Розы и истории

      — …вот так всё и было, клянусь моим папашей, — закончил Шут, дрыгая ногами. Послушники внимали ему, разинув рты и развесив уши вовсю.       Аббат застал эту картину на выходе из церкви. Он покачал головой и медленно направился к ним. Шут, завидя Аббата, тут же соскочил с оградки, отряхивая штаны, а послушники поопускали головы.       — Опять словоблудием смущаешь умы? — Аббат строго посмотрел на послушников, и они развернулись и понурой стайкой пустились прочь. — Я разрешил тебе пожить на территории монастыря не за тем, чтобы ты сбивал послушников с пути истинного, молодой Шут.       — Конечно, конечно, вашвашество, — Шут заулыбался от уха до уха. — Да разве я их чем-то смутил? Господа лишь остановились передохнуть от работы и заинтересовались рисунками на моей рубахе. А я рубаху сам расписывал, так что охотно ответил на все их вопросы.       Аббат снова покачал головой, впрочем, его лицо со строгого тут же снова сделалось привычно спокойным.       — Раз тебе нечего делать, иди со мной и помоги мне в саду, — произнëс он. — Ничегонеделание ведёт к ленности, а лень…       — …один из смертных грехов, — Шут изобразил лицом смирение, даже сложил ладони в молитвенном жесте. Аббат на это лишь вложил ему в руки большую корзину и пошёл по дорожке.       — А может и вы хотите послушать какую-нибудь историю, а, вашвашество? — Шут догнал его. Он торопливо шёл рядом, специально прыгая по красным камушкам, а на серые стараясь не ступать. — Для вас вот берегу самые лучшие и самые красивые.       — И самые срамные, — покивал Аббат. Шут лукаво улыбнулся.       — И такие у меня есть, всё для вас, вашвашество.       Аббат остановился у куста с алыми розами, надел плотные перчатки и вытащил из поясного мешочка большие ножницы. Он присел и принялся осторожно срезать распустившиеся цветы, придерживая колючие стебли. Шут понятливо подставил корзину, и цветы отправились в неё.       — Так что, вашвашество? Давайте расскажу. Обещаю без срама. Ну только если сами не захотите, — он хмыкнул. — Никакого блуда, только любовь. Ну и страсть, куда без неё.       Аббат срезал цветы с первого куста и пошёл ко второму.       — Ну положим, что так и будет. Давай свою историю, — согласился он.       — А вот и слушайте. Жил да был один молоденький графчик, обычный такой, даже простофиля, если честно.       Шут уселся на землю, поставил корзину между колен. Аббат сидел рядом на корточках, подрезал ветви и срезал цветы, сосредоточенно глядя только на них.       — Так вот. Долго он болтался по всяким поручениям да однажды приехал в горные места. Был там проездом или что, кто уже помнит, — Шут махнул рукой. — Но пришлось ему остановиться в таверне, Богом вашим любимым совершенно забытой.       Аббат строго зыркнул на него, но Шут продолжил, не обращая внимания на его взгляды.       — Там графчик, конечно, попал в беду, а как же не попасть, будучи лопушком-барчуком среди усталых людей рабочего характера? Выпили они все по хорошей крепкой пинте, графчик ещё и вином сверху заполировал, ну и понеслась душа в рай…всё, всё, ну простите, вашвашество. Выволокли, значит, графчика во двор да собрались давить телегами. И тут глянь-ка, выходит девка! Коса цвета ночи, длинною до пят, глаза — точно чернослив темны. Ну и ростом вышла приличным. Только на графчика телега понеслась, как девка эта шасть! — прям под копыта лошади кинулась и одной рукой её в сторону отбросила. Лошадь ещё жива осталась, а телегу от могучего удара снесло в щепки!       — Пьяному и не такое привидится, — покачал головой Аббат. Он закончил с кустом и пошёл к следующему. Шут же встать с травы не соизволил, взял корзину, поставил её себе на голову и, как был, сидя, так и пополз на заднице вперёд, перебирая ногами. Аббат лишь искоса глянул на него, сводя брови, но смолчал.       — Он также подумал, вашвашество, хоть от таких зрелищ и протрезвел мигом! Народ опомниться не успел, а графчик лишь её глаза чёрные увидал перед собой, вжух! — и исчезла, как не было. Напугался он знатно. Стал спрашивать, а все молчком, кто такая, откуда. Один только дед, седой уж совсем, помог. Сперва, конечно, отнекивался и куда подальше посылал, но потом обмолвился-таки, что на хуторе за опушкой живёт семья старика Горчи, много там человек, да давно уже никого не видали ни на базаре, ни в гостях, а самим проведать боязно — места там больно дикие стали.       