Демон поверженный

Стертые колени на голубых джинсах, все в мелу, случайно проезжаются по белой дуге, размазывая ее. Андрей устало чертит вокруг себя обруч. Хочется по-детски высунуть кончик языка от усердия, или нарисовать заместо сатанинского солнышка классики, или просто половой орган, но он держится. Со смелостью, с которой не бегал в школе от прививок и в студенчестве от армии. Убегать сейчас Андрей тоже не будет. Воск капает на пол. Его голос весь обращается в скороговорку, в древнее причитание, последнюю молитву. Он хочет быть принятым. Копоть лезет Князю в глаза и душит, не оставляя в саднящих легких воздуха. Он слышит, как что-то падает (он сам?), заходятся стуком невидимые часы и тарабанят в груди, ушах, носоглотке. Маленькая комнатенка вдруг вмещает в себя буйный зверинец, шипящий и кукарекающий. Андрей чувствует холодную толстую чешую на шее и лапки бегающей мухи на туловище. В носу стоит рвотно-сладковатая трупная вонь. И ничего не происходит. Мироздание, такое хрупко-шатающееся, поломанное, которое минуту назад держалось на одних соплях и сжималось до кончика Андреева носа, вспоминает про внутренний стержень и снова стоит на ногах.

***

Андрей не жалеет. Жалеть — это для девочек и для лохов, а он свободный художник. Художник, который не хочет доедать мольберт с маслом, художник, про которых шутят «бедные и грустные» или «от слова худо», но художник. Художник, который еще может от руки нарисовать круг. Если его творчество отвергает сам ад, это значит, что оно чего-то стоит. В голове Князева осознание, что он «не формат» для чего-то серьезного, было всегда. В школе его пошлые комиксы и карикатуры на нудящих учителей разлетелись на ура и отрывались с руками, ногами и головой, а стихи и рисунки про леших и убийц лежали в ящике стола и давали на себя поглазеть только стенам Князевой комнаты. В художественном училище его картины маслом — фрукты, холмы да деревья — получали заслуженную твердую «четверку», но о том, чтобы на смотре у портрета вдруг объявилась петля на шее, речи идти не могло. И вот сейчас, из заказов только портретики по фоткам и разукрашивание стен в детском саду. Немногие изнывают от желания держать над кроватью в спальне картину ревнивого мужа, поджигающего постель своей неверной. Поэтому последнее, чего он ожидает, так это того, что дверь в его квартиру будут выламывать, лишь бы купить полотно. В воскресенье Андрею до отвратительного не хотелось ничего делать, разве что в игруху какую упасть часов на двенадцать, кино на одного организовать, может вовсе бездумно проваляться. Он слышит звонок в дверь в половину двенадцатого и думает, что самое интересное из того, что за этой дверью его ожидает — сосед с пустой солонкой и умоляющим взглядом. Скрипя душой и совестью, такое дело переживет, если Князев притворится, что противное треньканье его не разбудило. А дело не переживает и начинает бить по двери ногами, и пока оно не додумывается, что можно применить голову, а потом и все тело, Князь быстро напяливает пижамные штаны и в два прыжка оказывается в прихожей. Пятерней приглаживает торчащие одуванчиком волосы и открывает, забывая про глазок и кто-там. Гость, уже занесший ногу для очередного пинка, чуть не въезжает Андрею в голень. Он в последний момент неуклюже отводит конечность, как стесняющаяся восьмиклассница, и говорит: — Я, это, за картиной. «Я — это» характеристика исчерпывающая, но Князю нужно больше. Заспанными глазами, с остатками сна в уголках, он приступает к исследовательским пируэтам. Косуха на черную футболку, кожаные штаны, тяжелые ботинки в грязи, наверняка оставшейся на обивке двери засыхающими следами, выдают неформала, и Андрей еще не решает, хорошо это или плохо. Утыкается в такой же изучающий, испытывающий темный взгляд — густые брови чуть съезжают на переносицу — и почему-то ловит импульс рассмеяться непричесанному