Соври себе, что не любишь

Соври себе, что не любишь. Перед смазанным опьянением и быстрыми движениями взглядом плывет лицо девушки—черные волосы растрепались и расплостались локонами по всей кровати. Выгонять девушку сразу после секса, а уж тем более пьяную девушку—"неправильно", ведь так? Будто бы пользоваться красивым фигуристым телом—"правильно". Хорошо лишь "в моменте" но это кончается слишком быстро, стоит сгустку мышц расслабиться. А потом пустота. Голову не забивает даже алкоголь—точнее делает лишь хуже, меняя мысли одну за одной и задерживаясь лишь на некоторых—самых болючих. В просторной квартире как то слишком одиноко и темно. Одеяло в пустой кровати не греет, а недавний жар плотского удовольствия сошёл на нет, стоило лишь грудастой девчушке выйти за порог квартиры. Оставалось лишь смотреть в темный потолок комнаты, дрожа под одеялом и думая обо всём на свете. Девушки красивые—с девушками должно быть хорошо, но большая задницах и грудь, вместе с расфуфыреным лицом и сделанными губами—никогда не было тем, что он хотел. А то, что он хотел—пугливо пряталось в собственном кабинете огромного офиса и у себя дома, кутаясь с носом в серые свитера и грея холодные руки чашкой с чаем. И как же, блять, тошно это было. Тошно, что "фигуристые красотки" не приносят не грамма удовольствия своим внешним видом—не заставляют дрожать в возбуждении и сжимать руки на пышных бедрах. Тошно, что чтоб возбудиться нужно думать не о них, что под звонкие стоны хочется видеть не их. Тошно, что с черными кудрями и короткими волосами цепляют больше, чем блондинки с волосами до задницы. Что девушки не привлекают в целом. Что обнять, целуя пьяными губами и гладя волосы хотелось черного мышонка, запуганного слишком сильно и получившего клеймо "идиота". .... Блять. Вставая на ноги, дергаясь от холода пола и тихо шипя себе под нос какую ругань. В голове каша из мыслей а в горле как то тошнотворно сухо. Идёт сквозь темень ночи на кухню, в надежде найти хотя бы успокоительное, а лучше—коньяк. Плечи болят, голова гудит, сейчас почти третий час ночи а завтра на работу. Он находит в шкафчиках спасительную бутылку алкоголя—всё же, привычка беречь алкоголь спасала как то слишком часто, особенно когда было так же тошнотворно плохо.

***

Он любит девушек. Как бы тошно от них не было. Тошно от раскрашенных лиц и слишком огромных силиконовых грудей. От сделанных губ и противного, выдавленного голосочка. Что нужно им только вытянуть денег, поставив под каблук и ведя себя как дура. Тошно, что для возбуждения звонкими образами в голове появляются не они. Что манят к себе не они. Что сколько бы он не пытался—хочется не их. Он врёт сам себе и врёт слишком нагло—надеясь поверить в свою же ложь и внушить резкое отвращение. Врёт себе, что не любит, и врать будет ещё долго. И даже та заветная бутылка коньяка уже не спасёт—не заставит уснуть, будучи пьяным в стельку, а только больше думать об этом, кусая губы и жмуря глаза. Он хочет, любит и нуждается только в чёрном комке позора—хочет обнимать и впиваться пальцами в плечи. Хочет, любит и нуждается только в Яори. И он его не любит. И об этом он снова врёт.