В лучах холодного солнца

Ключ уже был в студёной замочной скважине, как вдруг из приоткрытой двери в соседнюю квартиру донёсся тихий зов. — Тимофей? Тимофей, это ты там? Соседями Гординых была пожилая пара работников культуры. Дмитрий Иванович Скрябин погиб ещё в сентябре, попав под бомбёжку. Его супруга, Елена Григорьевна, держалась из последних сил, но, увы, уже превратилась в дистрофика. Тимофей вытащил ключ, убрал его в карман и потянул за ручку соседской двери. В тёмном коридоре парня обдало холодом и каким-то противным запахом. Пожилая женщина в дырявой шубе стояла у стены, держась за неё и слегка пошатываясь. Казалось, что каракулевая вещь, некогда блестящая и богатая, просто висит на вешалке. Глаза — тёмные впадины. Острые скулы. Впалые щёки. Почти прозрачная кожа. И лицо такое страшное… словно высохшее. — Я, Елена Григорьевна, — хрипло прошептал Тимофей. Страшно хотелось поскорее прикоснуться ледяными пальцами к кружке с кипятком. — Тимофеюшка… Я тебя прошу… Ты хороший мальчик. Отнеси, пожалуйста, вот эту посылочку по одному адресу… — Скрябина задыхалась, говорила с трудом и сильнее держалась за стену, припадая к ней плечом. — Тут недалеко… — Какую? — А вон, на комоде… Ты глянь… Гордин посмотрел направо. Под тяжёлым зеркалом, висящим под углом над расцарапанным комодом, лежал свёрток. Жёлтая бумага была прилежно собрана. — Куда отнести? Кому? — Тимофей подошёл, взял гостинец. — А тут недалеко. Кирочная улица, дом одиннадцать, квартира два. Отнеси, пожалуйста, там хлеб… там карамель… Тимофей медленно зашуршал бумагой, разворачивая кулёк. Внутри лежала россыпь разноцветных конфет «Радуга» и грамм двести хлеба. — Это Сонечке… Ей нужнее… Соня Юдина, она со старшей сестрой живёт. Гордин непонимающе обернулся к женщине: — Но вы ведь сами… сами… — Мне уже ничего не поможет, Тимоша, это вопрос пары дней, — сказав это, соседка закашлялась в кулак, затем со стоном сильнее припала к стене. — Ей нужнее. Хорошая она девочка. Помочь ей нужно, всего пять лет от роду… Ты отнеси ей, пожалуйста. И карточки там… С замиранием сердца Тимофей приподнял хлеб. Под ним действительно лежали заветные для каждого ленинградца карточки. За ноябрь. «Она сошла с ума. И что мне делать?» Тимофей сложил всё как было, но руки уже подрагивали. Он представлял вкус этих карамелек. Как давно он их не ел! — Я не могу… Вы же тогда точно не… — Не спорь, прошу. Отнеси. Ей важнее, я уже жизнь прожила. А у неё всё впереди, Тимоша… Гордин медленно взял гостинцы и подошёл к соседке. Он видел, что на её лице уже возникла знакомая блокадному городу маска смерти, и кожа иссохла, обтянув кости. Рот провалился. — Но… — Я прошу тебя, — прошептала Елена Григорьевна, едва ощутимо касаясь плеча парня. Помолчав, он кивнул и, держа свёрток под мышкой, побрёл в парадную. Сил уже почти не было, но отказывать умирающей Елене Григорьевне он не мог. На пороге обернулся. — Может, оставите себе хоть что-нибудь? Старушка покачала головой. Казалось, она уже стала призраком. — Спасибо тебе. Да хранит тебя Бог, — прошелестела она и перекрестила Гордина. Дорога до Кирочной не была дальней. И сперва Тимофею казалось, что он даже неплохо двигается, довольно быстро. Но потом им вдруг овладело странное, даже страшное чувство. А всё началось с мысли, буквально из ниоткуда бухнувшей в его голове. «Я же могу съесть этот хлеб и карамель. Никто не узнает. Зачем мне нести это вздорной девчонке? Разве ей нужно это больше, чем мне? Мы все равны». Сперва Тимофей вроде как прогнал эту мысль, а потом понял, что она въелась в его существо, становясь желанием. Как же хотелось снова почувствовать сладкий, чуть лимонно-ванильный вкус карамелек «Радуга»! Во рту собралась слюна. Долго сосать, а потом хрустнуть конфеткой, заедая свежим хлебом… В желудке началась