Ягнята

Сигарета дотлела до фильтра — Август не сделал ни одной затяжки. Накрапывал мелкий дождик, от него голограмма с расписанием автобусов шла частыми помехами, пальцы жгло, и на него косо смотрели люди, видимо, огорченные мыслью, что в 2120 году кто-то еще может упарываться по табаку в рисовой бумаге. Август подумал, что ему, как обычно, глобально не везет, накинул кожаную куртку на голову и вышел из-под тента, тут же наступил ботинком в лужу и не успел выругаться, как ему чуть не ткнули спицей от электронного зонта в глаз. День был прекрасный. Нео-2 утопал в неоне, поглощенный сладкой идеей «нового мира», и Августу хотелось блевать, если на глаза еще раз попадется агитационная брошюра с лозунгом про спасение планеты. На стыке двадцать второго века народ ринулся в олл-инклюзив, как любит говорить отец, и все начали сходить с ума либо от запретов, либо от вседозволенности. Прекрасная прерогатива в счастливое будущее. Людям всегда надо было выделиться: первый полет в космос, первое исследование Марианской впадины, первые в открытии Америки, единственные, кто смог пережить глобальное потепление без критических ущербов и последние, кто останется на этой планете, если судить по крутящейся рекламе с обещанием вечной жизни, которую распространяют по глобальной сети. Август однажды сказал отцу, что бессмертие — это как подписаться на вечное истязания плоти, где ты не умрешь никогда, а вместо вериг для тела будет самоистязание души и сердца. Не то чтобы отцу хотелось спорить с этим философским заявлением. Он, Август помнил, смотрел на сына с мелочной человеческой жалостью, и Августу тогда опять резко захотелось выйти погулять в окно. По крайней мере, жалость ему точно никогда не была нужна. У паба «Джой» Август вновь задымил. Электронные сигареты, заполонившие рынок еще в 2020, казались ему абсолютно гиблой тенденцией мира перекраивать все, что было создано предками; вразрез этому Август курил старые добрые табачные стики, как бы показывая агрессивно настроенному обществу, что он не такой. И сам же над собой за это посмеивался, хотя стыдно не было ни капельки. Он затянулся и горло как по невидимому приказу сдавило. Легкие резко заныли, на языке стало кисло-кисло, тогда Август закашлялся, наклонился к коленям, отбросив сигарету от себя подальше, из глаз у него брызнули слезы. Черная метка на шее опять перекрыла ему кислород, но в этот раз в груди грелся табачный смог, от него адски прожигало изнутри, пальцы сами тянулись поскрести под кадыком в надежде прекратить пытку. «Надо всего лишь потерпеть», — говорил отец Августу, когда такое случалось дома, он гладил своей сухой жилистой ладонью сыну между лопаток, успокаивая приступ, и Августу до клокочущей ярости в такие моменты хотелось то ли накричать на отца, то ли сломать ему руку. Сейчас он подумал, что хорошо, раз его нет рядом, но плохо, что люди начинали обращать на задыхающегося парня свое внимание. Через секунд тридцать отпустило, кровь быстро отхлынула от лица, Август сделал несколько глубоких вдохов грудью, прочищая легкие от тянущегося там дыма. Руки у него дрожали, он еле смог вытереть мокрые после слез глаза. Обычно такое случалось не часто, бывало пять раз за год, бывало, что один. За последний месяц Август насчитал уже четыре приступа, и его слегка ненормально рассмешило. Было интересно, сколько ему осталось. Однажды Август даже, веселясь, заявил Габсу: «Я собираюсь вести бумажный календарь». Габриэль не понял, но Август все же купил в переходе один, такие давно изжили свою популярность, но ему хотелось. Он стал отрывать от него дни: сегодня я потерял вкус, сегодня — цвета, сегодня я едва встал с кровати, не знаю, что будет завтра… Сегодня я умер. Габриэль не оценил юморески. Август вышел из-под навеса у двери к складу, на темные волосы тут же обрушился усилившийся дождь. Воздух, как ему показалось, был пропитан свободой. Постояв так еще с минуту, пока тремор всего тела не сошел на нет, Август протер влажное лицо ладонями и стряхнул с прядей лишнюю воду. Авель ждал его в «Джой», а Август безбожно опаздывал. — Ты невыносим, — заявил Авель, стоило Августу сесть рядом. В пабе было ужасное желтое освещение, подсвечивающее каждую чужую эмоцию как в каком-то старом нуарном кино, и независимо-отреченный вид развалившегося на стуле Авеля представлял его неким злым надзирателем. — Посмотри на себя. Меня не было сколько? Год? А ты за это время успел превратиться в Раба. Август словил себя на мысли, что не против иногда бить людей. Пользоваться последними возможностями, если правильно это так называть. Он перевел взгляд на Авеля и представил, что если взять его за волосы, тот не успеет среагировать, упустит момент, и тогда можно будет со всей силы приложить его головой о стол. — Не хочу тебя разочаровывать, от Раба во мне столько же, сколько в тебе от нормального человека. То есть ноль. Отпив светлое нефильтрованное пиво, Август понял, что действительно не ощущает вкуса. За последние пару дней эта функция атрофировалась в его организме, как будто отвалился