¿Apud quem es?

Как от проказницы Зимы, Запрёмся также от Чумы! Зажжем огни, нальем бокалы, Утопим весело умы И, заварив пиры да балы, Восславим царствие Чумы. А. С. Пушкин «Пир во время чумы»

31 августа 1939

Я так и не лёг спать, признаться я забрал ещё несколько крайне занимательных произведений и продолжал изучать их, иногда болтая со Смертью. Он вообще стал каким-то более сговорчивым, можно сказать что в одном из смыслов мы нашли общий язык. Нет, друзьями нам не стать никогда, мне кажется он всё это время вёл себя намеренно глуповато, ибо я начал повторять его манеру и это упрощало мне коммуникацию с кем бы то ни было. Кстати, я узнал интереснейшую вещь. Тот лес, который я считал сном, на самом деле существовал. Насколько он мне объяснил я гулял по своему сознанию. Да уж, жутко. Мне эта прогулка показалась крайне занимательной, но Смерть попросил не думать об этом. Очевидно я могу найти что-то в воспоминаниях. Днём мы вышли прогуляться. Для начал чувствую себя обязанным рассказать про сад, он создавал тоже впечатление, что и всё строение. Сухие и частично пожелтевшие листья, что от влажности в воздухе (не понимаю как они смогли вы высохнуть?) не удосуживались опадать и гнили прямо на ветках, приземляясь на землю уже тяжелыми комками, оставляя в воздухе запревший запах. Дорожки были чисты, однако казалось не высыхали уже несколько лет, запахи смешивались образуя странный, незнакомый мне до этого аромат. Не знаю, что я об этом думаю, наверное мне всё равно. Никогда не питал особой любви к растениям и паркам, да и признаться в парках особо никогда и не был. Помню, Смерть сказал с усмешкой, которая постепенно становилась моей собственной — «Что же ты думаешь о нашем прекрасном саде?» — и я как и следует ответил. — «Неужто тебе, мой друг, не нравится это чудесное место, прекрасный сад чтобы здесь умереть» — я не вкладывал ничего в эти слова, но на миллисекунду он нахмурился, и я вспомнил что до сих пор не знаю как умер. Что же это занимательно. Мы весьма чинно вышли с территории особняка и я обратил внимание на надпись на воротах. «Ultimum Tectque». Как интересно, думаю кто-то чертовски позабавился. Мы двинулись к тому, что Смерть назвал «деревней» и попутно он объяснил мне про настоящий мир: — Видишь ли ты те кареты, Осаму? Кучер на них ничего, кроме как быть кучером не может, назови ему место и он привезёт тебя туда. На счёт кучера он не является человеком или каким либо разумным существо, можешь считать его частью дома, он был здесь всегда и он не является одним из тех кого мы сейчас увидим. — Кстати, друг мой (отчего-то ему очень приелась эта кличка), кто там за Голод, и почему я не видел её? — Пиша? Она не очень общительна, по большей части проживает в своей части дома Что же интересно, кто же она такая? Мы пришли на место назначения. В каком-то смысле это место показалось мне знакомым. Несмотря на то, что некоторую часть войны мы с мамой провели в относительно мирном месте разрушенные города я видал. Не думаю, что стоит описывать эту мертвую картину снова. Я не могу определится с своим отношением к этому месту, с одной стороны его мертвенность была прямо-таки захватывающей. По своему безумно красивой, нагоняя задумчивую меланхолию и в тоже время безумное веселье от перемен и статичности возникающей после. Постоянной, статичной разрухи. С другой стороны внизу постоянно сновали по серой земле люди. Обрабатывали руками поля и сажали ещё высохшие зёрна в мертвую почву. Словно пытались своими действиями оживить её. В тоже время, даже с такого расстояния я мог заметить, что их движения были медленными и вялыми, словно они тоже являлись частью города и тоже разрушены. Вблизи люди оказались в крайней степени уродливы. Лица неестественно скошены, руки и ноги разной длины или