Грёбаные небеса.

Драко дышит через раз — Драко задыхается, задыхается, задыхается, он не думает, не соображает, не слышит, в голове — шум крови, без разницы, чистой, маггловской, да хоть троллевской, кровавый ад. Блять. Блять. Этого не должно было случиться. Не должно было быть этого задания, не должны были эти клятые всем на свете оборотни объявиться в Крейле, у Малфоя сегодня вообще не должно было быть смены, он должен был есть мороженое в выданной авроратом квартире, пить тыквенный сок, читать книжечку и быть пай-мальчиком — о, Паркинсон в голове хохочет, точно хуйню сморозил, спасибо. Он не должен был быть здесь. И здесь не должно было быть про́клятого всеми демонами Уизли. Они не должны были вместе выходить на это задание вместе с Финниганом и Томасом, не должны были его заканчивать — спасибо хоть, что без потерь и травм (хотя Драко предпочёл бы на месяц слечь в ненавистное Мунго) — их не должны были мотать по земле, как грёбаных первокурсников по полю на первом уроке полёта на мётлах, они не должны были вернуться в аврорат грязные, вонючие, в земле и поту, и они не должны были отправляться в общую раздевалку, чтобы сменить одежду и пойти в местный душ. Они. Не. Должны. Были. Но они все здесь. И Рональд Уизли, проклятый, ненавистный, до скрипа в зубах бесячий Рональд Уизли тоже здесь. И это полный, просто беспросветный пиздец. Потому что вот этот чёртов Уизли снимает верх формы аврора — и Малфою кажется, что шурупчики с его и так хрупкой крыши начинают свинчиваться и лететь в безоблачные, туманные дали. У Рона руки такие, что обнимет и всё — минус рёбра, кости, плечи — как Поттер-то с остальным семейством Уизли выживали вообще после таких объятий? Эти покатые, плавные, необъятные плечи с блестящей кожей, на которых веснушек больше, чем денег в банке Малфоев, эти предплечья, с лихими — охуенными — шрамами от Мыслей, покрытые порослью крупных рыжих волос, эти кулаки, сжимающие и выжимающие сырую насквозь форму… А хотелось бы, чтобы они сжимали и выжимали Малфоя… Драко нервно сглатывает — и жадно облизывает эту широкую, эту волосатую с завитушками, рыжую, всю в веснушках грудь взглядом, которая так восхитительно воздымается в такт громкому смеху Рона — Драко без понятия, над чем тот смеётся, потому что эта грудь сейчас вжимает Драко в жёсткую скамейку раздевалки в его голове но готов ставить литый памятник Финнигану за то, что Малфой может видеть движение этой охуительной грудной клетки. А если Рон будет со всей силы вдалбливать Драко в ближайший шкафчик, грудь будет двигаться также? Драко не хочет этого знать. Драко очень, очень, очень хочет это узнать. Малфой вежливо и аккуратно закручивает на место бесстыдно слетевших шурупчиков огромные, размером с ладонь болты, титаническим усилием воли отводя взгляд от Уизли — и, эй, за это ему должны выдать премию, ибо аврорат не видел ещё такой великолепной выдержки! — потому что отец не поймёт, мать будет в обмороке, за Драко будут охотиться Грейнджер с Поттером в тёмных переулках Косой Алеи, а дома будет ждать всё семейство Уизли, чтобы вежливо объяснить, что так делать, вообще-то, а-та-та. Поэтому Драко почти отводит взгляд. Он почти справился с собой и эти охуенные руки Уизли будут вдалбливать Драко в стену только в его голове. Он почти… …а потом Рон, трёклятый всеми демонами Ада Рон, снимает промокшие насквозь, вонючие, потные, форменные авроратские штаны. Блять. Блять. Блять. Крыша улетает куда-то за пределы Англии, планеты, орбиты, галактики, теряя свои огромные болты, когда этот, сука, ахуевший в край Уизли снимает с себя штаны. Драко смотрит — и захлёбывается, сглатывает, шумно дышит носом, откровенно пускает слюни, как Хагридовский Клык и плюёт с Астрономической башни на честь семьи, собственное достоинство и хоть какие-то остатки здравого смысла. В голове снова серебристо хохочет Паркинсон — а, ну да, здравого смысла у Драко, ещё со времён Хогвартса, отродясь не было… Потому что эти бёдра… Эти плотные, все в веснушках, чуть волосатые бёдра, сильные, тренированные, охуенные — сносят его крышу окончательно куда-то совсем уже далеко, к Колдовстворцу, Дурмстрангу и Махотокоро. Драко летит — летит на мягких подушках разврата, пока эти бёдра в его голове вжимают его в постель, придавливают к кровати по бокам так, что он не может дышать и двигаться, их тяжесть и плотность обнимают Малфоя и он, вместе с этими бёдрами, умирает в своей голове. Драко хочет, чтобы эти бёдра сели на него, расположились вокруг его головы и, когда он отсосёт Уизли до онемения аристократического рта, он будет задушен этими охуенными, огромными, мягкими, тёплыми подушками — Малфой умрёт в счастливом