weakness

      После смерти матери, в маленьком Дине воспитывали всю жизнь чувство, что у него только две главные задачи в этом бренном и странном мире — выполнять приказы отца и оберегать Сэмми. И с тем, и с другим он справлялся великолепно, приказы беспрекословно начинали выполняться в те же секунды, в какие они и выдавались, а Сэм всю свою жизнь был бережно любим и охраняем, хоть это и было прикрыто постоянными подколами и брошенным через плечо «придурок».       Сам Сэм понял эту концепцию выражения любви старшего брата только к годам одиннадцати, когда вместо того, чтобы обработать свои раны после ночной охоты с отцом на очередную стрёмную нечисть, Дин, весь в крови и грязи, в своей привычной заботливо-строгой манере гонит его спать дальше, мимолётно и неожиданно скользнув сухими губами по детской щеке. Братский поцелуй отпечатывается на коже и памяти невидимым, но очень приятным следом что у одного, что у второго, и на следующий день всё возвращается в своё привычное русло — их позднее утро начинается с очередных подколов по поводу волос, отец устало вздыхает за кухонной тумбой, но теперь Дин слышит в ещё не сломанном голосе брата тихое и благодарное «я тебя тоже». Тепло в груди разливается жидким огнём, течёт по рукам через вены и отдаёт в губы, непроизвольно заставляя еле заметно и смущённо улыбнуться, и с этого самого момента в их взаимоотношениях царит молчаливая игра в ещё бо́льшую заботу сквозь поток несказанных слов и огонёк любви в глазах.       Дин спустя годы понимает, что растить в себе эту слабость нельзя никаким образом. У него на жизнь уже есть дальнейшие и очень серьёзные планы, которые не подразумевают, что их он будет выполнять разнеженным от мягких прикосновений и тихого шёпота младшего брата. Но Сэм растёт, а вместе с ним растёт и слабость Дина к нему. В какой-то абсолютно случайный момент своей жизни, старший Винчестер шлёт всех и всё куда подальше и позволяет тринадцатилетнему Сэму обнять его на старом мотельном диване поперёк талии, прижаться ближе, чем было дозволено, положить голову на крепкое плечо и...       Мир не переворачивается, вселенная не схлопывается, соловьи в лесу не мрут и тяжеленные небеса не падают на землю с оглушительным грохотом, а Дин всё также терпеть не может телячьи нежности в отношении кого-либо, только если это не брат. Сэму он позволяет делать с собой всё, что угодно, ему можно всё и даже больше, и тот этим неосознанно пользуется, смотря на старшего так, как никто не смотрит, трогая так, как никто не трогает, любя так, как никто не любит.       Нерешительные поглаживания по разбитым, как всегда, костяшкам, запутанные, словно клубок змей, ноги под столом, быстрое касание носом небритого подбородка и осторожные объятия, чтобы, в первую очередь, успокоить — это всё медленно сводило с ума чертовски долгое время, приказывая откинуть свои ненужные и неуместные здесь принципы и отдаться этому чувству с головой, забыть о том, что это вообще-то младший братик, ребёнок, росший на глазах и просто его Сэмми.       Дин видел эту еле заметную искру в глазах у Сэма, когда тот смотрел на него так, словно брат это святой дух, не иначе — видел и каждый раз отвечал на неё своей усталой улыбкой одними только глазами и сведёнными вместе бровями, параллельно порываясь сказать перестать возносить его на Олимп, потому что «Сэмми, ну ты серьёзно? Я всего лишь помог тебе убить эту тварь». Но то, какое в глазах у младшего Винчестера немое восхищение и преданность, достойные только если огромного доброго лабрадора, вторило, что пора уже признаться себе хотя бы в одной вещи.       Сэм — слабое место Дина Винчестера. Единственное и самостоятельно созданное обществом вокруг. Им самим.       И Дину исполняется девятнадцать лет, когда он осознаёт, что слабость питается не только его постоянным страхом за брата, который даже вполне разумно пошёл против их семейного дела за своими мечтами, но и ещё желанием коснуться как-то иначе, чем просто погладить по слишком длинным волосам, закинуть затекшие ноги на чужие колени и позволить посидеть на своих крепких бёдрах во время обработки ран, почти истерично стирая как можно скорее кровь с родных и шершавых щёк.       От этого «иначе» в животе что-то сначала крутит, словно через мясорубку пропускает внутренности, потом появляется чувство тяжести и в итоге это всё отдаёт ударом в грудную клетку, так или иначе заставляя давиться кислородом с огромным переизбытком пылинок атмосферы вокруг их семьи. Тянет блевать, а в горле неожиданно весь этот поток из слов, мыслей и непрошеных фантазий застревает рыбной костью прямо поперёк — Дину в панике начинает казаться, что молитва не такое уж и бесполезное занятие.       Сэм смотрит обеспокоенно, но ничего не говорит вслух. На следующий день он прижимается грудью к неидеально ровной спине брата, сжимает в кулаке динову футболку где-то на торсе и своей щекой случайно задевает участок голой кожи на шее, отчего мурашки бегут по всему телу с каким-то странным холодком. Этот жест кажется таким детским и невинным, что у Дина непроизвольно расцветает нежность в сердце, будто лепестки самых бледных на свете цветов, и заставляет почувствовать себя старым плюшевым зайцем, которого брат постоянно в детстве таскал с собой в кровать. — Ты в порядке? — прямо спрашивает Сэм, поворачивая голову так, чтобы упираться взглядом в щёку Дина. Тот открывает рот в удивлении, но ни единого слова не произносит. Как рыбка. — Только не пытайся мне врать. — С чего ты решил, что я начну тебе с ходу врать? — Дину даже обидно на мгновение, но потом он понимает, что да, действительно соврал бы. Сэму не нужно знать то, в чём Дин ещё сам толком не разобрался. — С того, что ты делаешь это постоянно. — Но тебе то я не вру! — Если это не касается твоего состояния, — настаивает Сэм, отстраняясь и разворачивая лицом к себе. И только сейчас Дин понимает, как его братишка вырос — перед ним не тот Сэмми, которого он укладывал спать рядом с собой, когда за окном шумел сильный ветер, которому он отдавал последнюю еду, часто при этом оставаясь голодным, вопросы которого никогда не раздражали. Сейчас здесь Сэм, что огрызается на любое сказанное ему слово, что отказывается есть за одним столом с семьёй, если отец дома, и прямо говорящий, что он в этом всём бизнесе участвовать не собирается. Но...       Эта преданность из его глаз никуда не исчезает. Она была в маленьком Сэмми, который сжимал одеяло, прячась от чудовищ под кроватью, и в подростке Сэме, который утром молча наливал брату кофе из дешёвых пакетиков. А глаза говорят лучше слов — Дин знает это не по наслышке, постоянно отмечая в своей работе такие, казалось бы, незначительные мелочи, как эмоция, птицей промелькнувшая на лице. В большинстве случаев она играет куда важную роль, чем те же записи. — Ну так что? Ты в порядке? — в его голосе слышится сильная обеспокоенность. Дин встречается взглядом с братом и то, с какой осторожностью и лаской Сэм на него смотрит, делает какой-то невероятный эффект эйфории во всем теле, потому что перед ответом приходится прочистить горло. Общая картина ситуации в голове мрачнеет ещё больше, а чувство в груди утяжеляется до критического значения проломить её ко всем чертям. — Да, Сэмми, я в порядке, а к чему это? — Я не Сэ... — почти неосознанно шипит. Видно, что младший отдёргивает себя в последний момент, вспомнив, кто перед ним стоит. Между братьями повисает неуютная тишина ровно в несколько секунд, что можно резать ножом, которую разрывает Дин своим неловким выдохом в пол. — Мне не называть тебя так? — озадаченно склоняет голову он. — Мне не сложно, если тебе не... — Нет, Дин, стой, — Сэм хватает брата за плечо, виновато сжимая губы в тонкую полоску. Его чёлка падает на глаза, почти полностью закрывая смущённый взгляд. Пространство между ними можно раскрасить красками, яркими пятнами мелкой дрожи, которая идёт от сэмовой ладони электрическим током в плечо Дина, делая это прикосновение таким тёплым и родным. — Прости. Я просто... Переживаю за тебя. — Дин готов поклясться, что в этот момент у него в груди что-то рухнуло вниз окончательно и бесповоротно, и он больше чем уверен, что его лицо сейчас отражает всё замешательство и еле видимый страх от ситуации. Происходит что-то не то, что-то, что не должно происходить в принципе по отношению к младшему брату. — Называй меня так. Мне оно нравится.       Дин с опозданием замечает, как на губах появляется глупая улыбка, словно ему лет десять и отец вернулся с охоты чуть раньше заданного срока. Сэм чуть качает головой в сторону, убирая чёлку, и взгляды братьев вновь встречаются. — Я в порядке. А вот ты ведёшь себя как девчонка, Сэмми.       Выражение лица брата меняется за считанную секунду с виновато-смущённого на недовольное и ладонь теперь за плечо не держит, а с размаху бьёт. Несильно, но достаточно, чтобы прыснуть в кулак, скрывая за этим свою растерянность. — Придурок. — От девчонки слышу.       Дин не чувствует неприятный укол совести под рёбрами, когда он врёт. Он свято верит, что именно его ложь спасёт их такую хрупкую связь с Сэмом, который для него всегда и при любых обстоятельствах будет именно Сэмми. «Ложь во спасение» — шепчет он себе перед сном, перебивая этим то болезненное чувство, которое нескончаемо гложет, словно предупреждая, что ещё немного и оно съест Дина с концами. Завязка не очень. Из ниоткуда появившаяся эта неправильная влюблённость явно лишняя, временное помутнение рассудка, как старший считает, которое не играет на пользу в их отношениях. Он не может любить Сэмми... Так. Настолько сильно, что это выливается в уже всячески извращённое понятие слова «любовь». У всего этого должен быть какой-то предел.       Но Дин не тот человек, который так просто от чего-то отказывается, не имея при этом ни единого аргумента из «за» и «против». Точнее, из «против» у него аргументов уйма, даже ещё больше, тот же факт, что вся ситуация аморальна по своей природе, но когда дело доходит до «за» — парень садится в дряхлое кресло возле окна и долго шарит глазами сначала по грязному стеклу, потом по своим чуть загорелым рукам. Действительно ничего нет, но почему-то отказываться от возможности, что в какой-то процентной вероятности, что в какой-то вселенной и параллельном мире Сэм испытывает то же самое, что и его старший брат, Дин не хочет. Тоже хочет касаться не так, тоже хочет стать ближе в ещё большем смысле, тоже хочет поцеловать его губы хотя бы просто исходя из интереса... «Чёрт» — думает Дин, представляя уже всё то, что может скрываться под этим «за» и мысли в голову лезут по стенам, потолку, через маленькие щёлки. Если бы была возможность, то он предпочёл вообще ни о чём не думать. Сама идея того, что его невинная, изначально детская любовь переросла во что-то слишком серьёзное в сторону Сэма не может не пугать. Но она тянет, тянет не к низу, а к брату, тянет как за поводок, за верёвку, без возможности на сопротивление.       Это кажется каким-то всё одним большим кошмаром, откуда выхода нет и назад, по почти сгоревшим доскам, уже не отступить.       Но решение находится уже спустя год странных взглядов, неловких прикосновений и постоянно обеспокоенного лица Сэма в сторону брата, когда старший Винчестер совсем устаёт бороться. Оно тяжёлое, сложное и противоречит всем известным законам морали, но измученный собой же Дин понимает, что другого выхода у него просто напросто нет.       И он впервые в своей жизни выбирает не семью, а себя, свои чувства и то, что, по его мнению, сможет решить проблему.       Дин принимает свои неправильные чувства. Скорее даже не так — он с ними просто мирится и пропускает их все через себя, начинает жить вместе с ними в одном теле и ему неожиданно резко становится в разы лучше. С плеч будто убирают тяжеленные камни, которые тащили на дно с особой силой и позволяют наконец-то выпрямить спину спустя бесконечное время ожидания и страданий. Необычная и забытая лёгкость наполняет лёгкие кислородом, разрешает выдохнуть так, чтобы пошла отдышка. И Дину не стыдно за это, Дин считает, что он поступает правильно, потому что на самом деле, как он понимает потом, это было ожидаемо. Ожидаемо, что его Сэмми вырастет. Ожидаемо, что его Сэмми будет видеть в старшем брате своего главного союзника и опору. Ожидаемо, что его Сэмми будет любить Дина точно также сильно, хоть и в другом смысле.       И ожидаемо, что сердце у Дина не выдержит называть брата только братом.       Дин искренне улыбается от отпустившего камня спустя долгое время — немного скованно и будто бы неумело, но Сэму этого достаточно, чтобы бросить свой наконец-то спокойный взгляд на брата и обнять его так, словно он знает всё. И все диновы ночные терзания, и вылазки в неизвестный ему город, чтобы развеяться, и то, что на самом деле происходит в голове у брата. Но он не знает. Дин не позволит об этом узнать.       Сэм Винчестер уже официально становится главной слабостью Дина, которую не прописывают дополнительным пунктом в досье. Эта истина понятна всем без исключения — она не становится зашифрованной в каких-то старых и никому не известных книгах, её никому не рассказывают и сам Сэм, кажется, об этом даже не подозревает.       Дин смирился. Принял чувства. Пронёс и держал в мозолистой ладони, словно журавлика из белой бумаги, и он был уверен, что никто не нарушит эту тихую грань смиренного обожания и ноющей любви, что скребёт ногтями плоть изнутри.       А потом случился Стэнфорд.       