рудимент, она будто не была нужна ему более, так считала судьба. Успеет ли он досчитать свой бумажный календарик хотя бы до середины? — Я, в отличие от тебя, не задыхаюсь при любой удобной возможности, — Авель легко улыбнулся. Августу показалось, что это больше походило на акт жалости вместо ироничного отношения к скорой смерти. — Наблюдательно. — Брось, ты же не из таких. Еще день, я буду готов увидеть тебя на митинге в поддержку Рабов с агитационным плакатом «долой соулмейтов», тогда меня стошнит прямиком тебе на ботинки. Просто предупреждаю. Возьми с собой бахилы, когда соберешься. То есть уже не «если», теперь — «когда». Славно. Август ненавидел два слова в своей жизни: раб и соулмейт, и от обоих голосом Авеля ему захотелось либо повеситься раньше времени, либо таки выбить из друга мерзость, слизанную с толерантных сайтов в глобальной сети. В мире, который потерял надобность в использовании рабского труда, противники культурных апроприаций и прослойка поддержки меньшинств, ратующие за равенство для всех люди, действительно называли таких, как Август, рабами. Рабами судьбы, если быть точнее по мировому кодексу реестра соулмейтов. Было не сложно догадаться, что они всего-навсего провели аналогии: линия родственной души, так похожая на ошейник, который их убивал, в кругах толерантных приравнивалась к кандалам. Август на дух не переносил, когда таких пытались спасти, даже больше, чем когда называли «рабами любви» — поэтично, но не вдохновляет. — Я горжусь, что ты был моим другом, — заявил Авель. Он поднял вверх стакан, улыбнулся и, довольный собой, добротно отхлебнул из него пива. — Теперь я думаю о прерогативе стать Каспером и донимать тебя звонками, как настоящий дружелюбный сосед. Звучит? — Август прошелся самыми кончиками пальцев по четкой черной линии, опоясывающей его шею чуть ниже кадыка, и в груди закрутилась тонкая вспышка боли. Было время, Августу казалось, что все это придуманный людьми бред, как-то обычно бывает, чтобы контролировать других людей; никакая смерть ему не грозит, если родственная душа отвергла его — один шанс на миллион, что умрет, то есть все же нет. Не всем так везет, чтобы даже найти своего человека, ну отвергла, ну оборвалась связь. Без пересудов. Точкой. Да и не то чтобы очень хотелось. — Ты умираешь, — плавно съезжая с шуток сказал Авель. В такие моменты Август боялся его, потому что терпеть не мог серьезные разговоры. — Расскажи ей. Расскажи, мать его, Беренике, что это она твой соулмейт, потому что без ее помощи ты умрешь. За сколько: месяц? Год? Для человека, который отсутствовал в Нео-2 так долго, Авель знал чересчур много. Август раздраженно потер грудь, в легкие там словно опять напустили дыму, все щипало и чесалось изнутри. К ломоте в костях пришлось привыкнуть еще год назад, к жутким приступам удушья… Привыкать, наверное, скоро перестанет быть нужным. — Слушай, дружище. А оно мне надо? — вопрос был риторическим. И Август, и Авель знали на него ответ. Вот в чем состояло дело: Авель был знаком с Береникой задолго до того, как он представил ее Августу, а теперь его изъедала иррациональная вина. Он был драматичен и удивительно для новой эры добр. Каждый из них троих выходил из семьи ярых католиков в мире, в котором уже миллион раз опровергли существование любой религии как нечто, отвечающего смыслу и разуму. И оттого Авель так рьяно в последние дни пытался вывести Августа из себя — он боялся, что останется виноватым в его смерти. За свою душу, может быть. За карму. За что там стоит бояться по библии? — Через сколько ты умрешь, Август? — вразрез прошлому мягко сказал Авель. Он был разбит, Август четко видел это на его лице. — Может, неделя, — сознаваться неохота, но смысл врать, если через семь дней Август не смог бы встать с кровати. Якобы развеселившись, чтобы окончательно не портить себе день, он захихикал. — Хорошая новость, я не хочу похорон. Меньше народу — больше кислороду. Август представил, как отец станет убиваться над его гробом. Как ему придется выслушивать соболезнования от людей, которые даже не знали, что из себя представлял его сын, и держать лицо, когда Авель и Габриэль будут плакать — Август не сомневался, что будут, — и как Береника не поймет, что она была целым всем. Как похороны пройдут в великом сане панегирика, усыпанные слезами, горестями и воском свечей в католической церкви. Август бредил, на секунду показалось, что снова начал задыхаться. Его церковный приход, наверное, проведет красивую мессу, прощание, а хор надорвет голоса, потому что бедный Август был так молод, но оказался Рабом. Они превзойдут себя в пении «Святые души, с неба снизойдет». Всякая надежда на долгие полчаса покинет людей в том храме. Августу захотелось сбежать из паба, лишь бы эти картинки не догнали его. Он посмотрел на Авеля, улыбнулся и весело заключил: — Никакого черного. Упаси Господь мою душу, но и никакой церкви. Я завещаю кремировать меня на следующий день, как будут заполнены все бюрократические дела, развеять прах с высотки «Империал» и плюнуть сверху на Нео-2. Август