(не) розовый вечер

Зима пинает носком ботинка банку, та легко отлетает с пути. Их холодный город тонет в темноте, что неудивительно, и нельзя с точностью сказать, сколько времени прошло с момента, когда Зима подтянулся на руках и выбрался на покрытую снегом и наледью крышу — ведь тогда тоже было темно. Зима наворачивает неровные круги по крыше, натягивает шапку сильнее и думает-думает-думает — потому что. Ну. День выдался тяжелым. В конце концов парень садится на выступающую балку и закуривает, ещё раз прокручивая в голове события прошедшего дня: жесткая тренировка, устроенная Адидасом, несколько новых кровоподтеков, которые немного саднят, дискотека в ДК... В сущности, именно про дискотеку он думает более всего. Помнит, как Маратик остался на улице, когда все заходили в теплое помещение — Ромео, блин, недоделанный, Дон-Кихот дебилоидный и кто там ещё отличался безумием и высокими светлыми чувствами, затмевающими разум? Зиме гораздо больше хотелось бы, чтобы Марат отличался башковитостью. Он помнит, как после этого, уже в здании Дома культуры, его за локоть перехватил Валера — точнее, самый настоящий Турбо. Друг вращал глазами во все стороны и, кажется, был очень недоволен, хотя именно в этот момент играла его любимая песня группы "Ласковый май". (Они покачиваются, каждый на своей половинке продавленного дивана, Турбо со всей душой подпевает знакомым строчкам, Вахит молча гипнотизирует стену. "И можешь верить мне, ни за что на свете Не подойду к тебе Забудь, не вспоминай" Вахит вздрагивает и переводит взгляд на пьянющего Валеру. Тот замечает и поднимает брови, а губы уже сами начинают пропевать припев. Зима ерзает, не отрываясь глазами от лица друга, и придвигается немного ближе — совсем чуть-чуть, и тут же опускает взгляд, наконец подключаясь к пению. Почти сразу чувствует тепло сбоку: Турбо закидывает руку с тлеющим окурком ему на плечо, беспокоит ржавые пружины, не поёт — поговаривает в ухо Зиме вслед за Юрой Шатуновым: "Пусть все насмешки терпит твои Пусть доверяет тайны свои" — и Зима чувствует, что где-то внутри у него скручивается пружина пожестче диванной). — Надо Марата спасать, — громко сообщает ему Турбо на дискотеке, пока вокруг люди отдаются ощущениям, танцуют, совсем не попадая в ритм песни, — Брата он не слушает, придется самим работать. — Зачем? — звучит глупо: любому чушпану понятно, что водить знакомство с девушкой, которую чести лишили, значит потерять уважение не только для себя, но и для всей группировки. Но Зима знает, что Турбо поймёт, что он имел в виду. Валера вздыхает и поджимает разбитые губы. Они отходят к стене, где Валера наклоняется к лицу друга и говорит: — Я знаю, что Айгуль не виновата. И знаю, что Марат нас не простит, если мы заставим его бросить её. Но это же, блин, понятия — их не мы придумали. Видишь, там девки шепчутся? Как думаешь, о ком? А я тебе скажу, если не понимаешь. О том, что рядом с ними опущенная танцует. Ты пойми, — облокачивается на стенку, — мы должны сделать так, чтобы было как можно меньше грязи. Если не мы, так другие распиздят. Поэтому твоя задача — Маратку отвлечь, пока я дела заканчивать буду. Всё у нас получится, — Турбо заглядывает Вахиту в глаза, и тому кажется, что музыка на пару секунд стихает. Вот так и выходит, что в туалете Вахит чуть ли не силой (но больше всё-таки природной красноречивостью) задерживает Адидаса-младшего на добрые двадцать минут. Этого хватает как раз для того, чтобы слух о произошедшем с девочкой разлетелся по залу, и когда Айгуль убегает на улицу, Турбо кидает на него сложный взгляд, в котором, однако, ясно читается благодарность — остальные тайные посылы невозможных глаз друга Вахит предпочитает не разгадывать. Марату всё объясняют ещё раз, тот смотрит дерзко, хищно, но не сопротивляется. Кажется, ситуация решена. Но вот Зима уходит с дискотеки, шаркает бессмысленно по району, не замечает, как ноги приносят его к дому Валеры — обшарпанной пятиэтажке. Но Турбо наверняка отплясывает в Доме культуры с очередной девушкой, поэтому ничто не мешает Зиме забраться через чердак на крышу и... Что-то во всей этой истории не складывается. Зиме паршиво, и он сам не понимает, от чего. Со своего уступа он смотрит вниз — не признается, но ищет глазами на улице кудрявую макушку. Макушка не находится, но вот голос знакомый разрезает тишину, окатывает, как ледяной волной, спину под курткой. — Ты чего здесь? — спрашивает Валера, подходя ближе. Он пинает ту же бедную банку и садится рядом с Вахитом. Смотрит прищуренно. — Как думаешь, что с девочкой будет? — задаёт вопрос Вахит, и — да, ему правда важно услышать сказочное "всё-будет-хорошо". Желательно добавить к этому "долго-и-счастливо", но он не уверен, в каком именно контексте. — А я знаю? Оправится, наверно, главное, чтоб