Разреши мне касаться

Тома нервно сглатывает, когда видит изящные длинные пальцы комиссара Аято, который деловито перебирает какие-то бумажки. Хмурится, пробегая глазами по тексту, глубоко задумывается о чем-то, а потом берет со стола ручку, вертит ее в руках пару секунд и черкает внизу страницы. Тома ставит на свободное место чашку с чаем, и тот, не отрываясь от текста, кивает, и Тома расценивает это как очередную молчаливую просьбу побыть с Аято еще немного времени. Часто так и происходит: Аято по уши в бюрократии, а Тома изредка приносит перекус в виде разных сладостей, большинство из которых он заботливо делает сам. Аято награждает его ожидаемой улыбкой и просит составить компанию. Томе, конечно, ничего другого не остается, но он и не против, ведь так у него появляется возможность задержать взгляд на красивом лице и бледных, слегка подрагивающих руках Аято. На самом деле Томе хочется все его листочки разорвать пополам и рассеять по ветру, дать тем самым бедному комиссару по-человечески отдохнуть, не думать о делах хотя бы пару минут, но Аято как всегда упертый и ответственный. Голубая прядь волос спадает Аято на лицо, и Томе неожиданно хочется завести ее своими руками за чужое ухо, чтобы не мешалась. Он почти протягивает руку, но резко останавливается и неуклюже чешет собственный затылок. Нахмуренный и сосредоточенный Аято ничего не замечает и даже не поднимает головы от бумажек, но все же заводит за ухо мешающую обзору прядь. У Томы дергается глаз. Как этому человеку удается быть настолько красивым? Тома садится на диван и изредка поглядывает на Аято, вслушиваясь в тишину кабинета. Он замечает, как комиссар отпивает принесенный чай, поднимает взгляд на настенные часы, просматривает документы один за другим, что-то бормочет себе под нос. Время тянется жутко медленно, Тома честно старается не задремать, но выходит из рук вон плохо, поэтому он подпирает рукой лицо и прикрывает глаза. Порой Аято кажется ему недоступным и очень серьезным, как будто между ними всегда проступает невидимая грань, которую переступить страшно, неизвестно. Тома рожден свободным, без предрассудков и со светлой головой, а в мрачном поместье Камисато его ожидали обязанности и новые порядки. Никакой легкомысленности и лишь четкое распределение дел - не то чтобы Томе в тягость, но сначала было сложно приспособиться. После пары месяцев он доводит быт в доме до автоматизма, переговоры - до заученных предложений и даже начинает разбираться в людях, только Аято для него совсем не меняется - такой же решительный, целеустремленный, заботливый старший брат для Аяки. Тома не представляет, в каких с Аято они отношениях. Не знает, как описать, когда он, вымотанный, приходит в комнату Томы, лезет целоваться, а потом Тома просыпается в одиночестве и по обыкновению идет готовить завтраки с ужинами, как будто между ними и не было ничего. Он старается не задумываться об этом. Пока ему позволительно находится рядом с Аято и заботиться о нем - все в порядке, о лучшем и мечтать нельзя. Томе бы сейчас прикоснуться губами к чужим рукам. Это безумное желание живет в нем с тех пор, как Аято стал носить дурацкие перчатки, которые некстати стали скрывать всю красоту его длинных пальцев. Он находит новую зависимость и рисует в голове отчетливые картинки, где пальцы Аято медленно проводят по его лицу, шее и спине, где Аято довольно улыбается, словно хитрый лис, а Тома полностью растворяется в этих ощущениях. Тома вздрагивает, когда Аято вытягивает его из полудремы и усаживается на диване рядом, кладет голову на чужое плечо, жмется ближе. Аято пахнет цветками сакуры и горьким шоколадом, Томе кружит голову. - Вы хорошо поработали, - хрипло, еще не до конца проснувшись, говорит он и гладит своей горячей ладонью Аято по голове. Аято поднимает на него внимательный взгляд, и его лицо заставляет Тому замереть на пару секунд, а собственное сердце подскочить к горлу. В голове появляется дурацкое навязчивое желание поцеловать родинку под губой. Только Томе позволено видеть такую сторону Аято, где он ворчит, вымученно говорит, что устал и как надоело заниматься одним и тем же. На людях он - авторитет, слегка пугающий, как улыбнется хитро, и все волшебным образом оказывается в его руках: власть, деньги, люди, а у себя за закрытыми дверьми неприлично огромного поместья - простой, домашний, в мятой растянутой футболке на худом теле и с прохладными пальцами. Тома все еще держит руку на чужих мягких волосах, ерошит, создавая еще больший беспорядок на его голове. - Отдохните. Мне уйти? - Останься, - выдыхает Аято. - Прошу, всегда оставайся. - Произносит с каким-то странным отчаянием, как будто боится, что Тома тотчас же обратится в прах, исчезнет у него из рук. - Да, конечно, - легко подтверждает Тома. - Я с вами навсегда. Он бросает эти слова небрежно, словно простая истина, а Аято лишь качает головой, слабо улыбается. Он как-то уже смиряется, что однажды Томе надоест и этот клан, и эти непрекращающиеся обязанности, и сам Аято осточертеет настолько, что захочется обратно в город свободы. Он живет со страшной мыслью, что вот-вот Тома войдет в этот душный кабинет и сквозь уйму извинений скажет, что правда надоело. Но почему-то ни сегодня, ни завтра, ни в ближайшее время Тома не уходит, не устает и даже продолжает выполнять все его прихоти. Аято отстраняется, а он пользуется моментом и ловит его ладони в свои - ледяные. Тома смело отсчитывает про себя раз-два-три и целует своему важному комиссару руки. Перебирает губами костяшки пальцев - одну за другой, и почти смеется. Аято часто улыбается, но искренне - только Томе, и он считает это благословением. Ладони Аято все в мелких ссадинах и шрамах, Тома целует их все и считает, что ему идет. С лица Аято не сходит улыбка, когда он смотрит, как играются с его руками. - Расскажи откуда они, - Томе кажется, что сейчас ему позволено все, и касается чужих пальцев своими. И Аято рассказывает: порезался, обжегся, ударился, избил. Он переплетает их ладони и целует уже нормально - в такие же слегка прохладные губы.