Огонь

я не из тех кто лишь наполовину, кто молча принимает свой удел и не из тех кто бьет невозмутимо, рассматривая мир в оптический прицел. не нужно мне где проще, глаже, чище, где не горит, где пепел почернел, пускай мне встретится на этом пепелище не тот кто днем с огнем дорогу ищет, а тот кто сам изрядно обгорел... @Domenik Ricardi

      Я много раз был в огне. Так много, что должен был сгореть уже давным-давно. Но во мне бьётся сердце дракона, я родился из жерла вулкана страстей, я закалён лавой двуличной жизни, я пил вместо молока матери горячий яд лицемерия, я пропитан пламенем ада насквозь. Разве может подобное повредить подобному? Я так думал и старался не бояться пламени, я пытался его любить, я желал быть всесильным, безжалостным, неумолимым, поглощающим слабость. Я видел себя испепеляющим белым огнём всеочищения! Чистота крови, чистота магии, чистота мыслей о великих свершениях...       Как же я был смешон. Как заблуждался, думая, что огонь не может быть повержен огнём.       Зелёное пламя твоих про́клятых глаз иссушило мою душу, всполохи ярости на дне твоих зрачков развеяли по ветру всё, чем я мнил себя и во что верил, ты не оставил мне ничего. Всё, абсолютно всё поглотил этот костёр. И разве я мало боролся? Разве не сопротивлялся отчаянно, не дрался подобно богам древности за место под солнцем, за своё, только своё место в истории. Я, мой род, моё имя, то, что течёт в моих жилах, веками дарило уверенность в своей правоте таким, как я, давало чувство превосходства, защиту, но... не давало выбора. И у меня его не было тоже. Никогда. От колыбели и, теперь я это знаю, до могилы я обречён нести свою ношу. И то, что выведено во мне родовым пигментом и выжжено на моей руке клеймом, держит меня цепями у этой стены. Это моя крепость и темница. Мне нет спасения. Я сгорю!       Мои губы дрожат, мои руки трясутся, я целюсь в тебя, я тебя ненавижу! Ты сломал во мне всё, снёс к чертям все преграды, снял привычные маски — безжалостно, безрассудно.       — Скажи мне, Малфой, почему?! — я слышу твои слова словно издалека, я слышу, я понимаю, о чём ты. Я теперь знаю точно, что ты ЗНАЕШЬ! Тебе и не нужен ответ, ты знал его всегда, с первого дня и до этого рокового часа. У меня нет выбора. Я ничего не могу. Мучитель! Зачем, зачем ты здесь?! Зачем говоришь это?!       И снова огонь! Я знал, что так будет, я всегда предчувствовал свой конец именно таким. Я вернусь туда, откуда пришёл, я закончу так, как и должен был — забвение, ничто. Ничего не останется, ничего. Даже праха. Адский огонь не знает пощады, он не оставит даже расплавленной капли металла, что я так гордо носил долгие годы на своей руке, которая сейчас трусливо тянется вверх... Я не хочу умирать! Это так банально, но я не хочу, не хочу умирать. Я боюсь боли, боюсь исчезнуть, боюсь вечности в пустоте. Я и так жил в ней так долго, так мучительно долго один. Я не знаю как может быть по-другому, я не знаю какое на вкус счастье, я не видел чистого неба радости, я ни разу не обнимал с нежностью, я так много не успел...       — Руку, дай руку!!! — и моё сердце бьётся в твою спину, мои пальцы сжимают до боли, мне не стыдно уткнуться в тебя, вжаться, врасти.       Я не хочу больше огня! Я не хочу больше боли, я не хочу смерти, я больше не знаю себя.       