Сэм, совершенно безэмоционально хлопнув дверью на прощание, сам того не зная, разорвал Дину сердце и этого хрупкого журавлика в клочья. Это его, сэмова жизнь, и выпустить младшего брата в другой мир, без постоянной крови и ночных вылазок на кого угодно, кроме безобидных животных, было вопросом времени. Дин ждал этого дня со странным смятением, но не знал, что он наступит так скоро и... Нет, парень был не готов. Его настолько сильно захлестнула волна непрошеных чувств, что он совершенно забыл, что всё это присутствие не навсегда, как тот и обещал. Сэм хочет другого будущего для себя — брат был временным явлением в его жизни, той жизни, которую он не выбирал. И то, что выбрал Сэм было нормальным. Здоровым. Дин невесело усмехается сквозь ком в горле, понимая, что брат выбрал быть не только счастливым в своём новом, светлом будущем, но ещё и не забирать с собой старое, потому что перед этим напоследок бросает в отца что-то на похожее «не смейте меня трогать». Дин не будет, хоть и очень хочет. Неожиданно выросшая между ними невидимая каменная стена крепнет с каждой секундой этого осознания.       Дин абсолютно точно может понять и принять выбор брата без слёз хотя бы первые два дня, даже если сам Сэм его выбор быть охотником не принимает. На третий день, старший собирает свою душу по осколкам, по маленьким кусочкам голыми руками, постоянно и случайно втыкая в свои ладони ещё больше маленьких стёклышек. Ему больно, но он старательно пытается это скрыть — перед отцом нельзя показывать свои слабости, нельзя, чтобы его видели таким после... Ухода Сэма. Дина воспитывали совершенно по-другому и нормальным он уже никогда не станет, даже если очень сильно постарается.       Джон смотрит на старшего сына задумчивым и долгим взглядом, а тот расправляет плечи и на лицо надевает маску, под которой не видно эмоций. Дину нужно время. Очень много времени. Отсутствие младшего брата в жизни сильно режет не только глаза, что раньше каждый день цеплялись взглядом за каштановую макушку где-нибудь в номере или на заднем сидении машины, но и руки, которые хотели касаться. Ненавязчиво, аккуратно, но без всяких скрытых смыслов, которые носил под сердцем Дин. В какой-то момент он понимает, что это уже до болезненного любимая и неправильная привычка, от которой приходится отказываться со скрипом на душе.       Охота помогает забыться. Помогает не думать о том, что сейчас делает брат и что с ним происходит. Дину действительно в кайф бегать вслед за отцом, куда бы он не позвал, действительно нравится закапывать в лесу трупы одержимых и ночевать во всяких сомнительных мотелях, кочуя из штата в штат, из одного города в другой. Весь его секрет заключается в том, что он просто не знает другой жизни. Не знает каково это — иметь друзей без пистолета в рукаве, учиться чему-то помимо изучения кого и чем убивать и жить на постоянной основе в одном месте. Это всё такое инородное, что даже если Дин захочет всего этого однажды, он никогда не сможет к этому прийти.       Сэм почему-то решил, что сможет, но у него изначально больше шансов отказаться от части этого образа жизни. Дин в который раз себе повторяет, что он его не осуждает, но от этого лучше не становится.       На охоте нужна холодная голова. Чувства у Дина глушатся всеми возможными и невозможными видами алкоголя и, если совсем накроет, быстрой дрочкой в душевой кабине, пока Джон спит после очередного дела. Заводить романы пока что нет ни настроения, ни времени, однако это не мешает подмигивать какой-нибудь красивой баристе или непоколебимой барменше, ни на что при этом не надеясь. В небольшой степени, это даже отвлекает от главного переживания. Другие же старые привычки теряются в рутине, но никуда не исчезают.       Дин живёт так год, два. Сэм за это время ни разу не звонит и не пишет, и старший, несмотря на свою внутреннюю обиду, всё равно таскает с собой их общую детскую фотографию, периодически посматривая на неё жалобным взглядом. Проявляет слабость перед напечатанными пикселями. Сэм с фото на это никаким образом не отвечает, кажется, только ехидно усмехается с того, какой его брат полный придурок. А Дин всё помнит, хоть уже больше не дёргает ногой под столом по привычке в поисках братской, хоть больше и не вспоминает Сэма каждый день и не обнимает дверной косяк, представляя вместо него младшего, но помнит. Помнит и даже почти отказывается от своих чувств, думая, что они прошли.       Но стоит только Джону сказать с чуть озлобленной интонацией, что его младший сын выбрал другой путь и надо бы по-хорошему Сэма забыть, как Дину будто влепляют оглушающе сильную пощёчину и его слова для отца не кажутся такими уж тщательно подобранными. Дин уважает его, очень сильно уважает, и также сильно любит, но Сэм для него — больная тема, частица души и тот, к которому чувства стоили слишком дорого, чтобы их просто так вычеркнуть из своей жизни. Даже если учесть, что брат из жизни Дина исчез насовсем. И возможно навсегда.       По всему охотничьему миру ходят слухи, что Дина Винчестера невозможно убить током, невозможно сжечь, невозможно утопить, невозможно пристрелить или закопать заживо в двух метрах под землёй. Старший сын Джона показывает невероятные способности и успехи, он не убиваем, всегда выходит сухим из воды и нет у него слабых мест, в которые можно ударить, тем самым выбив почву из-под ног.       Кроме брата.

***

      Дину уже двадцать шесть, он профессиональный охотник и уже не перебирает имя брата с болью на языке, но тело периодически ноет фантомными синяками от отсутствия Сэма рядом. Жить с постоянной разбитостью внутри становится не так уж сложно и все чувства так или иначе притупляются по истечению времени. Он даже почти смирился с тем, что никогда больше не увидит Сэма.       Однако отец пропадает одним холодным вечером и ровно через месяц испуганному Дину в голову ударяет, почти проламывает череп, давняя мысль, которая пускает по крови адреналин похлеще всяких призраков и демонов.       «Надо вернуть Сэма».       На этом чистом адреналине он и доезжает до Калифорнии за считанные часы. А чем Дин думает, когда решает, что пробраться в дом младшего брата через окно ночью это отличная идея, никто не знает. Он и сам не знает к чему этот неожиданный фокус с появлением, однако работает безотказно — первое, что охотник чувствует после нескольких шагов — это чужие сильные руки на шее и болезненное соприкосновение головы с ужасно скрипучим полом.       Совладать со злым братом получается не сразу — Дин пропускает пару его ударов в грудь, прежде чем хрипло выдыхает в ночную темноту комнаты: — Полегче, тигр.       Он почти физически чувствует, как Сэм через секунду удивлённо вскидывает брови и ослабевает хватку, не веря в происходящее. В комнате спадает враждебная обстановка словно по щелчку, но на её месте появляется другая и не самая приятная — отстранённая. Последний раз Дин чувствовал такое четыре года назад. — Дин?! — названный усмехается, но на самом деле ему вообще сейчас не весело. На лице Сэма столько эмоций, что эту мешанину даже при свете невозможно собрать в единое целое, а в темноте и тем более становится нереальным. Он встаёт с поваленного брата, запоздало помогает подняться ему с пола и трёт переносицу, еле заметно, но напряжённо вздыхая. — Что ты здесь забыл?       Дин сквозь лёгкую дрожь в ногах от тёплого прикосновения чужих пальцев чувствует, как внутри тела что-то стреляет цветным фейерверком, отдавая в руки электрический разряд. Перед ним сейчас находится Сэм — тот самый любимый брат, которого он не видел кучу лет, с которым они даже не обнялись на прощание, которого он теперь, кажется, даже не знает. В груди колет то ли от ударов брата, то ли от резко проснувшегося страха. Вот оно. Давно измученная мысль, что Дин сейчас, вероятнее всего, действительно ничего о новом Сэме не знает. Не знает, что у него происходит в жизни, что он делает по выходным и вспоминает ли о Дине хотя бы иногда. Абсолютно ничего.       Но ноги всё равно подкашиваются от такой забытой близости, из-за которой Дин жил воспоминаниями и по которой до безумия сильно скучал. Как хорошо, что во тьме этого не видно. — Тебя искал. — и это правда. Дин искал его долго, но не так, как Сэм сейчас подумает. Он искал брата в своей голове — вылавливал отрывки детских воспоминаний, связанных с ним, метался из стороны в сторону, чтобы понять, что сейчас чувствует по отношению к Сэму спустя столько времени. И вот сейчас Дин, не понимая какую эмоцию показать перед младшим в темноте, нервно улыбается, в пустоту демонстрируя всю свою забытую слабость от этих зелёных глаз, словно это поможет. Сейчас этого всё равно никто не видит. — Боже, Дин... — в голосе звучат какие-то нотки гнева, но чувствуется, что у брата внутри всё предательски дрожит, поэтому фраза на полувыдохе звучит больше уставше, чем злобно. Старший мимолётно усмехается. — Зачем?.. — Мне нужна твоя помощь.       Помещение озаряет противный жёлтый свет, который режет глаза и убирает с Дина спасительное покрывало, что помогало скрыть дрогнувшее сердце. Это преображает его за секунду — теперь на лице красуется самодовольная улыбка и глаза излучают привычный хищно-острый блеск, свойственный образу плохого парня. Дин становится охотником Дином Винчестером. — Сэм, кто это? — в дверном проёме стоит девушка, переводя свой вопросительный взгляд от одного парня к другому. Дин по привычке заинтересовано оборачивается на приятный голосок, уже через секунду мимолётно-равнодушно скользит глазами по её фигуре в коротких шортах и майке, поставив галочку в голове спросить кем она приходится брату. Однако уже через мгновение он отмечает в произнесённом имени проблеск обеспокоенности и женской нежности, после чего все вопросы резко отпадают. — Приятно познакомиться. Дин Винчестер, — улыбается парень, довольно приподнимая уголок губ и резко возвращая свой наигранный интерес к блондинке. На Сэма он не смотрит принципиально, будто бы специально не замечая, как тот поворачивает голову в сторону брата. Даже не видя можно сказать, с каким усердием он буравит глазами профиль Дина. — Мой старший брат, — уточняет Сэм, будто это не стало понятно после того, как Дин открыл рот. — Дин, это Джессика, она... — Твоя подружка. — смешок. — Сэм, не держи меня за идиота, не ребёнок же. Только одного не понимаю, что ты нашла в моём брате? — обращается он к Джессике. За идеальной улыбкой прячется капля чего-то едкого, нахального, не совсем приятного.       Джессика под его оценивающим взглядом сжимается в плечах и тушуется, чувствуя, как от слов старшего Винчестера на зубах оседает приторность, словно сахар заставили грызть. Дин наоборот — расправляет плечи, встряхивает головой и убирает руки в карманы отцовской кожанки. Уверенности перед незнакомыми людьми ему не занимать, кого хочет придавит ею и даже фирменную ухмылку с лица не уберёт. — Дин, — недовольно окликает его Сэм. Старший отводит взгляд от Джессики, но на брата смотреть всё ещё не спешит — хочет набраться сил, чтобы не сдать себя с потрохами при первой же встрече спустя четыре года молчания. Дин не уверен, что у него это получится, даже учитывая, сколько раз он эту встречу репетировал у себя в голове за прошедшие годы. Сэм остался его личной слабостью. Глаза говорят лучше слов, Дин это знал, знает и будет знать, а его глаза не были каким-то исключением. — Зачем?       Голос у Сэма напряжённый донельзя, уставший и если Дина не подводит его отличная интуиция, то брату ещё и страшно. Невероятное комбо, самое то для того, кто провёл всё своё детство бок о бок с кочующей семьёй в поисках демона, по дороге заодно истребляя ещё гору всякой дряни. «Теряет хватку» — думает старший, закрывая глаза и протяжно вздыхая, чтобы наконец-то лицезреть брата во всей его красе. — Я же сказал, мне нужна твоя помощь. Не слышишь с первого раза? — говорит Дин в пол, после чего поворачивает и поднимает голову в сторону Сэма, уже представляя насколько примерно брат изменился за такое количество времени. Его взгляд в моменте становится загадочно-насмешливым, чтобы показать младшему то, в кого он превратился за период, когда они были разлучены.       В серьёзном лице Сэма палитра эмоций быстро стабилизируется в одной — удивление. Глаза младшего брата становятся шире, а у Дина с губ не специально и резко сходит уверенная улыбка. Дыхание моментально перехватывает от увиденного и старший понимает только одно — он проиграл, даже ещё не начав свою игру. Сэм... Он всё такой же красивый, всё ещё с такой же длиной волос, но эта взрослость слегка подправляет черты лица, делая их острее и чуть более резкими, чем старший запомнил. Брат почти не изменился со своего восемнадцатилетия внешне и это даже в какой-то момент успокаивает. Но ненадолго.       «Тебе же двадцать два сейчас» — с некоторым ужасом вспоминает Дин, молниеносно заглядывая в чужие глаза. В груди болезненно щёлкает, но внимательно всматриваясь в зелёную радужку возле зрачка, тёплое чувство не перестаёт растекаться огромной лужей по всему телу, и оно греет, греет так, что можно потрогать руками воздух и ладони останутся красными. Дин боялся больше никогда этого не ощутить и не увидеть. Не ощутить этого тепла, не увидеть этой красоты перед собой. Не встретить Сэмми. А Сэм, такой любимый и родной до боли, ответно всматривается в очертания лица своего брата, осторожно обводя их невидимым карандашом и Дин нутром чувствует, как брат тоже непроизвольно им любуется, будто бы пытаясь это спрятать за миллионами разных причин и сказать «ты меня не знаешь». Страх перед данным фактом усиливается, но Дин понимает своё преимущество, которое ложится в руку чем-то приятным и удобным.       Сэм ведь его тоже сейчас не знает. А значит достаточно только моргнуть и снова спрятать рвущуюся наружу притупленную любовь, оставив напоследок только быструю нежную улыбку для него, как младший тут же смущённо и растерянно сводит брови. Старые привычки, однако, сложно изменить.       