невообразимая свистопляска. «Съесть. Съесть. Съесть», — ритмично галдело в голове. Стучали зубы. И руки подрагивали. Прохожих почти не было. Никто не мог стать бы свидетелем этого действия, да и кто бы узнал, что эта еда не его? «Чёрт. Я просто немного попробую», — мысленно сказал себе Тимофей, заходя в парадную. С грохотом закрылась дверь. Пахло сыростью и нечистотами, но аппетита это не перебило. Точнее, не убавило голода. Судорожно выдохнув, Гордин приник плечом к выкрашенной в бело-зелёную краску, стене, и стал шуршать свёртком. Схватил карамельку. «Я попробую совсем немного. Пару конфеток. Ничего же не случится. Да, пару конфет и кусочек хлеба». Это решение было оптимальным, как показалось Тимофею. Девчонке хватит. Он только чуть-чуть съест. Совсем немного. Ничего страшного… Это не воровство… И, сжав в кулаке карамельку, Гордин горько расплакался. И рыдал он не от собственных мыслей, а потому что вдруг понял, что не сможет этого сделать. Почти ничего не видя из-за слёз, он сунул конфету обратно, торопливо свернул бумагу и, вытерев лицо варежкой, рванул по лестнице вверх. Застучал в нужную дверь так, словно за ним гнались. Замок щёлкнул. В узком проёме показалось бледное лицо, напоминающее своим дистрофическим уродством лицо пожилой соседки. — Здравствуйте, — прошелестела измождённая девушка. — Это Соне от Скрябиной Елены Григорьевны, — протараторил Тимофей, буквально всучив гостинец незнакомке. — С-спасибо… — немного растерянно, но хозяйка квартиры приняла свёрток. — А как она сама? Здесь ведь… — Тут хлеб, карточки и карамельные конфеты. Отчеканив это, Тимофей развернулся, и из последних сил выбежал из подъезда. Уже подходя к своему дому, парень тяжело дышал, сопя и глядя под ноги. Хотелось упасть на ноябрьскую землю, и будь что будет. Но кто-то окликнул его. Совсем негромко. А голос-то знакомый. Тимофей поднял голову и увидел Ледковского. Тот сидел на скамейке во дворе. Когда Гордин увидел его, парень встал и неспешно приблизился. — Ты?.. — Я же говорил, что приду. Забыл? — глаза Роберта были двумя океанами. «Какие они живые, красивые», — думал Тимофей. — Нет, просто не думал, что взаправду придёшь. Вроде бы сил уже не осталось. Как и чувств. Ан нет, этот весьма симпатичный призрак из прошлого снова что-то начал неспешно расшатывать внутри у Гордина. — А ведь я всегда сдерживаю обещания, — чуть улыбнулся Роберт. — Идём? — Да… Пойдём. Жуткое состояние, охватившее Тимофея после посещения Кирочной, стало рассеиваться. Пришёл Ледковский. И внёс капельку жизни в его остывающий дом. Сеня стал тереться у ног ещё в прихожей. — Эй, дружище, смотри, что у меня для тебя есть, — с хитринкой глядя на кота, Роберт пошуршал бумагой свёртка, что держал в руках, и достал завитушку копчёной колбасы. Сеня громко замурчал, потираясь мордочкой о сапог Ледковского. — Это колбаса? — искренне удивился Тимофей. — Она самая. — Настоящая?! — Нет, из глины, — усмехнулся Роберт. — Разумеется, настоящая. Мясо — свинина и говядина. Идём на кухню. Желудок Гордина сделал голодное сальто, а рот наполнился слюной. Он взял кота на руки и прошёл на кухню следом за гостем. Тот уже выкладывал на стол всё, что принёс. У Тимофея закружилась голова от изобилия: колбаса, тушёнка, плавленные сырки, макароны, хлеб (целая буханка!), рыбные консервы, зефир, шоколадные конфеты, сахар. — Откуда у тебя все эти богатства? — Гордина начало потряхивать от еды, что он видел на столе. Сеня спрыгнул на пол, мякнув. — У меня же важная служба, забыл? Паёк особый, — ухмыльнулся Ледковский. Обведя взглядом тёмную кухню, он подхватил с разделочного стола нож, и, взяв банку тушёнки, начал её открывать. — Ешь! Только всё сразу не съедай — это опасно, — поставив открытую банку на стол, Роберт положил рядом ложку, и занялся колбасой. Не веря