Ночь

Geh' ich vor der Nacht zur Ruh (Zur Ruh) Deck' ich mich mit Schwermut zu Die helle Welt will mir nicht glücken Muss mich mit Finsternis verzücken В обычное время, Мико приняла бы ее за сумасшедшую. И себя тоже. Были бы мысли из разряда "это уже слишком", ну или "что со мной стало? ". Но в данную туманную ночь, все что беспокоило кицунэ лишь то, что она слишком слабо укусила генерала. И то, что она торопясь, защемила хвост. От лежащего снизу солдата раздавались нечеловеческие щелчки и карканье. Обычно так вороны показывают свою агрессию. И ею пахло все. Кровать, воздух, подушки, тело... Все было пропитано животной злостью. Перья летели в разные стороны, в след за ними пучки шерсти. - неужели тебе этого недостаточно? Ненасытная птица. Щелчки. Es ist die totenschwangere Nacht Die uns verzückt zu Sündern macht Gebote, die wir übergeh'n Kann im Dunkeln niemand seh'n Звук был такой словно скрипели дверью. Но Яэ он был приятен до мозга костей. Этот звук провоцировал, распалял еще сильнее. Показывал, что тэнгу здесь, под ней, настоящий. Не вымысел очередного завуалированного романа, который Мико писала от тоски. А материальный. Она этого тоже хочет, и кто такая Яэ чтобы ей отказывать? Кровь стучала в длинных ушах набатом. Пот капал со лба. Быстрее, насыщенней. Хотелось испить и выжать максимум, из их встречи под луной. Они двигались как две синхронные машины. Улавливали желания друг друга, и воровали не высказанные слова прямо с губ. Кровь пачкала бледно-розовые простыни, и Сара кажется в них утопала, и как уважающий себя утопленник хваталась за соломинку в виде жрицы. К черту долг, к черту обязанности. Она имеет право хоть раз оторваться от всех рамок приличий. Из покоев издавался вой и тявканье, в след за ним рокот и карканье. Если кто то прошел, то логично предположил бы, что в комнате дерутся ворон и лиса. Отчасти было так. Но все последствия заранее были предусмотрены, и людей в храме находилось только двое. Нет. Вообще ни одного. Они же екаи, а екаи не люди. Натуру надо выпускать, маски хоть на время снимать, иначе они прирастают к плоти. Мысль понятная даже ребенку, но все часто об этом забывают. Мико забывать не позволяла, ни себе, ни Кудзе. Denn immer, wenn ich einsam bin Zieht es mich zum Dunkel hin Der Sonnentod ist mir Vеrgnügen (Mir Vergnügen, mir Vеrgnügen) Ночь укрывает их, и снимает человеческое лицо. Они отбрасывают его как ненужное тряпьё. Слов уже никто не произносил, за ненадобностью. Все и так понятно, каждый выдох был более многословен, чем человеческая речь. Выбирайся, говорит ветер, сними чужую кожу, говорит луна. Заканчивай театр одного актера, ворчит туман. Он словно жидкость проник в разум. Думать было невозможно, инстинкты были выше любых проявлений разума. Крылья мягко притягивают ближе. Новый засос саднит, хоть и не виден. И кицунэ поддаётся вперед, наращивая амплитуду, заставляя девушку задыхаться в беспамятстве. Когти безжалостно царапают спину, и вдоль позвоночника струятся ручейки. Какая разница? Простыни и так уже испорчены, и все это лишь забота утра. Когда они вернутся в прежнюю шкуру, и осознают нанесённый ущерб. Но сейчас это неважно, ночь прощает все. Ночь как покрывало скрывает то, что видеть кому то не надо. Как юность позволяет то, что нельзя. И как сигарета в пятнадцать, соблазняет своими грехами. Одышка все шумней и загнанней, и Яэ понимает, что скоро Сара кончит. Женщина ускоряет движения пальцев, и в течение нескольких минут слышит такой приятный стон, после чувствует дрожь. Она прижимается тесней, и Кудзе кажется, что она горит, но руками прижимает жрицу к себе. Immer, wenn es dunkel wird Die Seele sich in Lust verirrt Die kalte Nacht ist mir Vergnügen Trink' das Schwarz in tiefen Zügen (Trink') Хвосты виляют, и выдают довольство хозяйки. Когда на улице начинает светлеть, они медленно приходят в себя. Нечеловеческие конечности скрываются, а двое екаев устало лежат в объятиях друг друга. И пусть потом вновь будут постоянные дневные издевки. Будет дневное ворчание, и гнев. Но с наступлением ночи, они вновь любяще снимут маски с лиц, и позволят общаться без слов.