вовсе вывернуты в обратную сторону. Возле нас прошёл мужчина, его лицо почти полностью умещалось на щеке, он был искривлён назад и нёс корзину с какими-то плодами. Я примерно такие-же ел в детстве. В каком-то смысле это оказалась крайне приятная прогулка. Смерть с шутливо-серьёзным видом показывал мне о «достопримечательностях» деревни. Кстати ни одна из них не была доступной для посещения, по крайней мере по его словам, хотя мне этот «дом старейшин» напоминал барак. Через минут думаю 15, когда я привык к снующим и не обращающим на нас внимания людям мы дошли до центра. Как и полагается церковь. Но здесь не было здания, лишь что-то вроде площади, которая использовалась как молельня. Это было единственное место, где люди не работали. Единственное место где я смог услышать их голоса. Они хором пели песню, но я не ручаюсь, что в ней вообще были слова. Она казалась мне чертовски знакомой. — «Кому они молятся?» — я заметил, что Смерть тоже прикрыл глаза и что-то зашептал, хотя по звучанию и более осмысленное. Когда он посмотрел на меня, взгляд его растерял всю насмешливость, он ушёл глубоко в себя, думаю, припомнив что-то. — «Ей… У неё нет имени или пола, просто все называют её Ей, я не смогу тебе, Осаму, всего объяснить, однако точно могу сказать что она есть» — я весьма скептично всегда относился к какой-либо религии, идеи или чему либо во что верят. Я недавно прочитал о многих войнах, проведенных из-за несогласия людей друг с другом о сущности бога. Не думаю, что они имеют смысл, если он и существует, то либо ему всё равно на нас, либо он соответствует нашему слову «жестокий». Но вот Смерть сейчас… Я вроде упоминал, что при взгляде на Фёдора он немного, незаметно неопытному глазу напрягался, но сейчас это было нечто совсем иное. Я не думаю, что хоть толика моей его оценки верна. Могу ли я вообще пытаться оценивать такое существо. Возможно ни это лицо, ни то что он показывал мне обычно не являлось настоящим. Я словно встретил себя, только лучше, умнее. Эти размышления терзали меня весь день. А тогда я только смотрел на его волосы, которые в секунду стали куда растрепанней и фрак, который показался мне куда более запылённым местным воздухом и куда помятей. Но это длилось недолго, он как и бывало быстро взял себя в руки и снова стал выглядеть куда благородней. Лишь на секунду я заметил в нём что-то чертовски человеческое… — «А эти существа, Бездомные. Они когда-то были людьми или кем-то похожим, но сейчас они остались без какого-либо родного места и стали такими» — у меня было предположение, что это тоже умершие, но чем-то отличающиеся от меня, но Смерть отверг их. — К слову, я понял что так или иначе рассказывать о целях существования меня и других ты не намерен, но в таком случае чем же я отличаюсь от них или любого другого человека? — Интересная формулировка, однако. Мы не можем снова умереть, пока что по крайней мере. Согласись будет глупо Смерти, погибнуть. Главным твоим отличием от всех прочих является наличие цели и отсутствие варианта её не выполнить. — «И всё же отчего, друг мой, ты не сообщаешь мне даже и половины информации?» — мы оба улыбались, посмеивались, то и дело вставляли шутки, но каждый понимал — диалог более чем серьёзен. — «Потому что, я, Осаму, знаю что ты и сам дойдёшь до этого сам, мне крайне интересно понаблюдать за твоими рассуждениями» — вот оно. Что меня всегда от него отталкивало. Это существо считает себя выше всех и открыто об этом заявляет. Думаю это, то, что я могу назвать его чертой, которую я понял. Это и является нашим различием, проявление высокомерия. Мы пришли в особняк довольно поздно и не в состоянии делать что-либо ещё из-за полуобморочного состояния, я лишь сделал эту запись. И почти сразу лег спать. Мне нужно уложить всё в своей голове.