в происходящее, Тимофей рухнул на табуретку, схватил ложку, и, собрав в неё белый жир с красноватыми кусками мяса, отправил в рот. Вкус был просто божественный! Забытый. Проглотив всё, что было за щеками, Гордин услышал журчание живота, и какое-то непривычное тепло, которое начало разливаться по всему телу. Он посмотрел на Ледковского. Тот порезал колбасу, сложил кусочки в блюдце, и отправил на пол. Сеня с мурчанием набросился на угощение. — Спасибо тебе… Как мне тебя благодарить? Даже не знаю… — прошептал Тимофей, и начал набиваться тушёнкой, быстро, с грохотом орудуя ложкой. Ледковский сидел напротив и молча наблюдал за парнем. Тот не стал доедать до конца. Подойдя к блюдцу Сени, сложил остаток мяса в него. Кот благодарно мяукнул, и набросился на добавку. Вернувшись к столу, Тимофей схватил колбасу, варварски откусил от неё, сколько мог, потом ещё… Потом впился в буханку, и, жуя всё это изумительное, очень мясное и сытное сочетание, рухнул на табуретку. — До чего же вкусно… Спасибо, Роберт… Ты наш спаситель… — чуть ли не со слезами шептал парень. — Мне не трудно. Я буду помогать вам. Вы не пропадёте. — Правда? Я так тронут твоей заботой… — Гордин воровато отправил в рот всю зефирину. — Правда, конечно. Сейчас вы наедитесь, и мы кое-куда поедем. Там ты сможешь помыться и привести себя в порядок. — Куда? И зачем?.. — осоловело спросил Тимофей. — Надо же, какой зефир. Мягкий, сладкий, нежный… — Я считаю, что тебе будет полезно помыться, да и мне бы хотелось видеть тебя чистым. В интонации Ледковского звучали какие-то странные переливы, джазово-чувственные нотки. Тимофей опустил взгляд в стол, немного стесняясь своих догадок. — Хорошо. Если тебе так больше нравится, то я помоюсь. Признаться, сам скучаю по горячей воде. Но разве ж она есть в городе? — Кое-где. Сеня запрыгнул на подоконник и начал умывать мордочку. — Я бы съел всё, но послушаюсь твоего слова, что это опасно. Так что, можем ехать, — Тимофей оглядел стол виновато, словно не заслужил всего этого изобилия. — Славно. Только попей, — скрипнув сапогами, Роберт встал. Кивнув, Тимофей приник к кружке, в которой оставалась с утра вода. — А Сеню оставим дома? — Можешь взять его с собой, если хочешь. Там, где мы будем, людей нет. А поедем на машине — никто не выхватит. Снова кивнув, Тимофей подошёл к окну, взял кота на руки, и они все втроём покинули квартиру. Машина Ледковского была оставлена чуть поодаль от дома, и пришлось немного пройтись. — Ой, какая хорошая кошечка! Кис-кис! — вдруг откуда-то возник жутковатого вида мужчина средних лет. С широко распахнутыми безумными глазами он наступал на Тимофея, неотрывно глядя на сытого Сеню. — Продайте кошеньку. Дочери моей… А? Продайте. — Не продаётся, — небрежно кинул Роберт, зыркнув на незнакомца. — А я много заплачу. У меня это… серьги золотые… честное слово… дочери кошечку подарю… Люди добрые, продайте… — страшно глядя на Сеню, мужик сунул руки в карманы пальто и начал что-то искать. — Щас… — Дядь, ты не понял? Не продаётся. Отвали, — усмехнулся Ледковский и сжал плечо Тимофея, который был готов уже драться с этим негодяем, если тот попробует отнять у него питомца. Так и держа парня за плечо, Роберт довёл своего спутника до машины. Всё это время обезумевший тип то шептал «кис-кис», то мяукал, глядя на них вожделенными глазами. Только оказавшись в салоне авто, Гордин почувствовал себя относительно защищённым. Ледковский смотрел вперёд, выруливая на дорогу. Город был тих и пуст. Транспорт являлся большим исключением. Но редкие прохожие — завтрашние покойники — не смотрели на машину. Они смотрели в бездну перед собой. Поглаживая задремавшего на коленях Сеню, Тимофей с содроганием вспомнил лицо этого жуткого незнакомца. И был уверен, что теперь ещё и оно будет появляться в его кошмарах.