бессовестно врал, когда говорил, что ему не страшно приближение смерти. Он проплакал два дня, когда понял, что больше не чувствует вкуса, и не выходил из дома неделю, когда случился первый приступ удушья. Отчаянно избегая душещипательных разговоров, он думал, если в ненапряжность поверили бы другие, самому Августу легче стало бы уйти, не оборачиваясь. Доказать всем, что он смирился. Ведь так прельщало считать, что люди вокруг не воспринимали его улыбку фальшивой. — Я не хочу, чтобы все обернулось так, — после долгого молчания губы Авеля шевелились тяжело, натужно. Он был искренен. Август жестоко не желал чужой грусти. — Тогда мы в тупике, Авель, — улыбка далась легко, на автопилоте. Впервые за все время Август подумал, что хотел бы обратиться к Богу и попросить, чтобы все люди, которые останутся после него, не жалели себя слишком долго. Если жить счастливо, не обремененным болячкой, не получалось, а жадно вывалить на Беренику ушат нелицеприятной правды не хватало сил: она не имела клейма, даже не знала, что является причиной чьего-то, и она была богата свободой — все невзгоды обходили ее по касательной — то так тому и быть. Это все еще по-своему хорошо. В какой-то степени. По крайней мере, Август счел нужным убедить себя в этом. — Если я узнаю, что ты рассказал ей после моей смерти, то мне придется достать тебя с того света. Сам понимаешь, — Август передернул плечами. Ему было весело, но эта веселость походила больше на истерику, чем на шутки. По лицу Авеля пробежала тень понимания, и Август разом успокоился. Он устало допил пиво, оно давно стало теплым и невкусным, слизал с губ пенку. По телу расползлась усталость. Август любил Авеля; дерганного, корыстного, местами до ужаса глупого — любил, он был его лучшим другом и от того Август верил ему, как себе: Авель ничего не расскажет Беренике. — Ты умираешь, — снова повторил он правду, которая резала слух. Словно если обличить мысли в слова, слова вслух, то кто-то из-за угла скажет, что все это розыгрыш и не придется расстраиваться. Август покачал на это головой. Веки были тяжелыми, сознание ворочалось в голове лениво, почти без агрессии. Все, что ему хотелось, это сделать ноги и вернуться на улицу, к бездушным высоткам Нео-2. Или умереть. Или все сразу. — Не беги раньше времени. Не успеешь моргнуть, как неделя превратится в десять лет, и я тебе сто процентов надоем. Оба они в тот момент осознавали, что это не правда, но Авель кивнул и Август, мягко улыбнувшись, успокоился окончательно. Береника случилась с Августом в девять: ему было девять лет и в девять утра на девятой улице Нео-2 в старой католической церкви на утреннем служении Авель познакомил их словами: «Август — это Береника, Береника — это Август, теперь мы друзья». Когда Август произносил: «Береника, я не знаю, что сказать, мне жаль, я тебе врал», спустя десять лет дружба расстроилась так же быстро, как когда-то началась. Береника посмотрела на него глазами, полными скорби, и Август понял, что задыхается. — Ты что? — переспросила она. Это был не самый удачный момент для признаний. Береника предоставила ему возможность свести все к шутке, сбежав от правды на долгие-долгие годы. Притвориться — привет, я тебе сейчас рассказал анекдот, ты почему-то не посмеялась, в общем, давай обнимемся и поплачем, вон, гроб твоего отца скоро прикатят в эту восхитительную церковь, ну ты чего так на меня смотришь. Но Август молчал. Это было сродни странному порыву открыться, он плакал сегодня два раза, не спал всю ночь и готов был упасть на колени, чтобы его послушали. Голографические цветы в настенных вазах рябили, либо ему так казалось, потому что перед глазами все плыло и сердце стучало сильно-сильно рядом с горлом. — Год назад Габриэль подбил меня на спор, сказал, что я должен повстречаться с тобой, знаешь, как в фильмах столетней давности, он в один момент их пересмотрел и решил, что может мной манипулировать, — дергано сказал Август. Береника стояла рядом с большим мраморным постаментом, на который должны были закрепить гроб, свод арок над головой придавал ее виду странное, почти молитвенное оцепенение; ее черная юбка и красная блузка ярким пятном выделялись на мрачном темно-зеленом фоне храма. — Он умеет надавить, и я повелся как последний дурак, а потом… Я хотел сказать тебе тысячу раз, что все по-настоящему, но не смог. В животе ворочался ужас. Август отчаянно желал, чтобы Береника поверила его словам. — И ты решил сказать сейчас, — уточнила Береника крамольным шепотом. Ее голос дрожал, и это делало Августу так больно, он чуть не свалился с лестницы, когда попытался подойти. — Конечно, — ответил Август, — потому что ты заслужила знать правду. Она отвернулась и отмерила добрых три шага в сторону, проронив только: — Тебе лучше уйти отсюда. «О Боже, — подумал Август, — я не знаю, как все исправить». Береника отшатнулась от него, доля секунды ускользнула, и Август не успел поймать ее в капкан рук. У нее были бешеные глаза, темные волосы разметались по плечам клоками. — Ника?.. — Я тебя ненавижу, — сообщила Береника. Внутри