И только сейчас Дин замечает, насколько же Сэм непозволительно близко к нему стоит. Брат почти задевает его своим широким плечом, имея возможность дотронуться до стоячего воротника куртки, который Дин не имел никогда привычки поправлять. Близость пугала и не позволяла кидать взгляды куда-то ещё кроме глаз напротив.       Сэм шумно сглатывает и к его щекам приливает заметный жар, делая их пунцовыми. Дин дежурно ему улыбается. — Может мы выйдем? Есть семейный разговор, — говорит старший, вытаскивая руки из неглубоких карманов и складывая их на груди. Непривычный для него жест, но иногда такой необходимый, чтобы убедить брата что-то сделать.       Сэм хмурится. Идея ему не нравится, и лицо Дина моментально мрачнеет. — Нет, — тепло от брата рядом исчезает и уже через пару секунд Сэм стоит возле Джессики, слишком показушно приобнимая её за талию. Девушка не понимающе поворачивает голову в сторону своего парня, осторожно прижимается к нему боком и с искрой лёгкого недоверия и интереса устремляет взгляд на Дина в центре комнаты. Тот смотрит сначала на Сэма, всем своим видом спрашивая не шутит ли он, потом насмешливо на руку брата на талии Джессики и закатывает глаза, одаривая всех своей лучезарной улыбкой и вступая в правила чужой игры. — Говори в её присутствии. — Ладно. Как скажешь, Сэмми, — Сэм еле заметно вздрагивает от своего старого прозвища. Видимо, встреча ему до сих пор не особо нравится. — Отец пропал и до сих пор не вернулся. — Наверно ушёл в очередной загул. Рано или поздно он вернётся. — Ты кажется не понял, — Дин усмехается. — Отец ушёл на охоту месяц назад. И не вернулся. Понимаешь?       Сэм шумно выдыхает и по его лицу видно, что он хочет что-то сказать, однако слова Дину кажутся тут крайне лишними. В присутствии посторонних, конечно.       У брата, видимо, то же самое мнение. — Джессика, — совершенно не похожим на собственный и каменным голосом, прерывает дальнейшие вопросы брата Сэм, не отрывая от него пронзительного взгляда. Удивительно быстро он передумал разговаривать в присутствии своей подружки. — Мы выйдем с Дином… Действительно надо поговорить.       Дин победно улыбается, вскидывая брови. Сэма оказывается заинтересовать ещё проще, чем он изначально думал. — Так что случилось с отцом? — спрашивает брат, когда они с Дином оказываются на улице. Старший с удовольствием вдыхает свежий воздух всеми лёгкими, чувствуя под пальцами прохладный металл перил. От Сэма исходит осторожность и лёгкое раздражение. — А как же поприветствовать своего любимого старшего брата? — наигранно и слишком громко удивляется Дин, рано позволяя своей давней обиде наконец-то выйти наружу, хоть и скрытно. Её слышно сквозь слова, сквозь пустое пространство между буквами, она сквозит во взгляде старшего брата. Её слишком много. Но сейчас эти излишки будто бы даже ни к чему, их задача — дать намёк Сэму на то, насколько сильно обижен старший Винчестер. А обижен он в достаточной степени. Дин разворачивается лицом к Сэму, наблюдая за тем, как тот недовольно закатывает глаза. Что-то дурное в характере брата с подросткового возраста всё-таки осталось, но сейчас, даже несмотря на то, что в Дине больше говорит эта самая обида, он не раздражается. В глубине души он слишком рад видеть Сэма, чтобы действительно высказать сейчас абсолютно всё, что лежало на душе многие годы. По крайней мере, в первые десять минут разговора. — Совсем не соскучился? Или ты считаешь, что дать пару раз в грудь достаточно, чтобы поздороваться? — Слушай, ты прекрасно знаешь почему я сбежал, — раздражённо цедит Сэм и как-то совершенно неуместно тыкает в диново плечо пальцем. В его полузлобном взгляде Дина смущает какая-то маленькая и еле заметная деталь, но что это вообще — не совсем понятно. Надо будет понаблюдать. — И ты совсем сдурел? Какой придурок залезает ночью в окно к другим людям? — Тот, которого оставили одного, выбрав это! — Дин обводит ладонью стену дома. Злость колышет разум, не давая время на подумать. Конечно старший не хотел начинать этот разговор так. Но и Сэм далеко не подарок. Он скорее заноза в заднице, от которой даже избавляться не хочется. — Ты остался с отцом! — А сейчас он пропал!       Сэм замолкает. Он как никто другой должен знать, что на отцовское присутствие никогда нельзя надеяться на все сто процентов. Дин заменял ему в детстве всех и сразу — мать, отца, брата, лучшего друга, учителей. И сейчас, когда они оба злые, словно цепные псы, были готовы вцепиться в друг друга, Сэм первый делает шаг назад, выдыхая себе под ноги. Его чёлка спадает на лоб каскадом, словно закрывая парня от считывания эмоций. Дин зеркалит братский жест, стискивая зубы.       Нужно держаться. Нужно держаться молодцом. — Куда пропал-то? — более мирно спрашивает младший, подходя к машине брата. Он невольно улыбается, увидев перед собой Импалу, и складывает руки на груди, щурит брови. Дин наблюдает за изменениями в голосе Сэма, не в состоянии сдержать своё сердце, которое начинает бешено стучать от осознания, что вот он, Сэм Винчестер. Родная кровь и любимый братишка. И почему-то сейчас хочется ему простить всё, что только возможно, просто взглянув ещё раз на то, как на губах брата расцветает эта улыбка.       На самом деле, он уже давно простил. — Не знаю, но изначально он ехал в Иерихон, — признаётся старший Винчестер, облокачиваясь спиной на дверцу машины, и вновь убирает руки в карманы кожаной куртки. По его лицу задумчиво скользит пара быстрых и ничего не значащих мыслей. — До него не дозвониться, отвечает автоответчик. Уехал и пропал. — Ну он уже пропадал до этого. Много раз. Мы практически всё детство были наедине с друг другом. — Да, но... — Дин достаёт из Импалы дневник в кожаном переплете, неловко переворачивая его в ладони. — Отец обычно забирал его с собой.       Сэм шумно вдыхает ночной воздух и обеспокоено осматривает отцовский дневник в руках брата. Это похоже на нелепый розыгрыш — Дин так и видит, что Сэм надеется услышать, что его просто разыгрывают на запоздалое первое апреля. Но Дин не шутит. Ему в принципе не до шуток сейчас, когда перед ним стоит его сбежавший брат, в которого он по уши влюблён совсем не братской любовью. Которого он любит и оберегает больше всего на свете. И вот так руку протянуть — можно дотронуться до живого человека, что раньше помогал подшивать одежду на кухне с тусклым светом и копировал жесты старшего брата, чтобы казаться в глазах Дина круче. Дин всё помнит и прокручивает это в своей голове снова и снова, воссоздавая этот образ, которого он держал в воспоминаниях, рядом с собой.       Лишь бы сейчас не ушёл. Дин себе не простит, если его маленький брат сбежит ещё раз. — Сэм, тут и так всё понятно. Отец оставил его не просто так. Он дал нам задание, и мы должны следовать приказу. — Мне никто не давал приказов. — замечает Сэм, облизнув губы.       Дин недовольно сверкает взглядом и криво, натянуто улыбается. — Хорошо, я следую приказу, — Сэм громко фыркает на чужие слова, но вслед за братом облокачивается на машину, случайно касаясь его плечом. — Но мне нужна твоя помощь. Семейное дело как никак. Съездим, выполним задание, потом найдём отца... — Дин, я не могу, — младший устало вздыхает, заправляя прядки за ухо. В его голосе больше не чувствуется хоть какое-то недовольство или раздражительность. Скорее необходимое в их случае оправдание, которое выходит непроизвольно между строк как пар изо рта в морозы. — У меня в понедельник собеседование. Мне нужно быть тут. — По работе? — Дин. — Хорошо, ладно. Я привезу тебя к понедельнику, — старший хватается за последнюю ниточку, связывающую его с Сэмом. Он даже не хочет шутить по поводу собеседования и нормальной жизни с домом, детьми, собакой и яблоней на заднем дворе. Младший играет жевалками, делая вид, что слушает брата в пол уха и он уже всё решил. Такая наигранность, видно же, что ломается. — Всего лишь на выходные, Сэм. Поможешь и будешь свободен, обещаю. — Дин даже не знает, врёт он или нет. Сэма отпускать не хочется вообще, но и держать его рядом с собой насильно старший не собирается. Это не проблемы Сэма, это не его вина тем более, что Дин всё ещё, оказывается, привязан к брату всем своим сознанием и душой. Дилемма внутри ножом вырезает на теле красные чёрточки, оставляя тонкие шрамы. — Я не могу, Дин, у меня были со... — Ты нужен мне.       Сэм удивлённо поднимает голову и поворачивается к чужому пронизывающему взгляду. Слова Дина были случайными — всё-таки прямо говорить о своих чувствах он никогда не умел, да и не любил так делать, но ничего другого вроде как не остаётся. Это не ложь, даже не самая обычная правда, которую рассказывают нехотя — сейчас это равносильно честному признанию в кристально чистой и искренней любви. Сэм ему действительно нужен как свежий взгляд на любую ситуацию, как помощь, как напарник, как младший брат, как... Сэмми.       И это самый весомый аргумент, который медленно убирает все «не» из головы, если Дин правильно прочитал реакцию Сэма. — Ты нужен мне, — повторяет Дин, встав напротив брата. Голос предательски вздрагивает на втором слове. Образ плохого парня рушится по кирпичикам, обнажая того, кого Дин старательно запихивал в шкаф и прятал, словно костюм. Влюблённая школьница внутри него от смущения уже давно закрыла глаза руками. — Только на выходные. И я уеду, если тебе от этого полегчает, — старший замечает, как брат кусает щёку изнутри. В воздухе воедино смешивается отчаяние и последняя надежда, и Дин добивает и себя, и брата всего одним словом. — Пожалуйста.       Сэм в ответ молчит. Дину кажется, что мир вокруг задумался и замолчал вместе с ним — ни одного звука, кроме еле ощутимого ветра, который своей ладонью проводит по спине, оставляя на ней неуловимый взгляду след. В голове мысли превратились в мерзкую кашицу. В какой-то секундный порыв хочется всё бросить и уехать куда-нибудь подальше, забыв обо всём на свете, как о страшном сне. Когда Дин был совсем маленьким мальчиком, он правда думал, что так можно сделать. Он каждый свой день рождения в тайне загадывал одно и то же желание — чтобы всё плохое закончилось. И в этом скрывались свои смыслы для каждого человека, которого Дин запихивал под такое маленькое «всё». Чтобы папа был рядом, чтобы они перестали постоянно переезжать, чтобы у Сэмми было нормальное детство и счастливая жизнь.       Но ни один из пунктов не сбылся. Дин собственными глазами видел, как желание становилось всё больше и больше прозрачным, практически призрачным, и в один момент он уже просто смирился с тем, что ничего обычного, простого человеческого у их семьи никогда не будет. Винчестеры были полностью обречены ещё в Лоуренсе.       И сейчас эта обречённость чувствуется особенно острым ножом между рёбер, когда всегда стойкий и уверенный в себе Дин смотрит на непривычно отстранённого Сэма глазами полными надежды, немым взглядом умоляя сказать хоть что-нибудь. Тот в свою очередь пару раз быстро моргает, облизывает пересохшие губы и упрямо молчит, переваривая только что сказанные слова. В этом море молчания проблемы тонут огромными парусными кораблями и становятся такими жалкими, что притягивать в них Сэма даже стыдно. Позор и только. Дин должен был предугадать такой исход с самого начала, когда посреди дня сорвался в студенческий городок, который объезжал за километры на протяжении последних лет. Вырывать у Сэма новую, спокойную жизнь было чертовски неправильно, даже если Дин безумно сильно скучал. Он понимал это своей мудрёной головой ещё давно и следовал этому убеждению очень долго, пока не понял, что вот, момент воссоединения кажется настал.       Но судя по грустной и томительной тишине между ними, он ошибся. Момента не будет. Или же всё-таки будет, но не сегодня и не сейчас.       Дин через силу сглатывает слезу, щурится, тяжело вздыхает и уже почти разворачивается, чтобы сесть в Импалу и уехать со всем багажом своих неправильных чувств, на ходу прикидывая, сколько ему ехать до Иерихона и как долго придется топить данную встречу в алкоголе с местной красоткой на убогой мотельной кровати, как слышит несмелое и хриплое: — Хорошо. Но только до понедельника.       И всё вновь резко становится важным.       Сэм слабо улыбается уголками губ, убирая руки в передние карманы джинс. Он не смотрит Дину в глаза — отвык или не хочет, но какой-либо враждебности за вторжение в его личную жизнь больше нет совсем. Можно сказать, что первичный лёд растоплен. — Сэмми... — Дай мне десять минут, — говорит брат, неловко сжимаясь в плечах. Ветер мягко гладит его по голове. — И, Дин. — Да?       Младший Винчестер неуверенно поджимает губы, словно не решаясь сказать вслух свою мысль. Он таким выглядит года на четыре. — Я Сэм. Не Сэмми.       Дин замирает, открывая дверцу машины. Он надеялся это не услышать хотя бы сегодня, хотя бы не тут. По спине, между позвонками тонкой серой нитью бежит холодок. Мысли сбиваются в одну огромную, тяжёлую, а потом этот комок взрывается и в голове становится слишком пусто, чтобы спросить почему. Но это даже и спрашивать глупо. Влюблённость разбивает внутренности от ощущения, что вот они, изменения. Получите, распишитесь и ещё вдобавок рот закройте.       Зато если вспомнить, что Сэм — младший брат, который кажется навсегда в глазах будет казаться чуть уязвимей тебя самого, то включить внутри себя старшего брата проще простого и сейчас кажется даже вполне себе уместным. — Хорошо, Сэмми.       Дин шестым чувством ощущает, как Сэм недовольно сверлит взглядом его щёку и что они к этому ещё обязательно однажды вернутся.