трындецу на чужой голове. — Какую картину? — спрашивает Князь вместо этого. Если он забыл накалякать чью-то подружку, придется извиняться и тратить на это первый за две недели выходной. Не успев прикинуть, каковы шансы случайно перепутать адрес, по которому нужно забрать некую картину, и все равно попасть на художника, Князь слышит: — Твою. Ведьму там, или вампира. И незаметно щипает себя за тыльную сторону ладони. Проснуться сейчас будет не так больно. — Да, конечно, проходите, — неформал тактично расшнуровывается, и Андрей вспоминает, что стоит перед ним полуголый. — Я сейчас! В шкафу долго копаться времени нет, у Князя есть только надежда, что на его внешний вид в этой квартире плевать больше, чем одному человеку. Чистое, глаженное и не в краске — вещь, что соответствует всем трем критериям, где-то прячется и хихикает. Андрей радуется, когда выбивает (целых!) два очка, и напяливает то, что особо не мятое и не пахнет. Гость оглядывает помещение, будто рассматривает не засохшие цветы на окне и островки пожелтевших обоев между рисунков, а следит за летающей в воздухе пылью. «Как кот», — сравнивают за Князя мысли. В однушке места немного, и рисунки занимают здесь почетную часть пространства. Сказочные истории перебегают со стен на неровный строй холстов в углу, а с них на малюсенький кухонный гарнитур, того и гляди, скоро полезут на потолок. — Гоголя любишь? Князь проглатывает заготовленное «Вас интересует конкретное полотно или…» и даже не спрашивает, когда общение с делового перешло на тыкающее. Наверно, деловым оно и не было никогда. Панк теперь стоит почти впритык, и Андрей не может его за это осуждать — такие уж квадраты. Он на голову выше, и Князь задирает башку, чтобы не дышать в ворот черной футболки: — Уважаю, — «по школе читал и смотрел тот фильм, в котором веки поднимали». — Я сам больше писать люблю. А хитренький князенок внутри впитывает, облизывается и запоминает эту всклокоченную, мистическую внешность. Андрей натурально залипает на хищные черты лица и чувствует, что рука начинает трястись, очерчивая воображаемым карандашом на воображаемой бумаге анфас покупателя. Пускай что угодно говорит, спрашивает, хоть запоет, лишь бы еще чуток поглядеть. — О, — и весь гость, глаза, рот, в полости которого не достает пары зубов, овал его лица обращаются в эту букву, — покажешь? — Как тебя хоть зовут? — спать и играть в компьютер Андрей сегодня явно не будет. Чернющий взгляд делает круг: — Горшок. — Тогда я Князь, — смеется Андрей и протягивает руку. — Знаю. А Князь узнает, что Горшок — бестия. Он хватается за все, до чего Андрей позволяет ему протянуть свои лапищи, со стихийнобедственным рвением, высокий и нескладный, но при этом сжимающийся до тетрадного листа с Князевыми историями. Тот не пытается предложить Горшку чай или что там еще делают с бедными гостями, понимает, что он сейчас только отмахнется. Князь не знает, гарантирует ли такое погружение покупку картины, но по-человечески радуется, что его рассказы поглощают с животным интересом. Такой не подделаешь, чтобы начать льстить и выпрашивать скидку. — А че потом? — Горшку титанических усилий стоит оторваться от затрепанной тетрадочки, но он справляется и смотрит опять своими большими глазами на Андрея. Они сидят прямо на полу, прислонившись спинами к дивану, который Андрей так и не заправил. — Да я дальше не писал, — и слегка пожимает плечами. — Не помню уже, что там потом. Почему-то хочется извиниться, хотя для Андрея это обычная практика — начать и просто в какой-то момент понять, что дальше не пишется, что слова перестали складываться. Детское «оно само». — Мне понравилось, — говорит Горшок твердо и серьезно. — Я сразу понял, ну когда машина у них забуксовала, что все, приехали. И мужика ты страшного нарисовал, как будто он мне щас дубиной… — Главное ты мне щас не дубиной, — ржет Князь. — Может