Маратка к ней больше не совался, иначе отшить его придется. Турбо достаёт пачку, запятнанную красным, вынимает сигарету, предлагает Зиме. Тот кивает и тоже достает себе одну. Турбо наклоняется слишком близко, соединяет кончики их сигарет, чиркает зажигалкой, пытаясь поджечь сразу обе. Хмурится, когда не получается. Не замечает, как Вахит сверлит его взглядом. — Я одного понять не могу: почему тебя это всё так задело? Ходил на дискаче, стенки подпирал, потом вообще куда-то смылся — то есть, теперь-то понятно, куда, — Валера усмехается, наконец затягивается, не отодвигаясь. Смотрит в глаза Зимы, — За Маратку волнуешься? Ну, переживет, что. Кто ему ближе — мы или девица? Зима качает головой. Он знает всё, что может сказать друг по этому поводу — всё-таки знают они друг друга давно, гораздо дольше, чем Адидаса или Кащея, и научились реплики предугадывать. Но потом Турбо отворачивается и тише говорит: — Любовь — иногда жестокая штука. Пацан радоваться должен, что со своей Айгулей хоть какое-то время провел. У некоторых даже шанса такого не выпадает. Зима замирает. Ему слышится в этих словах ускользающий намек — как и в шепоте на ухо под Шатунова, как во взгляде на дискотеке, как в десятках других ситуаций, когда они оказывались слишком близко и слишком открыто друг перед другом. Он толкает Валеру плечом, тот поворачивается, и Зима совершенно не готов к мокрой дорожке на его щеке, к плотно сжатым губам, к потерянному взгляду. — Стой, — Зима не соображает вообще ничего, но руками пробирается к рукам Турбо, хватает за предплечья, смотрит блюдечными глазами, — это у тебя шансов не выпадает? Ты с Леной сколько крутил? А с Катей... — Да нахуй мне они не нужны были! — взрывается Валера, пытаясь выдернуть руки, но Вахит держит крепко, — Ты совсем дебил, что ли? — Сам дебил, — отвечает Зима, отпуская окурок, зажатый между пальцев. А потом притягивает Валеру к себе и впечатывается губами в его губы. "Теперь Марату нечего бояться, — думает он, — О нем все забудут, как только Турбо им скажет, что я..." Слово "пидор" тормозит в зачатке и не формулируется окончательно, потому что Валера отвечает на поцелуй в следующую секунду. Всё-таки освобождается от хватки — Зима слишком занят охуеванием — и сжимает плечи Вахита, прикусывая его холодную губу. Это происходит на протяжение каких-то пяти секунд, но абсолютно всё, что случилось за последние дни, выветривается у Зимы из головы. Он оставляет последний поцелуй на губах Валеры и отстраняется, почти отталкивает парня, смотрит ошалело. — Ага, — выдыхает Турбо и смотрит в ответ точно так же. — Я не любил никогда, — зачем-то признаётся Зима, и собственные слова кажутся самой очевидной ложью. — Да что ты, — едко отвечает Валера, — А я тогда ни разу с девушками не заигрывал, чтобы твоё внимание привлечь. — А я никогда тебя во сне не видел, потому что это по-пидорски! — А я от тебя никогда чувств не скрывал, потому что боялся, что ты мне морду набьешь и пацанам расскажешь! — А я никогда не думал, как было бы круто, если бы девки знали, что ты только мой, и не лезли к тебе! — Зима не выдерживает и хохочет, Турбо присоединяется, давит сбоку так, что они оба соскальзывают с балки и валятся на холодную каменную крышу, продолжая смеяться. Сплошной абсурд и пиздец — краткое содержание последних лет их жизни, начиная с сопливых четырнадцати. — Это ж каким ебланом надо быть! — выдыхает Турбо, поднимаясь на локтях и заглядывая в лицо Зиме, лежащему сбоку, — Я и подумать не мог, что тебя, брат, моя жопа интересует. — Не только жопа, — очень серьёзно отвечает Вахит, — Ты меня весь интересуешь. Полностью. Он поворачивается набок, так, что его дыхание обжигает обветренные губы Турбо. Зима смотрит на них, впервые не стесняясь. В этот раз вперед подается уже Валера. Целует на удивление мягко, почти не сминая губы, проходится языком по маленьким ранкам. Зима плавится от этой нежности, отвечает осторожно, боясь спугнуть внезапно благосклонную реальность. Поцелуй выходит дольше, чем первый, но когда Валера отстраняется, Вахиту хочется взвыть, потому что недостаточно. А Валера хихикает совершенно по-детски и внезапно тянет: — Пусть в твои о-окна смо-отрит беспечный розовый ве-ече-ер!.. — Какой розовый, придурок, ты когда в последний раз розовые вечера видел, — Зима толкает его в грудь слегка обиженно, а сам прячет улыбку. — Ты меня и в ту ночь в подвале засосать хотел, правда же? — смеется Турбо, снова возвышаясь над Зимой, — Я помню, как ты на меня смотрел под "забудь, не вспоминай"! Я ещё тогда подумал, — тише говорит он, — вдруг всё... взаимно. Но решил, что показалось. Вахит ничего не отвечает. Он садится напротив Валеры, берет его красные руки в свои, сжимает. Ему надоело казаться — он хочет жить. Теперь всё будет по-другому.