***

      Через какие-то жалкие несколько месяцев картина дальнейшей жизни у Винчестеров круто меняется на все сто восемьдесят градусов.       Первые недели две совместного катания по стране Сэм смотрит на Дина так, словно он впервые в жизни его видит — долго и изучающе, не отрывая своего пронизывающего взгляда, если даже посмотрят в ответ. Дин под этим жестом постоянно тушуется, изредка поворачивая голову в сторону, чтобы встретиться с глазами Сэма, которые на самом деле не выражают ничего кроме глубокой печали. После смерти Джессики у младшего брата сорвало тормоза в, какой-то степени, хорошем смысле — про колледж, юриспруденцию, будущую семью и нормальную жизнь он забывает напрочь, словно у него ничего этого никогда не было, и его девушка не стала жертвой демона. Но Дин видит, что на одном только рвении убить тварь и найти отца, Сэм не вывозит. Пожив с братом буквально несколько дней, снова вкушая это необыкновенное чувство присутствия другого родного человека рядом, старший Винчестер не может не сделать для себя вполне хороший и утешающий своё сердце вывод — Сэма он знает как облупленного и время на это никак не влияет.       Потому что на самом деле младший брат не изменился — от его мокрых волос до сих пор пахнет крапивой из-за шампуня, он всё также тихо ворчит в забегаловке на динову «мерзкую» еду и закатывает глаза, таким образом прося сделать музыку в машине потише. Дин знает это всё в нём наизусть, отмечает старые привычки в поведении ещё до того, как Сэм сам за собой заметит. И улыбается точно так же, как и брат на его улыбку — неосознанно, слабо, сжимая губы, а после опускает голову и сглатывает все слова, что рвутся наружу, царапая стенки горла своими острыми когтями. Дин невероятно сильно скучал.       Сэм всё ещё говорит мало, кусая розовые губы в поисках дела в какой-то газетёнке, взятой с заправки. Их отношения с Дином почти не поменялись — скорее они просто заново привыкают к обстоятельствам, которые накрыли их обоих. Сэм заново привыкает к пистолету под подушкой, к посыпанию порогов солью и жизни без своих друзей, а Дин к покупке двух бутылок пива вместо одной, ответственности за своего младшего брата, старым подколам к любому слову и кувыркам далеко нездоровой, но очень ласковой любви в груди, когда брат ненароком касается его. Между ними нет какой-то гнетущей ненависти или отвращения и это не может не радовать.       Зато недосказанностей вагон и маленькая тележка. Дина по ночам это всё-таки душит, заставляет вжаться в слишком мягкую подушку и смаргивать непрошенные и не солёные слёзы в белоснежную наволочку. На утро лицо у него опухшее и уже уставшее. Кофе бодрит только первые два часа.       А Сэм из-за кошмаров по ночам не спит вовсе и выглядит ничуть не лучше старшего брата. Сначала Дин молча наблюдает за ним с соседней кровати и видит, как тот постоянно дёргается, шепчет тихий бессвязный бред в темноту ночи и испуганно вскакивает, длинными пальцами зачёсывая назад не до конца высохшую после душа чёлку. А потом Дин проводит по лицу ладонью, словно скидывая с себя видимую усталость, и всё в таком же молчании приносит брату стакан воды. Сэм благодарно кивает, отпивает совсем чуть-чуть, но в ответ тоже ничего не говорит.       Они играют в своеобразную молчанку по поводу их воссоединения, да и в принципе о состоянии друг друга, и Дин может быть рад бы прекратить это всё, поговорить наконец-то с братом насчёт последних событий их жизни, но сам он не в силах начать это, а Сэму сейчас нужно больше тишины, чем какие-то слова. Больше пространства для размышления. Больше времени. Дин его по-своему понимает, он был на месте Сэма и знает, что сейчас для младшего брата он не более, чем человек, на которого можно смотреть и верить, что вроде бы ещё не всё потеряно. Что ещё что-то осталось и сердце не вырвано из груди обгоревшим куском полностью.       Дин не может больше ничего чувствовать кроме привычной щемящей любви, которая выталкивает все плохие мысли прочь из головы и позволяет закрыть глаза на одну короткую минуту, чтобы вдохнуть уличный воздух полной грудью. Пальцы медленно перебирают края футболки, невзначай касаются друг друга и именно в этот момент хочется напиться до потери сознания, чтобы хоть немного перестать думать о том, что Сэм стоит за его спиной и, опираясь на дверной косяк, ждёт, когда брат зайдёт в номер.       Ровно на пятнадцатый день, когда Дин ночью сидит на краю кровати в полной тишине вместе с бутылкой пива, маленьким глотками отпивая горькое и совсем невкусное пойло и глубоко размышляя о своей странной жизни, он чувствует, как с другой стороны продавливается матрас и его расслабленная спина соприкасается с тёплой широкой грудью. Он испуганно напрягается, молниеносно порываясь встать за пистолетом на тумбочке, но тут в висок мягко бодается братская макушка и Дин облегчённо выдыхает. — Сэм? — Пожалуйста, ничего не говори. — и рука осторожной змеёй обвивает шею, сжимает в слабый кулак футболку на плече, боясь отпустить. Старая привычка ещё с самого раннего детства, которая наверняка никогда не будет забыта.       Дин кивает, прекрасно зная, что брат этого всё равно не увидит. Сонное тепло обжигает кожу и пускает по чуть разнеженному от алкоголя телу колючие мурашки прямо туда, где горячими отпечатками остаются чужие руки. У Сэма всегда были крепкие и цепкие объятия, но сейчас он обнимает неуверенно, несильно, будто боится, что брат растворится в воздухе призраком или оттолкнёт, откажется от прикосновений, но Дин только непроизвольно, доверчиво жмётся ближе, сжимает сэмов локоть в прохладной ладони и откидывает тяжёлую от размышлений голову ему на плечо. На ласку брата невозможно было не ответить лаской — это была их маленькая аксиома, нерушимый фундамент отношений, который они даже никогда не обговаривали.       В полутьме, нарушаемой только плохо занавешенным окном, слышен каждый звук —скрип кровати, отставленная на пол стеклянная бутылка, мирный и спокойный выдох Сэма куда-то в шею брата, после которого Дину чудится невесомое прикосновение губ к тонкой венке на переходе плеч и шеи и он крупно вздрагивает. Слишком интимное касание, слишком желанное и слишком реалистичное, чтобы казаться чёртовой галлюцинацией, но Дин уже через пару секунд и напрягшиеся мышцы, списывает его на помутненный рассудок, успокаивая самого себя так, как делает это на охоте, когда адреналин и страх смешиваются в один жестокий коктейль, растворяясь в крови, а потом жестокая решительность помогает нажать на курок или дёрнуть ножом. Успокоить себя после очередного убийства, громкого выстрела, многочисленных ран или всего вместе взятого получается намного легче, чем от странного поцелуя в шею родного брата, который к тому же, ещё и почудился от забытого ощущения близости с ним.       Дин всем телом чувствует, как сердце начинает предательски бешено стучать, отдавая в уши. Этот звук заглушает все остальные тяжёлым навесом, становясь чуть ли не главным. — Дин? Ты в порядке? — Сэм пытается максимально осторожно отстраниться, но брат сильнее сжимает его локоть, не давая возможности уйти с кровати. Но сам голову с плеча поднимает и поворачивается лицом к лицу. — Да, — Дин замечает, что его собственный голос звучит хрипло и даже чуточку пискляво, неуверенно. Свободной ладонью он проводит по старым выцветшим джинсам, еле сдерживаясь проверить влажный след от чужих губ на подлинность. — Я в порядке. А с тобой что происходит?       Темно-зелёные глаза младшего брата плохо различимы в темноте, но Дин нашёл бы их, даже не открыв свои. Он внимательно всматривается в тёмное лицо Сэма, надеясь, что его собственные глаза на каплю ярче, благодаря тонкой полоске уличного света, чтобы разглядеть их и увидеть чуть ли не пламенное желание узнать ответ. Сам же Сэм только равномерно дышит, крутит стопой до хруста в косточке и чуть двигает коленом, отчего пружины в матрасе издают раздражающий скрипучий звук. Между братьями ломается невидимая стена.       А губы жжёт, желая оставить свой кривой поцелуй на чужой гладкобритой щеке. Дин отгоняет эту мысль в голове метлой стереотипной ведьмы из сказок на ночь и сглатывает порыв всё-таки дотронуться. — Я в порядке, — кивает Сэм, аккуратно выворачивая руку из хватки брата, и наконец-то встаёт с кровати, потягивается ласковым и большим котом. Дин на секунду задумывается, каково ему с такими длинными ногами вообще было обнимать брата в непонятном и явно неудобном положении, свернувшись чуть ли не напополам. — И соскучился. — Что?       Дин не знает, насколько хорошо на его лице написана детская растерянность и полное недоумение, но он уверен — она точно есть. Пальцы самостоятельно сжимают ткань потёртой джинсы до белых следов на коже. Ему не могло послышаться — в мотельной комнате отчётливо слышен каждый неправильный вздох, а Сэм в прошлом очень даже хорошо умел разводить розовые сопли по отношению к брату если не словами, то действиями. Несколько лет назад, которые сейчас неожиданно кажутся целой вечностью, Дин бы назвал его принцессой и потрепал по шелковистым волосам, а сейчас, когда между ними достаточно многое изменилось...       Он совершенно не знает, что ему делать. — Ты спрашивал меня две недели назад не соскучился ли я по тебе, — впервые за эти дни сэмов голос тихий и спокойный, практически убаюкивающий. Дин растерянно шарит глазами по длинному силуэту, который от смущения ладонью проводит по затылку, и совершенно не знает, куда ему себя деть. Сэм — это отличное показательное воплощение недостатка детства, потому что в нём плескается некая наивная и даже чересчур напрасная мечтательность, которая всё никак не может перейти во взрослую стадию. Для охотника не самое удачное качество — оно делает его более уязвимым, дырявит в теле слабое место, показывая другим куда бить с удвоенной силой. Но Сэм не виноват в том, что эта мечтательность у него есть, Дин знает это как никто другой и сам не в состоянии осудить собственного брата за такую вещь. Его то слабость стоит перед ним и об этом знают абсолютно все на свете. — Соскучился.       Дин порывается сказать что-то в ответ, может язвительное и острое, как он делал обычно, а может даже такое же сопливое, сотворённое из розовых очков, школьных стихотворений про любовь и уж совсем заезженное из этих идиотских фильмов, что крутят круглыми сутками по каналам для домохозяек, но на языке нет и одной толковой буквы. Он продолжает смотреть в сторону брата удивлёнными глазами, мысленно в голове прокручивая слова будто пластинку заело. Вся ситуация сбивает с толку.       А Сэм как никто умел надавливать на слабые места Дина, сыпать соль вперемешку с перцем и порохом на одну огромную рану в сердце под названием «младший брат» и даже не подозревал, что одного его взгляда достаточно, чтобы Дин сделал исключение всем своим принципам и убеждениям. — Какого хрена?       Вместо ответа — два коротких шага в сторону, скрип пружин, взметнувшееся тонкое одеяло и каштановые волосы, которые разметались на подушке. Делает вид, что так и должно быть. Сэм хочет, чтобы брат не спрашивал.       Дин не спросит.       Утром они действительно к этому не возвращаются. Сэм продолжает молчать и утыкаться носом в городские карты и газеты, а Дин в лёгком смятении ведёт машину, постукивая пальцами по магнитоле что-то похожее на REO Speedwagon.       Так проходят дни. Проходят недели. Проходят месяца. О том, что происходило все четыре года, когда Сэм спал над учебниками, а Дин умывался от крови на заправке, братья и подавно не разговаривают, хоть и постоянно задевают эту замученную тему палкой из старых обид, разочарования и внешних обстоятельств, которые подразумевают под собой диново «был бы ты три года назад с нами во Флориде, знал бы, что нужно делать». Младший на это только несильно бьёт брата по спине и пытается заправить непослушную прядь волос за ухо. Дин видит краем глаза, что Сэма задевают эти слова — тоже несильно и будто бы проверяя терпение, однако тот недовольно вскидывает брови, хлопает ресницами и говорит что-то похожее на «заткнись» с кривой улыбкой. У Винчестеров по крови передаётся способность держать всю грязь строго при себе, тыкая в лицо фактом её существования, но не говоря о ней до последнего.       Сэм спустя время всё-таки привыкает к Дину обратно — постоянная осторожность уходит из его движений и коротких взглядов, он спокойно позволяет наложить жгуты на свои раны и искренне смеётся, когда у брата не получается придумать убедительный предлог, чтобы священник маленького городка в Кентукки, в котором они оказались по чистой случайности, рассказал о захоронении четверых людей, что предположительно были связаны с призраком. — Придурь, — глухо рычит ему в лицо брат. Сэм заходится в истерике, которая является своеобразным нервным срывом, хотя сам Дин готов сквозь землю провалиться от несвойственной неловкости и тянущего желания наконец-то уйти в мотель. — Надо было тебя в шесть лет в той забегаловке оставить. — Прости, Дин, — Сэм вытирает слезу со своей щеки и снова заходится смехом прямо на крыльце церкви. Дин обречённо вздыхает и терпеливо ждёт, когда брат перестанет задыхаться, попутно застёгивая мокрую кожанку у самого горла. Начало февраля на севере Кентукки вышло достаточно дождливым. — Прости.       Дин не говорит ему, что он даже не злился по-настоящему, чтобы прощать, потому что лучше уж Сэм будет биться в истерике с абсурдности их общего бреда про верных прихожан церкви, чем угрюмо сидеть на переднем сидении Импалы и жевать лист салата, словно горный козёл. Пусть будет так.       И пока Сэм собирается с силами, отдаётся чувству мести за маму, Джессику и, возможно, ненавистного ему отца, Дин крутит в голове всю свою мешанину из влюблённости в брата и страха за папу вместе с рулём Импалы, совершенно не понимая, в каком направлении стоит плыть в первую очередь. Но если с отцом в данной ситуации всё просто и понятно, как с таблицей умножения, то с Сэмом всё было несколько иначе и Дину не стыдно признавать — больше скорее неловко, что за несколько лет он так ничего и не придумал. Ни как бороться, ни как избавиться.       Однако Дин умел хорошо прятаться. Умел прятать отмычки между пальцев, пистолет в куртке, перочинные ножи в кроссовках и бутылки гадостного, горького пива с забегаловки во внутренних карманах. И чувства свои он тоже умел мастерски прятать, затолкать поглубже и не позволять им выскакивать в обычную жизнь ни на брата, ни на обстоятельства их работы. Дин держал их на коротком поводке как злобную собаку и был более чем уверен, что этого будет достаточно на тот случай, если по итогу он ничего не придумает.       То, что этот короткий поводок Дин иногда спускал и позволял собаке сделать удавку на её шее, не считалось у него лишним проявлением слабости и вполне хорошим моментом, чтобы накинуть удавку и на себя тоже.       Сэм в перерывах между глухой, возможно даже чуть наигранной, жаждой мести и обворожительной улыбкой агента ФБР, посматривает на брата уже не так, как в самом начале их пути. В его беглом взгляде плотная дымка задумчивости и Дина почему-то пугает это, пугает так, что он несколько раз спрашивает, что не так, однако чёткого ответа всё-таки не получает даже после микропризнания, что ему не по себе. Младший брат очень многое скрывает и тут даже не надо быть гением, чтобы догадаться до такой очевидной вещи. Дин в очередной раз тихо сглатывает и радуется, что с пассажирского сидения не видно, как дёргается его нога.       Им определённо нужно будет когда-нибудь поговорить. И они оба будут оттягивать этот разговор до последнего, соревнуясь в тупой игре «кто первый?». Дин выигрывал в неё чуть ли не на постоянной основе раньше и сейчас не собирался проигрывать тем более.