потом додумаю. Ты дальше листай, там еще много всякого. И Горшок — разрешили! — снова утыкается в исписанные страницы. Андрей бесстыдно (если бы он мог испытывать стыд) пялится в чужое лицо и жадно хватается за каждую перемену эмоций на нем. Он уверен, что скоро начнет замечать, как сами собой на его вурдалаках вылезают то нос, то губы, то глаза Горшка. Вдруг погрустневшие глаза Горшка. Князь смаргивает что-то, что еще не успело осесть на ресницах, и видит, как тетрадь ехидно показывает Горшку тонкую обложку. — Быстро читаешь, — хлопает его Андрей по плечу. — На тебя материала не запасешься. Сам Андрюха по скорочтению в школе всегда был предпоследним. — Это круто! — грусть бликом сбегает по переносице Горшка и исчезает. — Прям круто! Жаркая похвала работ Князя уходит в разговоры об искусстве и истории о том, как он однажды разбил бутылкой водки окно в школьном туалете. За окном уже вечереет, как Горшок вдруг замечает за комодом гитару. — Давай теперь я класс покажу! Андрей узнает, что у Горшка есть своя группа, пока еще не особо известная, но это только пока; что он тащится по Сиду Вишесу с фанатизмом маленького мальчика и трепетом маленькой девочки; что попсу он презирает почти так же, как плохих людей. Андрей узнает, что Горшок — бестия, которая очень умело играет на гитаре и очень красиво поет. — Синдром приобретенного… И отлично сочиняет. Князь не пытается думать и спрашивать, почему все так. Если этот чудесный человек лишь плод бесовских проделок, узнать об этом он планирует когда-нибудь потом. И где-то между спорами о литературе и рок-н-ролле, в которых Андрей без особых знаний держится на чистом энтузиазме, он отключается, просто моргнув. Следующим утроднем Князь просыпается от орущего телефона и обнаруживает толстую котлету из ярких купюр на месте картины беззубого вампира раньше, чем успевает запаниковать. Проходит несколько дней, и Андрей свыкается с мыслью, что произошедшее — просто затянувшийся процесс покупки. Горшок не объявляется, и Князя это ни капельки не расстраивает. Никто не обещал с ним дружить, детский сад оба давно закончили. Горшок не девушка, чтобы Князю номера на салфетке утром чиркать, в конце концов. На улице декабрьская слякоть, снег мешается с грязью, и куртка-авиатор уже согревает не так тепло, как месяц назад. Падающие мокрые хлопья не щадят сложенный в огромную сигарету ватман, который Андрей несет в дырявом пакете-маечке. Нос весь в соплях, под ногами скользко, и единственное, о чем поет душа поэта, это теплая квартира и плед. У Князева подъезда ошивается какой-то мужик в длинном черном пальто. Когда Князь подходит ближе, он замечает, что тот тщетно крутит колесико зажигалки и чертыхается с сигаретой в зубах. Андрей представляет эту картину со стороны, и ему становится до хохота забавно. Он, весь мокрый, со снегом в волосах и ботинках, бежит домой с сигой-гигантом, и тут его встречает мужчина с благородной проседью на висках, у которого в хозяйстве одна лишь неработающая зажигалка. Они отправляются в далекий сказочный город, где живет волшебник, которому под силу наполнить его сигарету табаком и поделиться священным огне… — Парень, дело к тебе есть, — Князю требуется пара секунд, чтобы вылезти из собственной головы и понять, к кому это сейчас обращаются. К нему. Мужчина, статный и длинноволосый, подходит к Андрею, и от вынужденного вскидывания головы, встречи взглядом с темными глазищами, веет крышесносным дежавю. — Вам прикурить? — Князь с улыбкой кивает на ватман. Короткая усмешка на чужих губах расслабляет. — Михаил Юрьич, — крепкое замерзшее рукопожатие, — за картиной. Дежавю, сметающее мироздание. В квартиру Князя они заносят противные лужи и запах улицы. «Надо уже студию мало-мальскую организовать», — думает Андрей, пока моет руки в кухонной раковине. Грязные кружки с коричневым налетом внутри и сковорода, вся в присохшем