Такая темнота вокруг, лёгкие жжёт, где-то там вдали слышится горн войны. Я еле стою на ногах, если бы не камень стен, я бы давно упал, но не только опора держит меня, не только последнее усилие воли. Ты. Ты стоишь предо мной весь в копоти и крови. Ты так часто дышишь, и губы кривятся от боли, а я не могу, не могу не смотреть, не могу не думать о том, что ты сделал, не могу не позволять себе понимать, что это значит.       Ты так близко и ещё ближе. Вжимаешь меня в раскалённую стену, а там, позади, ещё бушует пожар, и хохочет смерть. Наши лица в нескольких дюймах друг от друга, я чувствую твои волосы на своих щеках, твои руки возле моих плеч словно прутья клетки, и даже дрожание ресниц, их лёгкая щекотка возле сомкнутых моих. Мне нельзя смотреть, нельзя! Мне нельзя смотреть на тебя.       — Скажи мне, Малфой, — шепчешь ты так близко к моему рту, что твои слова влетают в меня, в гортань, внутрь, в сердце. — Скажи мне сейчас. Скажи, пока ещё есть время...       Я чувствую твоё напряжение, чувствую трепет, чувствую так много. Паника прокатывается от корней волос до кончиков пальцев. Отвернись! Отвернись! Отойди! Молчи!       Ты наклоняешься совсем близко, так, что теперь не ясно, чей это вдох и выдох. Я больше не вижу твоих упрямых глаз, они слишком близко, всё расплывается в одно тёмное, багряное пятно.       — Скажи мне, — просишь ты и замираешь в неисчислимом дюйме от моих губ.       Секунда, две... Я так хочу поцеловать тебя. Я хотел этого всегда!!! Боже, как же это просто...       Ты резко отстраняешься и, разворачиваясь, уже делаешь шаг. Шаг от меня, шаг назад к огню, шаг к смерти. Я хватаю тебя за запястье, успеваю сжать его сильнее и остановить, остановить хоть на миг.       — Я скажу, — слова тихи и прогорклы. — Я скажу, если ты сделаешь то, что сейчас собирался...       Я ничего не знал об огне до этого дня. Я думал, что пламя — это страх и сила. Сила через страх и боязнь через силу. Я думал, что это страдания и долг, что это долгое мучительное тление. Нет. Всё не так. Огонь — это немыслимое тепло, это нега, это расплавленный сахар в слюне, это шелковистое пламя на кончике языка, это сухость губ и влага желания, это громкий стон от ожога страсти, это синий холодок исцеляющей нежности, это словно паришь над землёй и не можешь дышать, двигаться, думать и говорить.       Огонь — это ты и я вместе!       Это твои руки в волосах, твой хрип и мой стон, твоё колено, раздвигающее мне ноги, мои пальцы под рубашкой, сплетение языков, звуков, дыхания. Я больше не боюсь огня, я жажду его, я знаю, что только в нём мое спасенье и жизнь.       Ты целуешь так горячо и горько, ты рвёшь ткань, царапаешь кожу, кусаешь, жмёшь, оставляешь следы, ты прощаешься...       — Скажи, — задыхаешься ты и водишь, водишь губами по моей шее. — Скажи мне...       — Скажу, — еле выдавливаю из себя я. — Скажу, если вернёшься, — и сжимаю твои плечи, обнимаю, вдавливаю твою голову в своё плечо.       — Обманщик, — улыбаешься ты в мою кожу. — Одно слово — Малфой, — и целуешь и плечо, и ссадину, и вновь шею, и ухо, мои скулы и губы. — Теперь у меня нет выхода, — смеёшься ты и утыкаешься лбом в мой лоб. — Я вернусь. Вернусь, чтоб услышать... и чтобы сказать самому.       Твоя ладонь гладит меня по щеке, стирает предателя-влагу, пальцы гуляют по лицу, по губам, словно хотят запомнить, запомнить, оставить себе навсегда.       — Не смей прощаться! — скидываю твою ладонь. — Не смей, слышишь!       Ты смеёшься, по-настоящему смеёшься, задорно, и ласково смотришь.       — Ни одна могила не удержит меня теперь, Малфой...