***

      В начале апреля, когда в Огайо ещё не слишком тепло, а в Небраске идут дожди, Дин только по одному взгляду брата понимает, что тот в ближайшее время откроет рот не только для того, чтобы просто спросить сколько им ещё ехать.       Сказать, что он в восторге от затеи поговорить именно сейчас, в этом временном отрезке — соврать, потому что за два месяца они не продвинулись ни в одном заданном направлении. Точнее, Сэм не продвинулся в поисках отца, которого на удивление почему-то хочет достать из-под земли, но найти, а Дин до сих пор по ночам вспоминал те ноябрьские объятия и чёртово сэмово «соскучился», ловя себя на мысли, что это больше походит на личный конец света, поэтому в сторону своих истинных чувств к брату он тоже не продвинулся. Изливать душу не хотелось, в себе копить грязь было привычным делом, но разговор висит в воздухе красным восклицательным знаком, постоянно отвлекая, поэтому Дин знает, что он неизбежен. Да и Сэму отказать невозможно, когда тот действительно о чём-то просит.       Поэтому Дин напряжённо ждёт. Причём ждёт постоянно — во время вытирания волос после душа и пережёвывания картошки фри на обед, после того, как тяжело вздохнёт после осмотра очередного трупа на работе или когда перестанет кружиться голова после столкновения с каменной кладкой. Дина нервирует это невероятно, заставляя недовольно и слишком агрессивно рявкать на Сэма из-за всякой случайной вещи, которую он делает неправильно по мнению старшего брата. Дин знает, что этим только подгоняет Сэма с разговорами по душам и выяснением чувств, в которых он и до этого копаться не любил, но ничего поделать не может. Они обязательно до этого дойдут, поэтому чем раньше, тем лучше.       Наверное.       Но Сэм, на удивление, не торопится кинуть Дину в лицо свои претензии, недовольства, извинения или что там ещё у него есть. По нему видно, что хочет, но рот, наверняка, затыкает крепкой ладонью банальное «не сейчас». Или элемент неожиданности. Дин не может до конца разобрать, что точно он видит в тёмных глазах брата, когда тот в ночной полудрёме молчаливо выслушивает от него пару довольно резких предложений с различными матерными вариациями слова «неблагодарный».       Сэм до раздражающего спокоен и Дина это бесит до ноющей боли в зубах, но ему проще ощетиниться, чем первому сбросить иголки и дать понять, что готов слушать или говорить. Его младший брат наверняка знает это. Поэтому, когда в следующий раз он устало, почти засыпая, кивает на диново нервное постукивание пальцев по рулю, Дин готов поклясться, что слышит в своей голове как керамическая черепица несётся с впечатляющей скоростью вниз, бьётся о несуществующие преграды, знаменуя поехавшую крышу. Этот грёбанный кивок был незначительным, если говорить об огромном масштабе всех насущных проблем, но последним гвоздём в крышку гроба его нервов, которых и так крайне мало после пережитых событий. — Сиди здесь. — холодно приказывает Дин, после того как резко тормозит у обочины федеральной трассы, потому что ещё секунда — и у него не выдержит нервная система. Этот тон он копировал с приказов отца, сам того не осознавая, но не сказать, что у него это получалось с чудовищной точностью. У Дина был голос ещё жёстче и острее, а взгляд при этом готовый сразу испепелить и отправить куда-то пониже Ада. Так что в этом он ещё и преуспел.       Сэм, только прижавшийся щекой к холодному стеклу Импалы в неудачной попытке заснуть, кажется, самую каплю удивлён, когда соседняя дверца машины оглушительно хлопает и злой брат растворяется в ночной тишине центральной трассы у какого-то мрачного леса.       Где они сейчас конкретно находятся, Дин вообще без понятия и, если честно, ему это даже не интересно, но он бы не удивился, если бы на него сейчас выскочил какой-нибудь зверь. Или монстр из древних книг на латыни. От лесов, особенно ночных и высоких, как этот, можно, и даже скорее нужно, ожидать всего что угодно. И чаще плохого. Винчестеры знают это получше некоторых других людей.       Холодный воздух апреля комками разгоняет по крови нервозность вперемешку с раздражающим гневом ни за что, а лёгкую дрожь и мелкие мурашки — по телу. Дин не сразу замечает, что ему становится холодно, в конце концов, он был в местах и похолоднее, но после тёплого салона и горячего кофе для мнимой бодрости разница вполне себе ощутимая. Парень поправляет кожанку на плечах, которую каким-то чудом успел схватить с заднего сидения и сжимает челюсти в порыве что-нибудь пнуть. В первую очередь, самого себя. То, как он ведёт себя — отвратительно, может даже не столько со стороны старшего брата и взрослого человека, сколько со стороны опытного охотника. Ему по долгу профессии полагается иметь холодную и трезвую голову на плечах, однако ни того, ни другого у него чаще всего нет.       И Дин в который раз грустно отмечает, что эту профессию он вообще-то не выбирал, как делают все нормальные люди после школы. Его насильно заставили ещё в четыре года подписать договор, что он будет колесить по Америке и перерезать глотки монстрам, а они в ответ будут ломать ему кости и оставлять уродливые шрамы на коже.       «От себя и своего прошлого не убежишь» — слышался в голове голос то ли отца, то ли Бобби, Дин не мог разобрать кому принадлежат слова из-за тяжести на висках и усталости. Он пытался однажды бежать. Не от своей жизни, нет, от неё не избавиться даже полностью стерев память и взяв чужую фамилию, а от себя. Дин всегда в первую очередь бежал от себя, от чувств, от непривычной нежности в годами ращённой жестокости. Однако его догнали и перерезали лодыжки тупым ржавым ножом, не успел он пробежать и пару миль по, казалось бы, прямой дороге. Где-то отсюда и брала свои самые извращённые корни его слабость в виде младшего брата, которому вообще-то лодыжки не резали и бегать никогда не запрещали. Сэм убегал от своего прошлого, образа жизни и Дина практически постоянно, но зато, уже без «практически», постоянно возвращался. Будто ошибки, даже чужие, его ничему не учили.       От упоминания Сэма, именно сейчас у Дина непроизвольно болит сердце от двояких ощущений. Сэм — единственное хорошее и одновременно невыносимое, что есть в его жизни. Наверное, всё, что есть «хорошо» — невыносимо по различным причинам.       Багажник обжигает холодом даже через одежду, не оставляя и маленького следа на коже. Дин облокачивается спиной на него, проводит ладонью по уставшему лицу и хочет в какое-то мимолётное мгновение просто уснуть и не проснуться, не здесь по крайней мере. Может быть, в Италии сейчас о ровный берег бьётся неспокойное море, по бокалам плещется кисло-сладкое шампанское, молодые итальянки хихикают с шутки какого-нибудь безумно богатого старика и во всей этой красоте не хватает только Дина, который, успокаивая свою внутреннюю агрессию, кусает нижнюю губу и всё-таки находится далеко от побережья солнечного Рима, на котором нет никаких проблем. Или Флоренции. Без разницы. Мысли сбиваются, сталкиваются между собой, растворяются в воздухе и превращаются в мерзкое желе. Они давят как тяжёлые гири — на голову, на виски, на ноги, на лёгкие, на сердце, да на всё что угодно, будто бы призывая лечь и больше не встать. Дин борется с этим как может.       Свежий воздух как-то особо сильно не помогает. Наоборот — только душит изнутри.       Совсем рядом слышно, как тихо и неторопливо, будто этого момента внимательно выжидали, хлопает дверца Импалы и краем глаза Дин видит, что высокий силуэт брата осторожно направляется к нему, пряча ладони в карманах джинс и оглядываясь по сторонам. Дин сильно сжимает кулаки и понимает, что уже никуда не убежит. Разговор состоится, а шоу начнётся через пару секунд, которые покажутся вечностью.       Сэм встаёт напротив брата, сжимаясь в плечах от непривычного холода, пробежавшегося по всему телу, и щурясь из-за фонаря неподалёку. Дин на мгновение задерживает дыхание от нахлынувшего восхищения внутри груди — вид у Сэма сонный и по-домашнему растрёпанный, от него веет чем-то таким ненавязчиво спокойным и родным. Сентиментальным. Дин не может мысленно не улыбнуться такому младшему брату, но это же самое и напоминает ему о том, что он — старший. А значит должен держать лицо. — Я же сказал тебе сидеть в машине. — выходит грубовато, но Сэм, кажется, это в упор игнорирует. — Дин, это сработало, если бы мне было восемь, — у брата голос сейчас мягкий, чуть хриплый. Он слегка склоняет голову на бок и пару каштановых прядок падают ему на лоб. — Или если бы я был собакой. — А ты ничем от восьмилетки не отличаешься. — незамедлительно отмечает Дин, игнорируя реплику про собаку. Подкалывать на тему псов он не хотел, хоть сравнения с какой-нибудь таксой и братом периодически в голове проскальзывали.       Сэм громко усмехается и при освещении фонарей, которое доходит до двоих братьев слабыми тусклыми лучами, становятся немного видны его ямочки на щеках. А воздух, кажется, становится на пару градусов теплее. — Тогда ты — от пятилетки. Поговорить не хочешь?       Дин устало вздыхает и опускает взгляд на потёртые носы кроссовок. Он буквально физически чувствует, как Сэм своим этим «поговорить не хочешь?» аккуратно и незаметно завязывает ему петлю на шее, чтоб точно не ушёл. Спросил то брат чисто из вежливости, а по факту — дал несуществующий выбор. Это вполне было в его добродушном, но настойчивом характере. — Дин?       Вдалеке слышно шуршание шин. Дин в мыслях хватается за горло, пытаясь стащить верёвку, но она сдавливает только сильнее. — О чём разговаривать? — попытка соврать, уйти от этого. Его, видимо, тоже ошибки ничему не учат. — Я в порядке.       Сэм провожает равнодушным взглядом первую проехавшую машину в этой глуши и делает к брату маленький шаг вперёд. Дин вжимается в багажник и тазом чувствует, что ещё немного и он сольётся со своей любимой машиной в единое целое. Возможно, в данном случае это даже далеко не самая плохая и нелепая смерть. — Сначала посмотри на меня, — просит Сэм. Невидимо умоляет. Пытается достучаться. Хочет, чтобы брат сам пошёл на этот разговор, без выбивания из него нужных слов и откровенности. Без применения силы. — А потом скажи это ещё раз, только смотря мне прямо в глаза.       Но Дин не поднимает взгляд и на брата не смотрит, молча принимая своё поражение. Настоящий «порядок» у него был последний раз в Лоуренсе, и ему было четыре, однако Сэму он об этом, кажется, никогда не скажет — что поделать, если мелкие камушки на земле намного интереснее проблем?       Сэм выжидающе шаркает ногой по этим камням и Дин может поклясться, что слышит братским голосом несказанное в его сторону «упрямый придурок». Возможно, оно вертится у брата на языке, выписывая сказочные пируэты, возможно еле слышно вылетает на тонких крыльях в воздух. Но Дин больше, чем уверен, что Сэм как минимум об этом подумал. — Так и думал, упёртый ты баран. — Дин улыбается одними уголками губ этим словам на короткую секунду. Он был прав и... Есть в этом прозвище и чужом голосе что-то нежное, ностальгическое даже, что заставляет мышцы на лице совершенно случайно дрогнуть. — Хватит уже. Я вижу, что ты не в порядке. — Я в порядке. — Нет. — Да. Не спорь со старшими. — Нет. — Я тебе врежу, — обещает Дин. Сэм утвердительно хмыкает. — Если ты не заткнёшься. — Обязательно, а сейчас посмотри на меня, будь добр. — Я в порядке. — недовольно чеканит каждое своё слово старший в ответ вместо просьбы Сэма. Глухое раздражение от тупого диалога опять начинает кипеть в горле невкусным кофе, оставляя после себя неприятный осадок. Дин бы предпочёл сейчас просто молча послушать какие-то догадки брата, кивнуть на них, перевести всё это в шутку и уехать отсюда. А ещё лучше — выпить и забыть, как страшный сон. — Сколько раз надо ещё это повторить, чтобы ты не лез ко мне со своими курсами семейного психолога, душещипатель?       Сэм давит смешок в груди и, кажется, делает ещё один шаг вперёд. Вот кого, кого, а брата он не боялся даже в ярости и с пистолетом в руках, который направлен в его сторону. Дин прекрасно помнит, как сам в детстве учил маленького Сэмми не бояться его при любых обстоятельствах, говоря о том, что он никогда не посмеет сделать больно брату. И плевать, что он делал это самое «больно» из благих намерений множество раз за их не такую уж и долгую жизнь, зато никогда не позволял сделать это кому-то другому.       