Августа все обвалилось. Он попытался подойти к ней снова, но она как мираж отпрыгивала в сторону, растворялась, визгливо закричала: — Уходи! Эхо церкви податливо повторило за ней: уходи, уходи, уходи. Август с тупым интересом наблюдал, как она заплакала, уткнувшись кулаками в глаза. Как ее плечи задрожали, ее саму всю трясло. С минуты на минуту должны были ввезти гроб. Он знал, что они поругаются и, вероятно, придется вымаливать прощение, но даже в самых страшных кошмарах Август избегал мысли, что Береника возненавидит его. Он отразил ее крик: — Послушай меня! Тогда Береника гневно вскинула голову: заплаканные глаза, красные щеки и нос, она была похожа на тень от самой себя, такую моргнешь — потеряешь. Она смотрела на него, и Августа пробила дрожь. — Послушать? Ты приходишь на похороны моего отца. Ты, человек, который единственный остался у меня из тех, которых я любила. Заявляешь мне, что лгал, а я что — в радость? Я отдала тебе все, что только могла, а взамен. Ты врал мне с самого начала. Мерзость. Август отчаянно замотал головой, мир перед глазами кружился какофонией цветов. Запах сандала забивал нос. — Я люблю тебя, как ты не понимаешь. — Да ты что, — прорычала Береника. Она злилась и злые слезы катились скопом из ее глаз. — Теперь я должна тебе верить? Август споткнулся, сделав шаг назад. Его ноги дрожали, губы дрожали, грудь ходила ходуном. — Послушай меня, Береника… Она была похожа на «Остробрамскую Матерь», утонувшая в своей скорби на черном фоне остроконечных сводов храма, и молила только о том, чтобы преклонить перед ней колени. — Я не хочу тебя слушать. Я забираю свои слова про любовь к тебе назад, я отрекаюсь от тебя и не хочу видеть здесь. Мне больше нечего тебе сказать, Август. Август сокрушительно осознал, что после этого наступит конец. Была такая интересная статья: на то, чтобы заснуть, в среднем уходит семь минут; на то, чтобы проснуться, — от пятнадцати до двадцати. Как будто вы спите в воде, из которой труднее вылезти, чем в нее погрузиться. Тогда, под разноцветными витражами католической церкви на девятой улице, Август подумал, что смотрит на все происходящее словно через непроглядную толщу — силуэты и звуки есть, но их практически не различить. Звон или голоса?.. Что-то словно бы покатилось. «Ну вот, — промелькнуло у него в голове, — замки рассыпались». Август споткнулся о кандило, повалил его на пол и сбежал, не веря, что все происходящее есть его реальность. С угла квартала, чуть поодаль от церкви, Август остановился. Солнце палило над Нео-2 и ни один противоультрафиолетовый купол не мог в этот момент защитить его от перегрева; по вискам и между лопаток стекали капли пота. Кто-то из прохожих спросил его, все ли в порядке, и Август отмахнулся дрожащей ладонью, как от назойливой мухи. Вид у него тогда, вероятно, был безумным. Он смотрел, как на другой стороне собирались знакомые ему люди, чтобы проститься с отцом Береники; приехал и Авель, и Габриэль, все они были прихожанами католической церкви на девятой авеню. Все они были частью одной Библии. Август сел на асфальт, свесив ноги к проезжей части. Его сгорбленная фигура во всем черном вызывала у прохожих отторжение, никто больше не подошел к нему. Август оступился в тот самый день, когда засмотрелся, как Береника смеется. Задолго до глупого спора. Это была зима, в Нео-2 хлопьями стелился снег, небо чернело и затевалась вьюга. Сонливость в такие дни всегда превалировала над городом будущего. Все были похожи на ленных медведей, долго моргали и едва силились делать что-либо. Когда Береника рассмеялась, день не стал лучше или светлее. Тучи не разверзлись, чтобы осветить ее улыбку солнцем, не было такого, чтобы вся сила небес разом свалилась Августу на голову. Да и смех у нее был обычный, чуть резковатый и громкий. Она миловидно подвизгивала в конце, когда переставало хватать кислорода. Но Август застыл, глядя на нее, как в первый раз. Что-то теплое и мягкое свернулось у него в животе. Не было ни одной искры, ни толики пламени. Береника посмотрела на него, в зеленых глазах у нее цвела вечная весна, и улыбнуться ей в ответ было чем-то обыденным. И, конечно, Август все понял. Он уже знал, что ни к кому больше в этой жизни не испытает такой удивительной нежной любви. Уместившись на парапете, Август почувствовал, как шею стиснуло кандалами. Он потрогал кожу, но все было в порядке. Тогда пугающая догадка осенила его, придавливая к раскаленному асфальту. Верить не хотелось. Август бездумно сидел и смотрел, как люди приходят и уходят из церкви, и пока последняя машина не отъехала оттуда, он не двигался с места. А потом его ждали долгие пять лет — пять лет в попытке принять свою судьбу, написанную на шее. Через два дня Авель позвал Августа к себе в муравейник. Он жил в огромном многоквартирном панельном доме, такими давно были застроены все города нового мира, чем-то напоминало тенденцию прошлых лет возводить одинаковые таунхаусы, лишь бы быстрее. Квартиры в муравейнике были маленькие и с картонными стенами, но на первом, десятом и пятидесятом