жире, ему подмигивают — отличная идея! Михаил Юрьевич по-хозяйски раздевается, оставаясь в обычном свитере и брюках. Князь, с выженными паклями и в разрисованной рубашке, на фоне этого черно-белого человека чувствует себя персонажем цветного мультфильма в старом кино. — Вас конкретное полотно интересует? — удается спросить на этот раз. В госте читается что-то напряженное, прячущиеся в зажиме плеч и сосудах шеи. Скрытая энергия, которой можно крушить небеса и ломать города, заточенная в камне. Не надрыв — отголоски прошлых бурь. Ему хочется предложить чаю и одновременно страшно сидеть с ним за одним столом. Михаил Юрьевич кивает, и его мешки под глазами на миг разглаживаются: — Театральный демон. С этой картиной у Князя была история любви и ненависти, достойная экранизации. Он прочувствовал ее сразу и не помнил, как и когда. На обратной стороне век солнечными пятнами выступали то тени надломленных душ, заточенных в стенах театра, то их начальник, пленитель и повелитель. Образы эти смешивались и несли в себе слишком многое. Овации, плач, людской талант, чей-то злодейский смех, сердечные ритмы и битвы с собственным отражением. Андрей шипел сквозь зубы, когда на бумаге это многоликое действо превращалось в собственное жалкое подобие и не рассказывало свою историю так, как ему лично. Картина получилась детальной и напоминала бредовое послеинсультное видение с повелителем кукол в центре. Интересный выбор. — Отлично! Упакуем в плотную бумагу, хотя в такую погоду… — Андрей снова смотрит в это уставшее, красивое, но осунувшееся лицо. — Давайте я поставлю чайник. Может, он сделает забалтывание покупателей своей фишкой. — Можешь не «выкать», — только и говорит Михаил Юрьевич. Кухонного стола съемная квартира не предусматривает, и между компьютерно-рабочим и гарнитуром они выбирают второй. Воображение Князя почти заставляет его поверить, что это барная стойка в клубе «КняZz», в меню которого только зеленый чай и кофе без молока. — Почему «Театральный демон?» — спрашивает Андрей. Он поворачивается к столешнице боком, чтобы Михаил Юрьевич не подумал, будто Князь говорит это кружке или себе самому. — Нальешь? Бутылка дешевого коньяка у Князева находится, хотя он совершенно точно не помнит, как ее покупал. — Мне всегда театр близок был, на самом деле, — сначала долго отхлебывает, а уже потом говорит Михаил Юрьевич. По белой чашке стекает коричневая капля. — Есть в актерстве что-то такое, понимаешь, магическое? В работе с толпой, с людьми… — Внимание? Две черные бездны съедают его живьем: — Большее. Андрей только-только прощупывает жизнь, в которой за неделю тем, что ты делаешь, интересуются, какая удача, два человека. Он понимает, что это «большее» — не толпа, а смысл и идея, отдача — вот оно. — У нас случай однажды в театре был… Сплетни Андрей всегда любил. — Устроили прослушивание, там девок молодых куча пришло, но каждая вторая так завоет, что уши в трубу! Думаешь, е-мае, что лучше бы в модельное куда присунулась, — здоровенная рука Михаил Юрьича описывает в воздухе круги. — И говорят после прослушивания, что они ж натуры творческие! А ты, — и снова Князь в бездну летит, — чувствуешь вроде все. Раз так рисуешь. Андрей посмеивается, краснея кончиками ушей: — Спасибо, есть такое. А потом Михаил Юрьевич вдруг решает объяснить ему, что такое анархия. «Не надо было ему столько кофе в коньяк добавлять», — с ужасом думает Князь. — Порядок внутренний должен быть, понимаешь? Почему-то Андрей не уверен, что Михаил Юрьич сам этот внутренний порядок в себе нашел. Они философствуют, а бутылка пустеет. У Князя на душе теплеет, когда удается вызвать у МихалЮрьича улыбку шуткой-прибауткой или притворным непониманием простых вещей, которые ему тут объясняют. Пусть этот человек немного отдохнет. — Иисус Христос так-то тоже саморазрушился, — слышит Князь перед тем, как провалиться в сон.