Благими намерениями вымощена дорога в Ад, но Дин попадёт туда из-за трепета в сердце, когда Сэм перед ответом фыркает. — Поэтому ты вылетел из машины как ошпаренный? И в глаза мне не смотришь?       Ещё один тяжёлый, протяжный вздох. Дин хочет выплюнуть под ноги брата глухое «да» с какой-нибудь язвительной и противной интонацией, чтобы у Сэма дыхание перехватило от злости, но воздух в груди неожиданно заканчивается у него, когда чужие тёплые пальцы невесомо, почти неощутимо касаются его линии челюсти и заставляют всё-таки поднять глаза. Тело напрягается молниеносно, а все мысли меняются на одну и ту же.       «Бежать». — Отвечай. — а тон мягкий, осторожный, совсем не подходящий словам по стилю. Зато подходящий Сэму и его внешнему виду сейчас. — Я не уйду, пока ты не ответишь.       И тут же настойчиво, напоминая о смысле слов, сжимает пальцами подбородок, будто фиксирует взгляд брата на себе, и только после этого Дин понимает, насколько близко к друг другу они стоят сейчас. Какой-то жалкий десяток сантиметров и можно зарыться в взлохмаченные волосы пальцами, провести ладонью по щеке с лёгкой щетиной, коснуться губами родинки возле крыла носа. Стереть тонкую грань общеизвестной морали и какого-то личного пространства поцелуем в нижнюю губу. Дин сделал бы всё это, нежность по отношению к брату плескалась тёплыми волнами о берег в нём ещё с самого рождения Сэма и иногда она колола микроскопическими иголками или гвоздями прямо в раскрытую ладонь, оставляла мурашки, которые бежали по гусиной коже рук. Сейчас она говорила «возьми и дотронься», а Дин отчаянно рубил её у основания серебряным ножом, не понимая, почему у него не получается убить эту штуку окончательно.       Наверное, это из-за чужих пальцев на подбородке, которые эту самую нежность возвращали из мёртвых невидимым щелчком. Да, скорее всего.       Столкновение их взглядов Дин бы в красках описал как жёсткую автомобильную аварию, когда две машины столкнулись на встречке с невероятно огромной скоростью и разлетелись в хлам по всей дорожной магистрали. Как быструю пулю, встречающуюся с преградой, которая не позволяет себя дырявить, но позволяет оставить еле заметную вмятину. Глаза Сэма задумчиво-нежные, смотрят куда-то между дрожащей душой и избитым сердцем, искрятся звёздами из соседних галактик и делают брата на пару лет моложе, возвращая в сладкие мечты пятнадцатилетнего парнишки. Дин же смотрит испуганной ланью, напряжённо водит взглядом по знакомым очертаниям чужого лица, запоминая всё то, что уже давно знает наизусть и если бы он умел рисовать, то портрет Сэма, родного брата, нарисованный в темноте, был бы аж до тошноты идеально точным. Однако Сэм портретов не желает, а Дин не очень хорошо разбирается в мечтах пятнадцатилеток. Сейчас уж точно.       Дин хочет что-то сказать, что-то попросить или спросить — если честно, то уже без разницы, но вместо простых, несложных выражений по типу «какого чёрта?!» или «придурок, прекрати» изо рта летят немые вопросы и тихие выдохи фальшивой насмешки, чтобы, не дай Бог, Сэм не понял, насколько сильно вся эта ситуация неравнодушно отзывается у брата в сердце. — Я беспокоюсь за тебя. — как-то слишком тихо и тревожно говорит Сэм вместо ответов на вопросы, которые он смог разобрать в глазах напротив, прежде чем брат откроет рот и действительно что-нибудь скажет. И слышно в его голосе эту самую заботу, беспокойство — слишком трепетное чувство, чтобы оно казалось сейчас реально существующим.       Дин замирает. Мир вокруг, судя по всему, тоже. — За себя нужно беспокоиться, Сэмми. — Ты отлично справляешься с этим без меня, — Сэм вроде шутит, но шутки не слышно. Только голый факт. Дин одёргивает себя от навязчивого желания закатить глаза. — Дин, серьёзно, что с тобой? Ты последнее время ходишь ещё более раздражённый, чем те же пару месяцев назад, из-за мелочи готов убить любого. У тебя лишний раз что-то спрашивать не хочется, чтобы потом не выслушивать нотации.       Сэм убирает руки обратно в карманы джинсов и поворачивает голову в сторону, задумчиво отводя взгляд. Его чёлка снова прикрывает глаза, но видно, что он о чём-то беспрерывно думает.       А Дин непроизвольно любуется на открывшийся профиль брата, будто не успел его рассмотреть под разным углом и при разном освещении за все эти месяцы, когда они едут на дело в другой город. Как в первый раз, в девятнадцать, когда в голове появилась страшная мысль, что Дин этот профиль бы хотел не себе, как бывает при зависти, а поцеловать. Сейчас это желание перебивается нервной обстановкой, за что действительно хочется поблагодарить.       Но надо поскорее это закончить. — Сэм, ты сам знаешь, что много всего не так, — тихо произносит Дин и его слова першат в горле, рвут когтями себе путь наружу. Брат возвращает взгляд на глаза напротив и понимающе моргает. — Отец пропал, его в любой момент могут убить, если уже не убили. Мы с тобой шатаемся из штата в штат и у нас нет никаких подвижек. — Будто это чем-то отличалось от нашей жизни «до», — замечает Сэм, мимолётно облизнув губы. Дин следит за этим движением с особой внимательностью. — Тебя в этом «до» не было последние четыре года.       Мимо проезжает ещё одна машина, на этот раз громче предыдущей. Лес вокруг них, кажется, чернеет с каждой секундой больше и больше, в контраст с грязно-рыжими фонарями. Сэм шумно глотает воздух, несильно хлопает себя по бёдрам и поджимает губы, грустно улыбаясь. Он не дрогнул, хотя ему дали морально заслуженную и хлёсткую пощёчину, ткнули в ошибки носом, как слепого котёнка. Дину почему-то ни капли за это не стыдно. Его уже уносит по направлению к на секунду проснувшейся агрессии и вечной обиде, которую он всё никак не может отпустить, сколько бы не пытался. — Значит вот твоя больная точка, — ямочка на правой щеке Сэма выглядит чуть менее заметной, чем на левой. Довольно милая фигня. — Мои похождения. Сразу сказать не мог? К чему этот выпендрёж про «порядок»?       Дин в ответ молчит. — Дин, — опять мягко. Видно, что брат в своей голове тщательно пытается подобрать слова, складывает их в связные предложения, чтобы они звучали как можно убедительнее, или что он там хочет. Наверняка не надеялся, что ему так скоро придётся говорить самому. — Дин, пойми, мне нужно было уйти, это была моя мечта. Я хотел нормальной жизни. Я хотел жить как нормальные люди.       Деревья шуршат, словно подтверждая. — Мне хотелось стабильности и простого человеческого счастья? Эти четыре года в колледже были невероятными, Дин, я практически ни о чём не жалею... — «Практически»? — язвительно. Это больше походит на привычку огрызаться на всё подряд, чем на желание задеть. — А о чём жалеешь? — Что мне пришлось уехать от тебя.       Сэм дёргает рукой в сторону и заглядывает в глаза с такой надеждой на понимание, что ещё чуть-чуть и начнёт умолять. Он смотрит на Дина совсем не так, как в самом начале, не так, как смотрел последние месяцы и не так, как смотрел до этой минуты. Нет, его взгляд смягчился ещё больше и теперь в нём горел тихий и спокойный огонёк. Такой знакомый и будто давно позабытый...       Господи, Дин знал этот взгляд очень хорошо, если не наизусть. Он снился ему в особенно холодные и тоскливые ночи, виделся в других людях при хорошем уровне алкоголя в крови и открывал заботливую сторону характера в старшем Винчестере.       Сэм смотрит на него так, как смотрел до Стэнфорда. Преданно, с ноткой восхищения и трепетом. Как всегда смотрел на него Сэмми. — У тебя неплохо получилось смириться с этим, — Дин пытается выглядеть таким холодным, в контраст с братом, но чуть дрогнувший голос доказывает только обратное. — Раз за четыре года ты не удосужился даже набрать меня. Не отца, ты его никогда и не любил. Меня. Неужели это было так тяжело? — Дин, пожалуйста... — Ты вообще понимаешь, что тогда сделал?.. — говорит на полувыдохе беззлобно. Скорее с отчаянием. Почти задыхается им. — Ты ушёл. Хлопнул дверью и вышел, сказав не звонить и не писать тебе. — Дин поздно понимает, что глаза предательски щиплет от воспоминаний о том ужасном дне. Он давится непрошенными слезами. — Ты хотя бы на секунду задумался о том, что ты делаешь? Что было, когда дверь за тобой захлопнулась? Ты... Ты оставил нашу жизнь, семейное дело, отца...       Сэм рывком притягивает дрожащего Дина к себе за грудки и молча, только выдохнув куда-то перед собой, обнимает со всем своим правильным рвением помочь, обнимает так, что бабочки в животе мрут как мухи, что кости хрустят и жарятся от любимого тепла, что все слова застревают в горле солёным комком вместе со слезами. Так умеет только он — доверчиво жаться к чужой груди как маленький ребёнок, хотя успокаивает Сэм, хватать пальцами за ткань на спине в попытке удержать и одним только фактом существования говорить «я здесь, я рядом». Дин в объятиях уязвимый, практически безвольный, он не в силах оттолкнуть, не в силах оторваться от брата, когда тот верит в лечение проблем обычными прикосновениями. — Ты оставил меня...       Младший стискивает в объятиях сильнее, словно глотает чужие горькие и страшные слова в себя, впихивает их внутрь, и огромными ладонями аккуратно гладит по спине, потому что за кожаную куртку сложно схватиться. Дин не рыдает — ему уже далеко не семь лет, и он достаточно давно разбил все коленки об асфальт, чтобы расплакаться, но слёзы по щекам текут, размазываются о ветровку Сэма и скулы, оставляют мокрый след. Внутри всё предательски дрожит, шепча о том, что Дин слабый.       Может быть так оно и есть, а он просто не в состоянии говорить «нет» всему, что так или иначе связано с братом. — Прости, — еле слышно выдыхает Сэм на ухо, прижимаясь щекой к щеке. Такой трогательный и детский жест. — Прости меня, Дин.       И потом мимолётно трётся о скулу, неосторожно задевая острым носом висок. Дин теряется в количестве ощущений, непроизвольно вздрагивает в чужих руках и наконец-то обхватывает тощее тело Сэма в ответ, слабо поглаживая большим пальцем место, где особенно заметно выпирает позвонок. Вокруг становится настолько тихо, что начинает казаться, что этот невероятно прекрасный сон рассыплется на миллион маленьких песчинок, улетит в пустыню южным ветром и его осколки потеряются в других, точно таких же жёлтых песках. — Тысячу раз меня прости.       Сэм не подозревает, что Дин именно сейчас тысячу раз ему уже всё и простил. Абсолютно всё, без исключения. И точно также он не подозревает, что сейчас извинения Дину не нужны. — Я не считаю, что ты виноват, — говорит Дин также тихо, почти шепча, только не понятно кому — себе или брату. — Просто это произошло так резко, ни я, ни отец не заметили, что отсчёт до твоего отъезда пошёл. То есть... — он не врёт, не врёт Сэму в такой простой истине, но не потому что хочет его успокоить, а потому что хочет успокоиться сам. Если Сэм продолжит свои извинения и дальше, то у Дина не выдержит сердце, которое и так каждый раз билось как на самых сильных наркотиках, стоило только брату изобразить на своём лице хоть малейший проблеск боли. Слушать исповеди не было настроения, но внутри, достаточно глубоко-глубоко внутри, чтобы этого не было видно, Дин был искренне рад, что перед ним извиняются. — Ты не виноват, что хочешь нормальной жизни, Сэмми. Я всё понимаю. Просто ты мог бы сказать об этом чуть раньше, чем за два часа до автобуса. — Я ненормальный для нормальной жизни, — прилетает в ответ. — У меня ничего не получилось, но как бонус я ещё и оставил тебя. Прости, Дин. — Ты не виноват. — снова упрямо повторяет старший Винчестер, всей своей усталостью заставляя поверить в это. Солёная слеза скатывается к крылу носа и остаётся там. Сэм рукой скользит выше, гладит затылок Дина, касаясь и зарываясь пальцами в короткие волосы. Успокаивает. Прямо как чувствует, что чуть-чуть и снова включится раздражение с глухой злобой, если разговор пойдёт в таком тоне. — Я виноват, что уехал и даже нормально не попрощался с тобой, — Сэм поднимает голову и виновато заглядывает в глаза, но из объятий не выпускает и сам не уходит. Дин напряжённо сжимает в кулаке чужую ветровку. — Я виноват, что бросил тебя, что хотел и пытался забыть абсолютно всё то, что связано с охотой. Ты бы никогда так не поступил со мной.       