этажах снимали площадь всякие популярные кафешки-фастфудные, так что Август не расстроился, когда забрался в лифт. Последние дни дома он ел одну только синтетическую еду, которая и без вкуса вызывала в нем отвращение, так что против какого-нибудь бургера с соевой котлетой отказываться совсем не хотелось. Подвоха от Авеля Август совсем не ожидал. — Нет. Авель рассмеялся. Как Августу показалось, он играл сегодня какую-то роль, вел себя преувеличенно весело и травил занимательные байки из учебы в Нео-1. — Давай, Август, не нюнь. Ты либо сидишь тут, либо я придушу тебя раньше, чем это сделает твоя татуировка, — лицо Авеля просияло, он посмотрел куда-то за спину Августу, бодро вскинул руку и помахал раскрытой ладонью так активно, что едва не смел еду на пол. — Береника! Внутри Августа все похолодело. Дернувшись, он проверил, не торчит ли шея из водолазки, но все оказалось в порядке. Оборачиваться не было ни малейшего желания. Иногда Август сталкивался с Береникой в той самой церкви на девятой улице, иногда видел ее куда-то спешащей, иногда смешной и веселой в баре — они стали незнакомцами, давно позабывшими о том, что когда-то друг другу шепотом клялись в другом. Она подошла к ним, Авель улыбался и ласково, уговаривающе попросил ее присесть, но получил твердый отказ. Попросил еще раз. Береника скептически повела плечом, но все же села на красный потертый диван из кожзама. Тогда Август посмотрел ей в глаза, они обменялись приветственными молчаливыми кивками. — Как в старые времена, правда? — сказал Авель. Он силился воплотить какую-то только одному ему известную идею в жизнь. Август драматично сложил руки на груди. Береника тяжело вздохнула. — Когда ты вернулся? — спрашивала она для галочки, но Авель легко ухватился за этот спасительный крючок. Рассказы про Нео-1 никого не утомляли — первый город нового мира, как его называли по телевизору, попеременно крутя рекламу с агитками поступать туда в академии; Авель рассказывал смешные истории про кампус и профессоров, уныло подмечая, что в Нео-1 совсем нет храмов и вера там считается неуважаемым занятием пролетарного слоя общества. Береника теребила в руке свой серебряный крест, выложенный маленькими гранатами. «Странно, — подумал Август, рассматривая ее подвеску, — осознавать себя пережитком прошлого в мире, который давно сделал пять шагов вперед вместо одного». — Если бы они знали, что меня нарекли человеком Ветхого Завета, наверное, выкинули бы из академии в полпинка. Я вообще, понимаете, ужасно скучаю по тем временам, когда мы втроем сидели на служениях в нашей церквушке, рассматривали витражи и представляли себя католическими героями, — с ним было трудно не согласиться, Береника положила ладонь на плечо Авеля, чуть сжимая пальцами. — Я вчера тут увидел новость, что в Нео-2 в следующем году разрешили праздновать Рождество. Дожили! Если бы еще Август смог это застать… Кишки у Августа разом свернулись в большой клубок. Это представление крестового похода за старую дружбу было фасадом, скрывающим за собой уничижительные желания Авеля что-то исправить — он знал, но ничего не сделал. — И почему не сможет? — спросила Береника. Август едва успел открыть рот, чтобы откреститься от проблем, как Авель громко и уверенно заявил одно простое: — Он умирает. Несколько секунд все молчали, пораженные сказанной вслух правдой. Вот почему рассказывать о грядущей смерти — плохая идея. Люди патологически не умеют с ней справляться. Когда долго знаешь кого-то, это наполняет человека смыслом — другие люди, помнящие его. И когда кто-то умирает, становится очень страшно и пусто. Словно сжигают частичку души. Август понял, что надо бежать — концепция смерти скучная, если ее приходится разжевывать и класть в рот. — В смысле? Умирает? Береника была потрясена, она совсем не играла удивление, у нее дрожали губы, а зеленые глаза, в которых поселилась вечная весна, заволокло дымкой подступающего отчаяния. — Авель пошутил, — Август сказал первое, что пришло в голову, а затем громко и натужно засмеялся. — Представь себе ситуацию: он уезжает от нас в Нео-1, а затем его учат несмешно обращать черный юмор на потеху публике. Ключевое слово — не смешно. — Ты несешь чушь, — подметила Береника. Она была права, но соглашаться не хотелось. Авель молча наблюдал за тем, какой балаган посмел устроить. Август ярко улыбался. У него дергалось левое веко. — Это правда. Вчера я сказал ему, что собираюсь покататься по миру, пока не затянет к деньгам, а он заладил, что я похож на дворового кота, которого прищемит за то, что он живет по своим правилам. Воображение Авеля — другой вопрос для дискуссии. Ты его знаешь. Человек, который не способен мириться с чужим мнением. Август видел, как Береника пыталась очистить шелуху с его слов. Отделить правду от вымысла. Она посмотрела на Авеля, тот снисходительно покачал головой и слабо улыбнулся, признавая свое поражение. Может, она не хотела верить в правду его слов, потому легко сдалась. Они поговорили еще немного, прежде чем Береника ушла, оставив после себя шлейф сладких