***

Андрей всю жизнь был амбассадором идеи «не нужно бояться, нужно открыть в себе качество борьбы», но сомнения в правильности своей позиции стали посещать его все чаще. Как и сомнения в том, насколько та самая сделка не состоялась. Он решился на нее опрометчиво, как на детскую шалость. Любой другой на его месте надеялся бы в глубине души, что на уровне вызова пиковой дамы в лагере эта затея и останется, но не Андрей. Он верил, столько, сколько себя помнил, что есть в этом двухмерном мире еще что-то. Не инопланетяне, не тайное правительство, а обычные домовые в бабушкином деревенском домишке или лешие, прячущиеся за елями в темном лесу. Может, и не померещилась ему тогда чертовщина? Просто решила она Князя не предупреждать, что душу его забрала. «Заметьте мои картины, — шептал он. — Пожалуйста». И заметили ведь. Просто расклад «клиент — сон — деньги» больше подходил этакой женщине древнейшей профессии, нежели художнику. А художник и не знал, что с этим делать. Только прикидывал, кто может знать. Ночью, сидя под желтым светом в бессонице, он рисовал и думал, думал и рисовал. Не абы-кого — двух конкретных людей. И выходили они на удивление похожими — контуром кривящихся губ, морщинками на лбу, самой формой лица и чертовыми глазами. «Родственники?» — перебирал князь варианты. — «Или просто совпадение?..» И не верил, что судьба может быть настолько ленива. Андрей не удивляется, когда у его двери стоит русоволосое богоподобное существо в кожаном плаще. Он его долго и не рассматривает — запихивает в квартиру и прижимает к стенке: — Картина? — Картина, — мотает оно головой вверх-вниз, не осознавая, что происходит. Или притворяется, что не осознает. — Отлично, — Андрей ослабляет хватку на вороте, но не отходит. Сбавлять напор рано, давить — страшно. Если Князь попросту мнительный параноик, и магическое мышление сыграло с ним злую шутку, слухи о том, что он бешеный и бьет потенциальных покупателей, очень Андрея расстроили бы. Он всматривается в лицо напротив и замечает, снова замечает схожесть с теми двумя. «Как один человек, — думает Князь, — просто в разные годы». Карие глаза его теперь больше пугают, чем восхищают. До одури страшно приглашать этого человека (какая там нечисть не войдет, пока ей не разрешишь?) присесть, начинать «допрос с пристрастием» — тем более. А делать что-то надо. — В прошлые разы ты гостеприимнее был, Князь, — человек, будто или не будто, читает его мысли. Или на морде лица все уже написано, шут бы знал, как оно на самом деле. Андрей снова чувствует ком в горле и слышит тихое тиканье часов, несуществующих вне его ушной раковины. — Помнишь, круги мелом тут чертил? Громко падает что-то в Андрее, спикирует с головы до самых стоп. «Кто ты?» проглатывает само себя. Происходящее слишком походит на дешевой триллер, и делать из него дерьмовый ужастик — самоубийство. — Я, — голос дает петуха, — я смог тогда? В испарину над верхней губой стекает «душу продал». Человек (или Сатана знает кто) усмехается неровными клыками: — Да ниче ты никому не продал, принципы у меня. Если б просто денег и славы попросил, так одно, но заставлять людей любить чью-то мазню, или бренчанье, или писанину… Не занимаюсь таким, короче, лажа это все. Просто картины твои посмотрел, — и вдруг весь тушуется. — Понравились. В Князе все еще живы справедливые опасения, но интерес лезет вперед, заслоняя, как у них ведется, все остальное. Стены в прихожей с ролью подставки и опоры еще справляются и не падают, значит, все хорошо. — Как тебя зовут? — Миха и зовут, — он пожимает плечами. — И Горшок тоже зовут. У меня имен много, ты ж не все на человечьем произнести сможешь. И Князю вдруг становится очень спокойно. Вопросов у него много, все в мозгу зудят, один назойливее другого, но они успеют во всем разобраться — такую музу грех далеко отпускать. Перед Андреем тот самый удивительный Горшок, которого хочется показать всему миру, тот самый замученный Михаил Юрьич, которого только чаем поить и поддерживать можно, а не трястись перед ним, как собачка. Тот самый, что не убил его, хотя мог. Тот самый Миха, который в него верит. — Мы придумаем, Андрюх, как художества твои прославить. Это не трудно будет, на самом деле, ты вон какой… Просто не лезь, умоляю, на всякое, у тебя душа красивая. Утащат и ничего взамен не предложат. — Прекрати только в голове моей копаться, — просит Андрей. Чтение мыслей — штука пугающая. Горшок смотрит серьезно: — Никогда.