Я видела Вас пару раз, — она вновь отвернулась и подняла голову вверх, глядя на звёзды, окружённые тёмной пеленой, что с каждой минутой поглощало бескрайнее небо всё больше и больше. — но мы никогда не разговаривали с Вами, если я точно помню. Извините, если ошибаюсь. А Вам самому-то не одиноко? Время уже позднее, да и холодает в последние дни быстро, — проговорила она с некой тоской, словно скучала по знойному лету. Тёплому и доброму, как детские книжки. А Тоджи вдруг замер на мгновение, сам не зная от чего: то ли от неожиданного вопроса, то ли этого женского голоса, пробирающего до костей и заставляющего тело покрыться мурашками. Была бы возможность, он бы только его и слушал вместо гомона птиц и шума токийских машин по утрам. Тук-тук. Тук-тук. Он молчал какое-то время, неосознанно вслушиваясь в своё же дыхание. — Нет, — тихо произнёс он, не узнавая собственного голоса, — мне не одиноко. Просто скучно. А когда он не был один, чтобы почувствовать это одиночество? Увидеть этот контраст? Был ли он хоть когда-то по-настоящему одинок? — А вот мне, наверное… — она глубоко вздохнула, кладя руку на вздымавшуюся грудь. — одиноко. Совсем чуть-чуть, но всё же одиноко. Она говорила это печально, почти отчаянно, но при этом спокойно, и Тоджи не смог сдержать своего удивления, на мгновение широко раскрыв глаза и приподняв брови чуть вверх, хотя сам не знал, чему тут удивляться. Это нормально — чувствовать себя плохо. Но не для неё. Он не хотел признавать, что она тоже была одинока. — Вы бы хотели постоять тут со мной, если одному Вам скучно? — Её голос прозвучал неожиданно бодро, словно после пары чашек кофе в конце летнего рабочего дня, и сердце Тоджи пропустило удар. Один, а затем и второй, распуская всех дремавших до этого бабочек в животе. — Я не настаиваю, если Вы не хотите… — Хочу, — вырвалось само собой, будь то что-то естественное. И женщина улыбнулась, окидывая его лучистым взором.

***

      Сегодня тоже было холодно. Ночь приближалась с каждым мгновением, словно волк, сторожащий добычу. Руки вновь краснели от холода, что пронизывал до самых костей. Только в этот раз в груди было пусто, а бабочки перестали порхать, исчезли, не оставляя после себя и следа. Он цеплялся руками за деревянную опору, уже не пытаясь сильнее укутаться в шарф. Лишь тупо смотрел в небо, не в силах оторвать взор от единственной звёздочки на нём, укутанной в тёмные зимние наряды. Может быть, она была той самой звездой. С нежным, тихим голосом, мягкими волосами, побледневшими руками и тёплой улыбкой, согревающей в студёные зимы. Может, ей тоже было одиноко и тоскливо в последние дни. Ему не хотелось уходить. Хотелось лишь обхватить себя руками, попытаться избавиться от пустоты в груди. И наконец он понял, каково это — чувствовать себя одиноко. Тук-тук. Тук-тук.