конфетных духов. — Пообещай мне, — тут же серьезно начал Август, — что не расскажешь ей. Последние два дня он еле вытаскивал себя с кровати, чтобы банально сходить в туалет, кости ныли и случился еще один приступ, после которого Августу казалось, что надо заново учиться дышать. Все его тело решительно двигалось к смерти, противиться этому было бесполезно. — Август… Август твердо перебил Авеля: — Нет. Пообещай мне. Поклянись, как своему другу, что она не будет знать. От грустной нежности в его глазах хотелось сбежать на другой край планеты. Август отвел взгляд, устало прикрыл тяжелые веки. Голова кружилась на грани с полуобморочным состоянием. Проблема была не в том, что Береника не принимала его, как родственную душу, отвергая даже саму возможность простить за содеянное. Проблема была в том, что в первую очередь Август не мог простить себя сам. — Клянусь. Они обменялись крепкими рукопожатиями через стол. Каким бы упрямым не был Авель, в нем оставалось нечто от библейского пастуха, он слыл верным своим клятвам. — Ты невыносим. Август засмеялся. Ему было легко и свободно в этот момент, даже если грудь сковали железные тиски. — Спасибо, что заметил. Рад стараться. В один из оставшихся дней Август написал список того, что должен успеть до своей горькой и скоропостижной смерти. Неделя — размытое понятие, ему хотелось верить, что она может незаметно, вопреки крику умирающего организма, превратиться в месяц, а затем и в год. Но стилус уже был в его руках, когда он начал печатать первый пункт: 1. Сделать рассылку с сообщением «если ты не перешлешь картинку этого котика десяти своим друзьям, я умру» 2. Склеить Габриэлю и Авелю прощальные смешные мемы 3. Помолиться 4. Надеть крестик, с ним будет спокойнее умирать 5. Стать для кого-то человеком-однодневкой (познакомиться и на следующий день умереть, вот это кайф) 6. Поблагодарить отца 7. Завещание? Как Бог создал мир за семь дней, так на седьмом пункте Август совершенно выдохся. У него задрожала рука, стилус неловко выпал под письменный стол. Он нагнулся, чтобы достать его, и вспомнил интересную теорию, проводящую аналогии с миром как с большим роем жуков. Словно Бог сидел и писал что-то, одновременно с этим поедая зеленое яблоко, но на слове «и мир наш…» его рука также как у Августа дрогнула, локоть задел яблоко, и оно укатилось под тумбочку. Бог подумал: «Я должен поднять его», через секунду отвлекся и забыл о плоде. Под тумбочкой яблоко гнило, кожура покрылась плесенью и сморщилась, там начала зарождаться первая жизнь: грибы, бактерии, сначала личинки, затем жучки. И в какой-то момент одно маленькое зеленое яблоко стало целой планетой, в нем проживала удивительная колония живых существ. Спустя время Бог вспомнил о том, как оно случайно закатилось под тумбочку. Если он найдет его, будет ли милостив к жизни? Или посчитает его заразой? Что сделает Бог с зеленым яблоком, которое сгнило? Август так и застыл на восьмом пункте с рукой, занесенной над тачпадом. Он не знал ответа на этот вопрос и в какой-то мере даже не хотел знать. Он умирал и ему казалось, что его душа должна обрести покой, а не быть выкинутой на всемирную свалку. Оторвав с утра в бумажном календарике новый день, Август мысленно попросил прожить еще хотя бы неделю; то было малодушно, но по большой великой правде Август совсем не смирился со своей смертью и вообще не очень-то хотел умирать. Месса в субботу в храме на девятой улице сопровождалась величественным гулом органа, вином и хлебом. Отец, сидящий рядом с Августом, постоянно держался своей сухой ладонью за предплечье сына, трясся и закрывал глаза, когда в проповеди заходила речь про ангелов. Август жутко боялся, что в моменте отец не выдержит, из его глаз потоком хлынут слезы и все расстроятся. Если честно, Августу расстройств уже хватило до конца жизни. Приходилось сжимать отцовскую ладонь в своей в надежде, что последние дни мир избавит его от такой прелести, как чужие слезы. На две скамьи впереди от них сидела Береника. Август следил за ней с каким-то странным сладким упоением. Ее каштановые волосы были заплетены в тугую косу, что наводило на мысли о какой-то сельской жизни, наверное, им вдвоем понравилось бы жить вне Нео-2 и растить кукурузу для государства. Когда она прикладывала свой серебряный крестик ко лбу, Август отражал ее движения. Так он чувствовал единение душ, его грудь со свинцовыми легкими отпускало и становилось легче дышать. После мессы Береника подловила их с отцом у выхода. Она была взволнованной, ей хотелось поговорить. Они с Августом прошли к небольшом кладбищу за церковью, пока отец заводил аэрокар. — Так ты умираешь, — выразительно сказала она, глядя прямо Августу в глаза. Это не было вопросом, чистый голый факт — не отвертишься. Август вспомнил, как любил эти зеленые глаза напротив. В них была не только весна, но и лето, и зима, и его жизнь. Он усмехнулся про себя — вот это да! Мертвая поэтика на смертном одре. — Кто проболтался? Береника яростно протерла ладонью лицо. Ветер развивал ее белое платье, а гранитовые могильные