Дин думает, что, наверное, это всё-таки сон. Сейчас он проснётся, и брат будет сидеть на соседней кровати с огромными кругами под глазами, выпивая пятую чашку кофе за утро. А потом они вместе вновь уедут за маленькой ниточкой на другой конец Америки, которая отдалённо похожа на ту, что может привести их к отцу, и Сэм будет долго читать информацию по делу, недовольно хмурить брови на каждую песню по радио, смотреть в окно на проезжающих мимо случайных людей и рассказывать свои далёкие детские воспоминания — иногда никак не связанные между собой. Брат повествует о них на полтона ниже, чем спрашивает о том, что купить Дину в магазине, думая, что тот его не слушает, но Дин ещё ни разу за эти полгода не поставил прослушивание лучших альбомов Led Zeppelin выше рассказов Сэма.       Однако ничего не происходит ни через секунду, ни через две — вокруг них лес, они оба всё ещё стоят позади Импалы на федеральной трассе, и Сэм обнимает его так тепло и так сильно, что кости начинают болезненно хрустеть. Но это всё такие незначительные мелочи, что Дин готов простить даже то, что он достаточно продрог, пока они тут находятся.       Даже если это действительно окажется сном, Дин не хотел бы сейчас проснуться. — Да, я бы никогда так не поступил с тобой. — голос у него хриплый, уставший. Дин чувствует затылком, как по волосам медленно и неосознанно проводят ладонью. Как на автомате. — И я злюсь на тебя за это. На то, что ты ушёл. Что сейчас ты смотришь на меня своими щенячьими глазами. — он вздыхает и лбом прижимается к чужому плечу, практически пряча свой взгляд в изгибе шеи брата. Сэм невесело усмехается. — Я очень зол и хочу высказать тебе всё это в лицо. Но в то же время я не могу тебя обвинять в том, что ты хотел нормальной жизни, Сэм. Я сам хотел её для тебя. Всегда хотел.       Сэм шумно выдыхает носом и снова маленьким ребенком жмётся к Дину, будто единственное спасение в его жизни будет только тут, рядом с братом. Дин как никогда чувствует себя старшим, хоть момент и длится меньше секунды. — Ненормальным самое место в ненормальном мире, как наш с тобой, — говорит Сэм, ласковым зверем бодаясь к чужому виску. Он делает это будто бы непроизвольно, но абсолютно правильно и точно, чтобы Дина растопило. — Мне не место там, как бы я не старался. Мой мир здесь. — Хочешь сказать, что я тоже ненормальный? — пытается говорить как можно более шутливым тоном Дин, однако чувствует, как тело в руках напрягается, тяжелеет за секунды. Да и сам он не особо сильно расслаблен, врёт же всё-таки, прекрасно зная ответ на свой вопрос. — У Винчестеров в крови только отвага и вечная вендетта, если ты забыл. Никакой ненормальности. Так что заканчивай свои сопли по этому поводу, Саманта.       Но Сэм только отрывает свою голову и смотрит так пронзительно строго, даже укоризненно на брата, после чего серьёзно произносит: — Дин, а ты уже давно считаешь вполне нормальным пытаться скрыть от меня свои «откровения души»?       Руки немеют уже не от леденящего холода. Дин поднимает взгляд, встречаясь с тёмными глазами Сэма и искренне надеется, что брат не видит в нём рождающегося панического и липкого страха, который заполняет тело изнутри как эктоплазма. Тот в ответ поджимает покусанные губы и, кажется, чуть ослабевает хватку объятий. Плохой знак. — Что?.. — худшие опасения уже лезли в голову на сломанных руках и ногах. Дин еле сдерживает порыв потерять лицо от растерянности. — Я всё знаю.       Молчание. Сердце пропускает громкий удар и от осознания сказанных слов вдруг становится тяжело и сложно дышать. Воздух вокруг становится спёртым, неприятно-мерзким в какой-то степени, и Дин чувствует, как в грудь воткнули что-то невидимое, острое до невозможности и обжигающе холодное, прокрутили несколько раз, надавливая со всей силы. Будто сейчас он — ветала из отцовского дневника и мучительно умирает от серебряного ножа в сердце.       Дин не прочь побыть на её месте, если Сэм перестанет так смотреть и скажет, что это всего лишь одна большая и не вполне удачная шутка, и у Дина совершенно не рухнули в бездонную пропасть многочисленные годы познания своей огромной проблемы. — Я не понимаю о чём ты... — звучит растерянно, нервно, тихо. Даже настолько тихо, что слова растворяются в воздухе между братьями и их практически невозможно разобрать, собрать в связанное предложение. Дин сам прекрасно понимает, что его тон неправдоподобен в данной ситуации, но внутри него всего горит паника самыми яркими оттенками красного. Цветом крови и пелены перед глазами. — Я сначала думал, мне показалось, — начинает Сэм осторожно, но с таким воодушевлением от того, что у Дина только шок от всего происходящего, и поэтому нужно рассказывать как можно быстрее, чтобы брат не изменился в лице и действительно не врезал. — Ты вроде как не подавал никаких признаков, когда я... Когда забрался ко мне... К нам в окно, — Дин сильнее сжимает челюсти и чужую ветровку в ладони до побелевших костяшек, даже не до конца собирая кусочки пазла в своей голове. Он точно спит, а это всё слишком реалистичный сон. Всего лишь сон. Кошмар. Точно такой же, как и те, которые снятся Сэмми по ночам. — Но когда ты попросил вернуться... Дин, я не мог не засомневаться...       Твою мать, если это всё-таки не сон и Дин не спит, то он в полной жопе. Или ещё где-то похуже. В Аду, например.       Дин часто шёл в отказ, переводил стрелки на что-то другое, что, по его мнению, заслуживало больше внимания в данный момент времени. Или просто притворялся последним дурачком, который не понимает о чём ему пытаются говорить. Ещё один способ, чтобы сбежать от ответов, от других людей, от себя, только так обычно поступают маленькие дети. Не взрослые охотники, которые всю свою жизнь только и делали, что держали пистолет под подушкой и спасали чужие жизни.       Хотя, наверное, Дину это простительно. — Издеваешься? О чём ты вообще сейчас? — Я не слепой, Дин. Прекрасно вижу, как ты на меня смотришь... — Сэм хмурит брови и на лбу у него появляется морщинка. Её в моменте хочется разгладить пальцем. — Как на свою первую девчонку.       Дин забывает, что нужно делать, чтобы не задохнуться от страха прямо в чужих и крепких руках, которые Сэм, на удивление, никуда не убирает. Если чего Дин Винчестер по-настоящему и боялся, так это того, что младший брат поймёт все тревожные переглядки, заметит малейший намёк на что-то не братское и сложит один плюс один. Все остальные проблемы на этом фоне меркли, как фонарики со сдохшей батарейкой.       Хотя нет. Больше всего он боялся Сэма Винчестера, который сложил один плюс один и не отпускал из объятий, осторожно посматривая на чужие изменения в лице через чёлку. Это звучит и даже выглядит куда более устрашающе. Прямо как сейчас.       Страх перед монстрами положено душить агрессией у самого основания, по крайней мере, так было заведено у Дина со времён первых охот. Если страшно — бей первым, напади первым, умри или убей первым. Отец этому не учил и не научил бы. Дин учился всему самостоятельно и по ситуации.       Бей первым и прячь эмоции в стол. Только инстинкты. Если дело касается людей, то это всё — стандартный и привычный план «Б». План «А» подразумевал под собой исключительно побег. — Сэмми, тебе видимо совсем плохо от недостатка сна, — Дин старается говорить тише и спокойнее, но слышно в его голосе дрожь и взвинченность. Слышно, как его привычная маска ломается напополам. Слышно, как он еле сдерживается, чтобы не убежать. Слышно абсолютно всё. — Поехали купим тебе успокоительные, поспим, немного отдохнём. За полдня, что мы будем спать, дело никуда не денется, а нам нужен передых. Тебе особенно. — Дин. — Иди к чёрту, — старший старательно пытается спокойно извернуться и убирает свои ладони в карманы, но брат не отступает ни на шаг и недовольно выдыхает через нос, всё ещё его держа. Дин еле сдерживается, чтобы не ударить. — Я не хочу слушать твой бред про меня, мне вполне хватает твоих кошмаров. Дай мне пройти! — Ну уж нет, ты никуда не пойдёшь, — Сэм хоть тощий и высокий, выращенный на траве с маслом и солнце, но силы у него определённо есть. Вжать своего старшего брата в багажник для него не задача со звёздочкой, особенно когда в глазах блестит решительность бриллиантами в тысячи карат, а Дин плохо в такой обстановке соображает куда можно ударить. — Хватит притворяться дурачком, когда ты таковым не являешься. Ты долго будешь от меня бегать? — Это я должен у тебя спрашивать, — цедит Дин сквозь зубы от нарастающей злости. Они вернулись в прошлую тему. — Однако я сейчас тут и вместе с тобой ищу отца! — Сэм снова хватает брата за грудки, но на этот раз в этом жесте что-то большее, чем просто желание достучаться. Что-то другое. Дин злобно сверкает взглядом в его сторону. — Интересно почему! Что-то я не заметил, чтобы ты его как-то сильно любил и жил мечтами вернуться! — Потому что я возвращался не к нему, а к тебе, сукин ты сын!       Всё трепетно хранимое годами в груди уже который раз за эту ночь сделало сальто назад и так и не приземлилось на ноги обратно — Дин более чем в этом уверен. Это чувство, если честно, его уже очень сильно доконало.       Дин много успел посмотреть фильмов и сериалов за то время, как он оказался на обочине трассы с братом и сейчас, если верить всем законам жанра, обязательно в небе должна заиграть какая-нибудь мелодия на скрипке. Но на ночном небе не появляется луч света, скрипка не мелькает даже тенью, а ночь всё такая же тихая, как и была. Сэм тяжело вздыхает и терпеливо молчит, кусая нижнюю губу до маленькой капельки крови от еле заметной нервозности. Дин же ничего не говорит в ответ, стараясь как-то переварить всё то, что на него свалилось огромным грузом за несколько минут. И перестать думать о том, что Сэм настолько долго стоит к нему вплотную, что если он уйдёт, то по телу пробежится мурашками неприятный и острый холодок. Он должен признаться, что это получается не очень успешно. — Ты украл мою фразу, — Дин надеется, что это сможет хоть чуть-чуть разрядить обстановку, однако взгляд Сэма не меняется. Кажется, вместо этого в его глазах мелькает что-то отдалённо похожее на «ты это серьёзно сейчас?». — Дин, как ты думаешь, почему я тут? — незапланированный риторический вопрос в никуда. Сэму должно быть прекрасно известно, что Дин на вопросы общей философии и психологии никогда не отвечал ни взглядом, ни жестом, ни даже мыслями в голове. — Из-за отца? Из-за охоты? Да мне по большей части это даже неинтересно! Я стою здесь только потому что ты сказал, что нуждаешься во мне!       И снова тянет на себя, снова укладывает подбородок на чужом плече и дышит загнанно, боясь отпустить. Сэма трясёт как в лихорадке то ли от холода, то ли от перемешанной злобы со страхом в размере один к одному, Дин еле успевает вытащить руки из карманов куртки, чтобы их не зажало между телами.       Брата действительно хочется ударить, приложить головой о что-то тяжёлое, чтобы вырубило на час так точно, потому что даже в подростковом периоде, когда у Сэма разум не успевал за телом, а нерастраченная любовь выплёскивалась в первую очередь на Дина и бродячих собак, он не решал проблемы... Так. Слишком много действий, от которых потом холодок по коже и желание пометить день красным фломастером в календаре.       