Шут умолк. Аббат быстро глянул на него, потом нетерпеливо спросил:       — И что же дальше?       — А, дальше…интересно вам стало, вашвашество? Вот и хорошо. В общем, графчик наш туда поехал, конечно же. Едет, а ветер ему в ухо всё надувает, мол, уууу, остановись, зло впереди! А он, дурной, всё равно едет и едет.       Аббат только фыркнул.       — Ну это уже банально звучит. Давай к сути.       Шут надулся.       — Банально? Ну ладно же! В общем, доехал он до этого хутора, а там на дворе ни души, никаких животных, ничего. Словно на кладбище приехал. Подходит к дому, стучит. Открывает ему эта девица. Вперилась в него глазами своими чëрными, смотрит, а он в ответ — и пропал графчик. Вот, говорят одни, нет любви с первого взгляда, а иные — что часто бывает, что судьба какая-то есть, и то, что тебе предназначено, то неприменно и встретишь.       — Это называется Божья воля.       — Кому Божья воля, в кому — веление звёзд.       Аббат нахмурился.       — Опять эти твои речи, где нахватался только! Сколько мы с тобою уже обсуждали учёных из столицы, пусть в их изысканиях и есть здравое зерно, не спорю, но отрицать существование Бога…       Шут замахал руками.       — Вашвашество, всё, всё, спорить с вами о Боге не хочу, это мы ещё вечером у камина наспоримся! Интересно вам, что там дальше с графчиком-то сталось?       Он взял одну розу из корзины, повертел её в руках.       — Давай уже, заканчивай историю свою, — произнёс Аббат, вздохнув.       — Ну так и вот. Остался он у девицы этой в доме, сели они у огня, стали говорить. Смотрит графчик на неё — наглядеться не может. И тут на каминной полке часы начали бить. Ну девица вскочила, побледнела вся и стала гнать его. Поди теперь прочь, говорит, сейчас моя родня придёт, тебе не поздоровится. А он ей — не боюсь я твоей родни. Схватил её в объятия, и крестик его на груди вжался в кожу, девица зашипела, но стерпела, а он глянул — а в окнах уже на него страшные рожи глядят. Понял он тогда, что девица его — дочка вурдалака и сама вурдалачка тоже.       — И чем всё кончилось? — нетерпеливо спросил Аббат. — Она убила его? Он её?       Шут склонил голову вбок.       — Думаете, всё кончилось смертью? А если они остались вместе и были счастливы?       — Не может такого случиться, — уверенно ответил Аббат. — С той, которая от креста отреклась и с тьмой смешалась, у простого человека ничего быть счастливого не может. Или она его тоже превратила в чудище?       — Экий вы! Если от креста отрёкся — так сразу чудище! — Шут всплеснул руками. — А может она его ни в кого и не превратила вовсе, может, они убежали и остались вдвоём, судьба есть судьба! Может, ему не надо было спасать её тёмную душу и от креста не надо было отрекаться, и такое может быть. Вместе, оставаясь самими собой, а?       Аббат поцокал языком.       — Небылицы твои… — он умолк, уходя в себя, задумался. Шут всё ещё вертел розу в руках, потом ойкнул и сунул палец в рот: капризный цветок уколол его шипом.       Аббат перевёл на него взгляд, потом протянул руку.       — Дай сюда. Обработать надо.       — Можете и поцеловать просто, где болит, вашвашество, — Шут кокетливо подвигал бровями, Аббат лишь сжал его ладонь посильнее.       — Глупости не болтай, срамник.       Он сел на колено перед Шутом, взял его ладонь в свою осторожно, достал из поясного мешочка склянку и кусочек чистой тряпицы. Шут глядел, как тот мажет и обрабатывает его палец, завязывает тряпицу аккуратным узелком. Потянулся к нему да и поцеловал.       За кустами роз их никто не видел. Губы Аббата не двигались, но он не спешил ругаться и убегать, и потому Шут целовал его немного дольше, а потом сам отпрянул.       — Ты, что…       Шут замотал головой. Быстро оборвал с розы все шипы, раня пальцы ещё больше, и ловко вставил цветок Аббату за ухо.       — Вам идёт, вашвашество, — произнёс он, мягко улыбаясь. — Пожалейте цветок, не выкидывайте.       Аббат резко встал. Схватился за розу, вынул её и сжал в руке.       — Что теперь? Прогоните? Ругаться будете?       Аббат потëр красную щëку. Потом прикрыл глаза ладонью.       — Неси цветы внутрь. Потом ко мне приходи. Руки все в царапинах, а у меня отвар кончился. Нельзя тебе так бегать, перевяжу.       Когда Шут пришёл к Аббату в келью, тот ещё долго ворчал на него, бинтуя пальцы.       Слегка помятая роза стояла у него на столе в маленькой вазочке.