плиты с немым осуждением взирали на разворачивающуюся картину. Август словно бы даже слышал эти навязчивые голоса: «Ну ты и трус, ты трус! Скоро к нам присоединишься, а мы и ждем». Или у него начались галлюцинации, потому что погодя последней встречи с Авелем родственная связь словно решила добить его окончательно и сегодня пришлось прибегнуть к помощи отца, чтобы встать с утра на мессу. — Мне звонил Габриэль, совершенно буднично интересовался, хочу ли я быть приглашенной на твои похороны, — это была восхитительная вежливость, Август едва не зааплодировал. — А ты хочешь? — Август! Вот теперь Береника была в ужасе, а он смеялся, потому что чувствовал неведомое ему ранее облегчение. Все было правильно, что она знала, станет больше времени свыкнуться с мыслью — скоро Августа не будет рядом даже тенью, случайно мелькающей по району на окраине в Нео-2. — Так ты действительно умираешь, Господи!.. — Береника вспыхнула, ее лицо залилось красным. Август подумал, что ему больше нравится, когда она смеется, у нее дурацкий смех и красивая улыбка. — Знаешь, мне тоже позвонили. С того света. Просили передать, что без меня там не справляются. — Прекрати этот балаган сейчас же! Она злилась. Ну и прекрасно. Август замолчал, перестав посмеиваться, и решил тоже злиться на Беренику — все происходило из-за нее. В конце концов, это ее душа отринула его. Отрезала. Выкинула за ненужностью. Она вытравила привязанность к нему в любом проявлении, и он имел право злиться за это. — Мы все умрем когда-нибудь и переродимся, и проживем тысячу других жизней, так ведь? Поставь за меня свечку. Не знаю, напиши речь. Я постфактум буду благодарен, если решишь не приходить, что-то у меня нет желания в какие-то похороны и пафос. Это детская травма. Если на то пошло, я собираюсь завещать развеять мой прах на высотке «Империал». Береника взмахнула рукой, как будто собиралась ударить его, но в последний момент просто потрясла раскрытой ладонью вверх, видимо, спрашивая у Бога, за что ей все это. Злость от Августа отхлынула так же, как и силы продолжать разговор. Он не мог злиться на нее, не имел никакого права. Ее шея была чистой, а он прятал свою за водолазками — если бы Береника знала, стала бы она жертвовать собой ради жизни Августа? — Так ты даже не собирался мне говорить о своей болезни? Да что с тобой вообще? Август засмеялся: — Ника, душа моя, назови хотя бы три причины, по которым ты бы прочла мои сообщения. Вроде как прошлый опыт показал, что мои попытки улетают в бесконечный космос. — Ты шутишь? Август отошел на три шага спиной, чуть не запнувшись о могильное ограждение, пожал плечами. Ему было плохо, голова кружилась и во рту чувствовался вкус металла. — Да. Но ты не смеешься. Все вообще резко перестали смеяться, меня это беспокоит. И знаешь, мир ничего не потеряет, если меня в нем не будет. Так что… Ветер растрепал его черные волосы по лбу. Август напоследок улыбнулся Беренике, стал аккуратно петлять между могилами и помахал рукой ее силуэту, застывшему в позе непринятия. Подумал напоследок: «Почему она так криво стоит, прямо как фламинго». Смешно, решил Август. И потерял сознание. Август проспал двенадцать часов. Чудом проснувшись, он увидел отца. Тот сидел у его постели, сгорбившись над книгой, и его глаза были столь красными, что не оставляли других мыслей помимо той, что он плакал. Голова казалась одним большим шматком пульсирующих нервов, давление наверняка зашкаливало и отец, оказывается, вызывал доктора за баснословные деньги. Все, что тот сделал, так это принес пачку бесплатных болеутоляющих и печально приказал готовиться к худшему. Август умылся, поел каши, на вкус она была похожей на золу, потом полежал и снова заснул часа на два. Время в этом моменте для него уже потерялось. Он спросил отца: «Я умер?», и тот заверил, что ему придется прожить еще минимум неделю, чтобы не опозориться на дистанции. Оказывается, Август гонял на скорость по кольцевой трассе, а его противником была смерть. Сравнение показалось ему ужасным, и он рассмеялся, хотя это и было больно. Когда отец ушел к себе, Август перебрался за компьютер. Свет мониторов резал глаза, некоторое время он просто листал сеть, попадались смешные видео, он сохранял их, чтобы не забыть… В конечном итоге Август щелкнул на кнопке включения по камере, записывающей голограммы. — В последние дни я часто думаю, что не хочу умирать. На этой неделе из Нео-1 вернулся Авель и с порога обозвал меня Рабом, честно, я хотел втащить ему по челюсти, но у меня не хватило бы сил. Еще я закатил скандал, потому что он подставил меня перед тобой. А потом Габриэль рассказал тебе, что я умираю. Итак, гипотетически, если бы ты знала, что я сдохну из-за тебя, с каким шансом ты бы решила, что хочешь меня спасти? Если бы ты знала, что обрекла меня на смерть, полюбила бы снова? Ладно. Ладно. Я знаю, что да. Ты бы сделала все, чтобы я выжил. Потому что ты любила меня, а я любил тебя. И ты самоотверженная, тебя это красит. А я ужасно лоялен к драме и театральным страданиям. Точно, еще я лучше умру, чем буду