оргазме, в тысяче грёбаных, Мерлиновых оргазмов, в миллионах, в триллионах. Драко уже сейчас фантомно чувствует руками эту восхитительную плотность, эту чарующую огромность, которую не обхватить ладонями, которую хочется мять, хочется, чтоб эта охуительная мякоть вминала в постель, давила весом, своей горячестью, опалительной рыжиной, чтобы выдалбливала и вдалбливала, без стыда, до криков и поросячьих Амбриджзовских визгов, без сожалений и остатка, до сорванного голоса. Он всё ещё не здесь — потому что сейчас Уизли в его голове выбивает из него седьмой оргазм подряд — и поэтому не сразу понимает, что Финниган с Томасом давно ушли в душ, отсмеявшись, отхохотав своё. Он не сразу понимает, что в его штанах сейчас — каменный, просто титанический стояк. И Драко, наконец, перестав облизывать чужие бёдра взглядом, поднимает глаза на лицо их обладателя — и шумно, очень шумно сглатывает. Он захлёбывается. Хотя хочет захлёбываться от ощущений этих бёдер около своих ушей. Потому что, сука, Уизли, с этими его отросшими пламенными волосами, огромными, небесными глазами, веснушками по всему высокому, длинному, выше Драко на полголовы телом, в одних только неприлично тугих боксерах, в пустой раздевалке, смотрит прямо на Малфоя. И улыбается — широко. Блять. Блять. — Любуешься? — эта паскудная рыжая сволочь улыбается ещё шире, зубы свои жемчужные сушит, ямочки на щеках у него глубокие, лицо — довольное до того, что Драко, кажется, готов встать перед ним на колени прямо здесь и начать сосать до онемения рта прямо сейчас. Спасибо, Грейнджер, за эту великолепную самоуверенность в Роне, Мерлин, Иисус Христос, да кто там есть ещё, огромное, человеческое, всемогущее, блять, спасибо — Драко обещает себе, даёт самые горячие в мире клятвы, что на ближайшее Рождество пришлёт зазнайке первое рукописное собрание сочинений Фламеля, нагло спизженное из личной библиотеки отца. Он спиздит, потому что эта улыбка у гадского Рона на губах — долбанный, выебанный сраными кентаврами подарок, похлеще всех подарков вместе взятых во всём сраном мире — а уж в подарках аристократ Малфой точно знает толк. — Сядь мне на лицо. — Драко в полном, просто беспросветном ахуе с того, что он только что выдал — но он нагло самому себе соврёт, если скажет, что не хочет этого больше всего на свете. Потому что именно этого он хочет больше всего на свете сейчас. И вообще, аврорам врать не следует, всегда можно получить нагоняй от сурового начальства. Рон идёт к нему всего три шага, всего три мерлиновых шага этот Уизли делает к Драко, а тот уже умер и вознёсся на небеса — потому что эти веснушчатые бёдра качаются в такт мышцам, потому что Малфой снова и снова облизывает их взглядом, не может поднять глаз и в его голове сейчас — долбанный траходром, с миллионами оргазмов и счастливой смертью в литре спермы и под оглушительные вопли после того, как оба они кончат раз в пятидесятый за одну только ночь. Драко себе клянётся всем, что у него осталось, что если он затащит грёбаного Уизли к себе в постель, он не выпустит его оттуда совершенно, блять, никогда, даже если будет стоять одной ногой в могиле. — Только в твоей кровати. Здесь грязно, я хочу видеть на тебе только свои руки, а не пылищу аврорской раздевалки. — Уизли, этот восхитительный, весь такой подаренный небесами Уизли, улыбается ещё шире и зубы уже не сушит — он улыбается Драко так, как никогда, наверное, не улыбался ни Грейнджер, ни, Мерлин упаси, Браун. И — Драко умирает, поняв, что он будет через две минуты задыхаться под подушками, которые триста раз придавили его к кровати у него же, в его буйной на фантазии голове. Драко постыдно, так, как никогда в жизни, чуть гортанно скулит, представляя, что Рональда из своей кровати и уж тем более из своей жизни не отпустит уже никогда. Но хватит уже представлений и фантазий, на самом-то деле. Авроров всегда учили действовать.        Драко, дрожащей рукой, достаёт палочку, чтобы аппарировать. Драко думает, падая спиной на свою же кровать, что даже если завтра он не выйдет в аврорат, потому что будет вытрахан до героической смерти, он будет только счастлив этому, ведь, как аврор, он сделал всё, как надо — увидел, составил план, завершил дело. Драко перестаёт, наконец, думать, когда Уизли, за которого он готов благословить всех, на кого ему укажут пальцем, нависает над ним, обнимая худые бока своими плавными, мягкими, тяжёлыми и одурительными до хрипа бёдрами, накрывая аристократический рот своими мягкими, со вкусом маггловских сигарет, губами. И после этого он возносится на грёбаные небеса. И знает — Рональда Уизли он не отпустит: ни из постели, ни из жизни, ни из сердца. Никогда.