Дин соврёт, если скажет, что ему не нравится. — Я думал, что мне показалось! Что я придумываю себе то, чего нет, — выдыхает Сэм куда-то на ухо, заставляя мурашки разбежаться по всему телу. — В конце концов, что я за неимением другого, вижу подвох и двойной смысл в действиях родного брата. Мне было семнадцать, Дин, когда я смог понять, почему ты целовался только с длинноволосыми и почему не говоришь мне, что с тобой происходит, — Дин внимательно слушает, вникает в каждое слово и разбирает его на первое, второе, третье, миллиардное значение, додумывает следующее ещё за секунду до того, как услышит его. Сэм неосторожно касается венки на шее, волосами щекочет виски и щёки, как-то слишком интимно носом проводит по скуле и льнёт, льнёт словно большой ласковый кот. — Я не мог поверить, но потом это стало так очевидно, что я забыл какие-либо вопросы. Ты всегда позволял мне больше, чем следовало, но мне ничего не нужно было, я лишь хотел, чтобы ты не винил себя, понимаешь? Кого угодно, но только не себя. — О чём ты говоришь? — Я уехал в Стэнфорд потому... — Сэм задыхается воздухом, задыхается запахом брата, своими словами и объяснениями, но Дину они теперь тоже нужны, необходимы как кислород в крови. Как небо над головой. Как сам Сэм рядом. — Чёрт возьми, потому что я испугался! Я испугался того, что тоже этого хочу, понимаешь, Дин?       Очень давно, в каком-то псевдонаучном журнале одной из девчонок со старшей школы, в которой Винчестеры проучились ровно три недели, Дин краем глаза прочитал, что на осознание сказанного нормальному человеку нужно ровно пять секунд.       Первая секунда. Шестерёнки в голове крутятся, но Дин ещё смутно осознаёт. Всё в густом и непроглядном тумане.       Вторая секунда. В туман светят не самым мощным, но единственным фонариком, чтобы стало видно хоть что-то помимо мрака. Дин понимает, что брат сказал что-то невероятно важное.       Третья секунда. Дин слышит смысл каждого слова, но пазл в голове собирается не до конца, теряя детальки самого важного.       Четвёртая секунда. Слова строятся в предложения, создавая отдельную взятую мысль. Её смысл кристально понятен и это заставляет почувствовать бабочек в животе.       Пятая секунда. Дин понимает, что слышит от Сэма что-то отдалённо похожее или искаженное неправильным построением «я тебя тоже люблю и принимаю».       Сказанные слова брата отрезвляют и согревают мгновенно на эту самую пятую секунду, словно не Дин сейчас глубоко внутри мечтал о том, чтобы Сэм его обнимал на мгновение дольше, чем изначально планировал. Он сжимает чужие плечи до синяков, отстраняет от себя через силу, и только сейчас замечает, что у младшего по щекам текут пресные слёзы, красный тихо шмыгающий нос и волосы растрепались ещё больше. Сэм выглядит потерянным, неуверенным и Дин чувствует себя паршиво от того, что скорее всего брат думает о том, что он ошибся и поставил себя в неловкое положение. Что признался в том, в чём нельзя признаваться. Что окончательно сломал между ними абсолютно всё то, что выстраивалось годами и немалыми усилиями.       Пазл складывается в одну большую и яркую картину. Дин вспоминает период, когда Сэму было семнадцать, вспоминает все эти постыдные вопросы в стиле «а если я умру однажды, ты будешь по мне скучать?» и в ответ прилетающее «только попробуй умереть раньше меня, из могилы достану», вспоминает как смотрел в окно на убегающего на остановку Сэма с одним только рюкзаком. В голове цветным калейдоскопом мелькают ещё и сухие факты, которые без контекста вообще ничего не значат, по типу «он хотел меня забыть» или что у его обожаемой Джессики было день рождения в тот же день, что и у Дина. Складывает одно событие с другим в длиннющее уравнение, понимает смысл ранее сказанного «Я Сэм. Не Сэмми» и вообще, оказывается, многие события оборачиваются в какой-то степени против дебильных правил общества.       Дин готов на своей крови клясться до голосов в голове, что на этой яркой картине из кусочков маленьких фактов и интересных замечаний огромными красными буквами написано «Твою мать». — Сэмми, ты... — Ты хоть себе представляешь, что можно испытать, когда на ночь только и делаешь, что как мантру думаешь и повторяешь «ну наконец-то я его отпустил», а через пару часов сидеть с тобой в машине и слушать твоё пение под Дона Маклина?.. — тихо спрашивает Сэм, не обращая внимания на то, что Дин сильнее сжал его плечи. — Что было со мной, когда я понял, что это тебя я приложил к полу? Что с тобой разъезжаю по стране в поисках отца? Я делаю это только ради тебя, Дин. Потому что стоило тебе переступить порог моего дома, и я понял, что не смогу отказать... — Заткнись. — Сэм тут же замолкает, кусая щёку изнутри. Дин замученно проводит ладонью по своему лицу, пытаясь таким образом то ли уйти в себя хоть на секунду, то ли сбросить тяжесть ситуации. — Пожалуйста, помолчи секунду.       По задумке всех мерзко-приторных мелодрам, у Дина сейчас должны летать стаи бабочек в животе, литься теплые слёзы счастья ручьём и ещё что-то из той же оперы, но он ничего и близко похожего не чувствует. Скорее наоборот — эмоции не разобрать, мешанина из всего и сразу. Тут и зверский страх, который начинает ещё больше поджирать его кости изнутри, обсасывая каждую мелкую косточку, и некая лёгкая дымка вдохновения от накатившего осознания, и жгучее желание остаться в этом моменте навсегда, запечатлеть его где-то на старой плёнке или может быть просто не уходить никуда, оставив уличный воздух питаться этой атмосферой. Это всё так странно.       А потом резко, словно ломом по голове — облегчение, разрывающее мышцы, тепло по венам и слабый шум моря в ушах, прямо как в Италии волны сейчас. Дин не знал как сказать, чтобы стало кристально чисто понятно, что он не в состоянии почувствовать и правильно описать всё то, что горит внутри, разложить по полочкам каждую мысль, промелькнувшую в голове за этот период.       Потому что он был влюблен, кажется, всю свою жизнь и никогда эти чувства не возносил во что-то небесное, божественное. Оно было всегда... Само собой разумеющееся. — Сэм, тебе говорили, что ты идиот? — Весь в старшего брата, да. — Сэм кивает, вскидывает брови и устало выдыхает. Дин снова им любуется, мысленно ерошит чужие волосы на голове, проводит кончиками пальцев по линии челюсти и целует исступленно каждую родинку на лице, давно утонув с головой в этой самой большой любви, в брате. Сэм замечает это, улыбается по-идиотски, но так неожиданно счастливо, аж до ямочек на двух щеках, что Дин обещает лично убить каждого, кто захочет эту улыбку стереть. — Что смотришь? Целуй уже наконец-то, Ромео.       Внутри рвутся последние канаты, которые кое-как сдерживали сердце от главной в жизни ошибки. Ну раз её просит совершить сам Сэм Винчестер, ещё и с такими горящими глазами, то Дин не против послать всех, в том числе свои какие-то установки, к чёртовой матери.       Обхватить сэмово лицо дрожащими ладонями, робко и так нехарактерно прижаться сухими губами к другим, покусанным губам — дело пары секунд, но кости прожигает словно оголённым проводом, ноги немеют и еле держат от падения вниз, кажется, в самую пропасть, а в грудной клетке взрывается ярчайший фейерверк столетия, горят бумажные чувства и пеплом оседают в мозгу, пуская по всему телу электрический ток. Дин чувствует это прикосновение, пробует его на вкус и галочкой помечает одно из лучших, и заодно аморальных, событий в паршивой жизни, даже если сейчас Сэм развернётся и скажет, что это ошибка.       Вместо этого брат осторожно двигает губами, возвращая к ощущению тяжести на них и мягко улыбается в поцелуй. Дин трепетно сжимает чужое лицо в ладонях, напоминает о том, что любит так сильно, как никто не любит, что драгоценнее Сэма в его жизни не существует и существовать никогда больше не сможет, и целует в ответ, как мог бы поцеловать только влюбленный подросток свою подружку на первом свидании — до неприличия нежно, с некоторой горчинкой от обветренных губ и неумело, в случае Дина это даже слегка позорно, ведь он целовался тысячи раз. Зато максимально откровенно с братом.       У Сэма губы с привкусом солёной крови и ночного ветра, замёрзшие и желанные с диновых девятнадцати. Дин сцеловывает счастливую улыбку на чужом лице, губами задевает уголки рта, а сам незаметно улыбается, потому что брат обвивает его шею холодными руками, неаккуратно скользит по ней пальцами и переходит на затылок. Тепло внутри непроизвольно разливается по всему телу через вены как яд, и какая-то задняя мысль всё-таки шепчет, что, наверное, это всё неправильно. Дин моментально шлёт её обратно назад, когда Сэм приглашающе открывает рот, перед этим судорожно выдохнув от нахлынувших чувств и эмоций во влажные от слюны чужие губы. Такой податливый и прекрасный брат вызывал только волну восхищения, прилив нежности и да, всего самого ванильного, что за себя даже Дину стало тошно, но это Сэм.       Сэм Винчестер — самая главная и настоящая слабость. Ахиллесова пята, в которую Дина бьют и получают абсолютно всё, что хотят.       Поцелуй из обычного подросткового растягивается в сладкий и тягучий, бесконечно длинный без единой передышки. Дин двигает своим языком братский, проводит им по ровному ряду зубов, ухмыляясь, и в какой-то своей издёвке прикусывает нижнюю губу Сэма до тихого мычания, из-за которого сводит внутренности и начинает слегка ныть в паху. Это всё так ненормально и аморально, что Дин почти готов признаться себе — его это ещё больше возбуждает. Вся эта неправильность, нормы... Они дразнили, дразнили как быка дразнит красный цвет и только неведомое чудо, под которым с вероятностью в девяносто процентов скрывалось чувство адекватности, сдерживало Дина сделать это ещё пару лет назад.       Мешающая чёлка Сэма снова спадает на лоб, щекочет чужие ресницы и лезет в закрытые глаза. Дин смеётся тихонько, пальцами зарываясь в шелковистые прядки и чуть их оттягивает, гладит со всей нежностью, которая в нём только есть. И ему хорошо, как не было никогда, хорошо до дрожи внутри. И это чувство крепнет, когда младший брат доверчиво позволяет пропустить спутанные волосы сквозь пальцы, насладиться этим моментом и обязательно влюбиться ещё раз. — Ещё немного и я возьму ножницы, честное слово. — Ты их не отрежешь, — шепчет Сэм в ответ, оставляя мимолётные поцелуи, словно боясь отпустить чужие губы куда-то дальше трепетного прикосновения своих к ним. Брат весь дрожит, каждой клеточкой своего тела прижимаясь к Дину и держится за него как за спасательный круг, как за соломинку, за единственного действительно родного и важного для него человека. — Не отрежу, — соглашается Дин и вновь находит братские губы, оставляя на них своё приторно сладкое касание. — Слишком сильно их люблю.       Сэм фыркает и холодным носом утыкается в щёку. — Дин Винчестер разводит розовые сопли, — и смеётся глухо, хрипло. — А где брутал с отвратительным характером? — Мог бы сразу сказать, что я тебе не нравлюсь, — выдыхает старший, губами незаметно и слабо касаясь чужого подбородка. Скорее, как маленький знак, что ещё ничего не закончено и вполне возможно, что Сэм может рассчитывать на продолжение их дальнейшего изучения вопросов «что?», «когда?» и «какого хрена, Сэмми?».       В ответ брат слегка оттягивает Дина за короткие волосы. — Нравишься. Только не зазнайся. — Куда уж мне до тебя, ботаник. — фонарь позади своим всё ещё оранжевым светом начал раздражать ещё больше, будто бы призывая поскорее уехать с этого стрёмного места. — Поехали, обещаю дать тебе выспаться и сильно не бить. — Я надеялся, что ты разложишь меня на капоте, — Сэм снова совершенно искренне улыбается, но не сопротивляется и сразу с огромной неохотой отступил от брата на шаг. По телу пробегается неприятный холодок, осадочек. Дин в последний раз проводит ладонью по чужой макушке, заправляя маленькую прядку за ухо, и тоже вздрагивает от холодного воздуха апреля. — Надейся дальше, Сэмми. Поговорим об этом, когда на улице люди перестанут ходить в шапках. — Сэм выглядит очень уставшим, но таким умиротворённым и излучающим спокойную энергетику вокруг, каким Дин его давно не видел. Это придаёт сил, потому что Дин точно выглядит ничем не лучше. — А сейчас — в мотель. Я думаю, тут недалеко до ближайшего.       Сэм кивает и смотрит верным щенком, поправляя воротник на рубашке под ветровкой. Дин улыбается ему вместо «я тебя люблю» или что-то в этом роде, но брат понимает эту улыбку как никто другой и ничего не выпытывает. Как и обычно.       Уже по дороге в мотель, Дин замечает, что впервые за эти полгода Сэм спокойно спит, обходясь без кошмаров.