себя винить за тебя. Габриэль мне как-то сказал, что есть люди, которые похожи на Сайлент-Хилл, они патологически не хотят быть спасенными. И потому я не побежал к тебе, когда случился первый приступ. Я, знаешь, рефлексирую. А еще не хочу прощаться. Заведи кота, тебе пойдет огромное жирное чудище, и назови его библейским именем, так он тоже будет вписан в нашу историю. Короче, всегда твой. Август. — Ты не отправишь его, — раздалось в затылок Августу в тот момент, когда он выключал галло-камеру. Сердце ушло в пятки с небывалой скоростью, для ходячего мертвеца Август излишне резво подпрыгнул с кресла. В проходе, прислонившись к дверному косяку, стоял Авель. Они молча обменялись взглядами, полными предстоящей скорби, и подарили друг другу улыбки. — Ты меня до инфаркта напугал, — сказал Август. Он так и остался стоять, пришибленный удивлением, и его сердце отбивало чечетку вокруг ребер. — Ты обещал, что не расскажешь ей. Авель подошел к нему и отчаянно сгреб в охапку. Объятия были неуклюжими, но теплыми и уютными. Вокруг словно на несколько долгих секунд перестала виться бесконечная тревога. — Я обещал тебе, как своему другу, — твердо отозвался Авель. Если бы была возможность остаться в одном-единственном мгновении, Август точно бы никогда не разомкнул этих объятий. К моменту, когда пришло точное время умирать, Августу захотелось побыть драматичным в последний раз, и он забрался на высотку «Империал», которая красовалась посреди Нео-2 как атлант, расправивший свои плечи. Проскользнув мимо охраны, он пролез через люк на крышу и тревога, и злость, и любые сожаление оставили его в тот миг, когда Нео-2 оказался маленьким городком под его подошвой. Небо было так близко, что казалось — протяни руку и ухватишься за облака. Август лежал на крыше и смотрел, как медленно тянулась кромка нового мира. Было кощунственно хотеть умереть здесь и сейчас, но Август представил себя котом, который ушел из дома, чтобы не быть для других бельмом. Дикий дворовой котяра, сбежавший от всего сущего. Так Август думал, провожая свою жизнь, когда металлический люк скрипнул еще раз. В ушах стучал ветер, может, показалось. Но на крыше появилась сначала макушка, а затем и вся Береника. — Ты мой мираж? — риторически спросил Август, поднимаясь с колен. — Авель, — коротко сказала Береника. Она кричала, потому что на такой высоте становится сложно говорить, и непонятно, как Август вообще мог тут дышать. — Я узнала так много вещей. Ты такой дурак, Август. Думающего что уже не способен на потрясения, Августа пробрала ледяная мелкая дрожь. Тремор ударил по рукам и ногам, голова закружилась и мир показался ему одним грязным росчерком акварельной краски, а не реальностью. — Он отправил мне все твои записи. Сказал, что обещал тебе, как другу, а не как брату. Боже, как ты мог, Август? Как ты мог? Август знал, что нужно было сжигать файлы. Или дом. Или дом с Авелем. Все вместе. А потом радостно попрыгать через этот костер, похлопывая в ладоши. — Ну, — растерявшись окончательно, он развел руками в стороны. Пожал плечами. — С днем правды, Береника. Вот так. Она подбежала, схватила его за плечи. — Ты умираешь из-за меня! И ты скрыл это, как будто это совсем не важно! Ты… Август ляпнул первое, что плелось на язык: — Таков закон природы, помнишь, есть движение за любовь к Рабам. Тебе туда. — Ты невыносим. Скажи мне, что я должна сделать, как мне остановить это, — казалось, Береника сейчас заплакала бы, если не стержень ее тревоги. Она боялась не успеть. Август так кристально чисто понимал это, и ему стало смешно. — Я верю тебе, клянусь, верю всем сердцем. Знаю, что ты любил меня, и верю тебе. Никогда тебя не оставлю. Скажи, что я должна сделать. Август, не молчи! Его трясло. Казалось, он бредил в глубоко затянувшейся лихорадке и никакой ветер, стучащийся о спину, не мог потушить пожара в душе. Береника коснулась пальцами черного узора, вьющегося у Августа под кадыком, и кожу тут же опалило безумным холодом. Он подумал: «Она впервые видит его на мне, ну и страсти», и улыбнулся сам себе. Глаза болели, голова болела, происходящее походило на сюрреализм. — Вообще-то круто, что ты любила меня, мне от этого спокойнее, — заверил ее Август. Он не хотел, чтобы она видела его мертвым, но, похоже, у них не оставалось ни времени, ни выбора. — Ты помнишь нас, когда нам было девять? Девять лет в девять утра на девятой улице. А когда мы любили друг друга? Мне иногда кажется, что я это все нагрезил. — Август! Август грузно осел, веки были тяжелые и сердце, которое еще недавно билось о ребра, начало замедлять свой гул. Береника вцепилась в него всем, чем только могла. Она кричала, стуча по его плечам кулаками. — Я верю тебе, останься со мной, Август. Август… — тихий смех слетел с его губ, ветер подхватил шепот и унес далеко-далеко, туда, где никто не знал секрета католической церкви нового мира. — Я прощаю тебя. Я прощаю. Я не отпускаю тебя. Боль ударила по грудной клетке в последний раз, Август улыбнулся — и все затихло. …с утра его встретила вечная зеленая весна ее глаз.