1 сентября 1939

Я проснулся поздно и в удивительно спокойном состоянии. А как вы себя чувствуете в первый день после объявления самой кровопролитной войны? Ладно, если серьёзно, для меня она началась позже, вот и посмотрим как я буду чувствовать тогда. Хотя сегодня я опять почти весь день просидел в библиотеке. Если Фёдор напрямую попросит меня уйти, это будет победой. Но он лишь снова улыбался своей злой улыбкой и достаточно мило меня поприветствовал и не отрываясь от какой-то книги на русском спросил: — И как тебе Деревня, Дазай-кун? — «Занимательно» — он спросил это только для того, чтобы сообщить мне что знает, что я делаю, это предупреждение, но что я могу для него губительного сделать? Либо он просто пытается узнать что я думаю, но в таком случае это ему что-то скажет обо мне. Смерть говорил о нашей цели как о чем-то без вариантов, но если мои решения в будущем на что-то могут влиять, а это самое вероятное зачем Достоевский мог интересоваться этим, это многое меняет. Примерно так я задумался и пока я пишу это и вспоминаю, я всё больше убеждаюсь в правильности этого предположения. Впрочем я лишь тогда продолжил: — И всё, чего ни попросите в молитве с верою, получите. (от Матфея 21:22) Они бездушны, думаю в этом и проблема — «Не думаю, что это «они», быть может «оно» — я сделал правильно предположение. Что же вера — наплохой способ подступится к человеку. Мы засмеялись при этом, готов поклясться, ни чей смех не был искренним. — «Всё не так просто, Осаму.» — Смерть подал голос, но и об этом я догадывался и намеревался спросить. — Отчего же, Фёдор, тебе не приглянулось их святилище? — О, вся красота церкви в её прихожанах, и эти действительно весьма прилежны. — «Неужто не считаете их существами, не осознающими ничего, однако это по видимому и принято считать прилежием» — мне приносило необыкновенную радость досаждать ему подобным образом. — «Именно, но они лишь грешники» — Достоевский просто забавлялся над моим незнанием местной религии, весьма грубо. Почти все остальное время я лишь читал, но ничего о «Ней» не нашёл, однако я не планировал оставаться на достигнутом.

7 сентября 1939

Я снова забросил дневник, однако я обнаружил множество интересных вещей. Я начал анализировать различные религии и отдельных божеств, которых упоминал Смерть и у меня почти получилось собрать всё во едино. В итоге: i. Думаю я и все другие здесь для конца света, однако никаких подтверждений этому нет и Смерть никак не отреагировал на мой прямой вопрос. ii. Вероятно Она является тем, что люди привыкли называть богинями смерти или тем, что привыкли считать «злыми» богами, почти во всех политеистических религиях есть такие. iii. Если первое верно, то вероятно, существа в деревне — грешники, вопрос лишь в том, по чьим меркам. iv. Опять же, если первое верно, то вероятно нашествие чумы прошло и сейчас война (я увидел предостаточно предпосылок, чтобы связать этот сюжет и реальность), однако насколько я знаю, Фёдор старше меня не более чем лет на 40-50. но в общем это была вся имеющая хоть какие-то основания предположения, остальные отмелись по причине своего безумия. Недавно Смерть спросил, не тянет ли меня домой, думаю его занимал вопрос моего затворничества и тяги к одиночеству. Я всё пробовал на вкус новое состояние, меня всегда окружало общество, всегда я не думал о возможности обдумывания его на меня влияния, а сейчас я получив возможность во всю ей пользовался. Однако это начало немного надоедать, я начинаю чувствовать себя совсем иначе и мне это не нравится. Сегодня я сходил в комнату к Голоду. Думаю более не занимательную особу придумать трудно. Она держалась крайне вежливо, даже слишком. Низко мне поклонилась. Постоянно улыбалась, но не слишком широко, смеялась над моими шутками, даже теми что незатейливо высмеивали её. При этом держала дистанцию, ничего о себе не говорила и когда я решил посмотреть на неё гневливо, заметил в ней страх. Видимо кто-то из её семьи обращался с ней не лучшим образом. Однако это можно назвать даже забавным, очень простой пример того, что делает насилие с людьми. Мне никогда не претило оно само, нет разумеется я не стал частью тех, кто старается выглядеть смело или просто окончательно потеряли рассудок и говорят это в общество. Я никогда не говорил этого вслух. Но вот последствия жестокости… превращает многих в совершенно отвратных существ. Впрочем не стоит принимать мои рассуждения как истину в последней инстанции. В целом наш диалог выглядел так (я впервые рад, что возле меня всегда есть неплохой собеседник), после того как она наконец принесла масалу и убедилась, что я точно чувствую себя комфортно, мне это казалось очень неприятным и я, зная, что местная погода не её родная решил разбавить обстановку: — Неплохая погодка, люблю идти по дождю и чувствовать как начинается пневмония, великолепно, не правда ли? — «О, это и правда прекрасно…» — её голос немного дрожал, когда она смеялась: «Вы так смешно шутите». — «А с каких пор это шутка?» — снова смех, но теперь только мой. — «Ой, извините, глупая, вовсе не хотела быть одной из тех, кто неуместно смеётся» — глаза в пол, снова улыбка (она вообще имеет другое выражение лица?): «Как вы здесь оказались, не подумайте я безумно рада, принять тут вас, но какими судьбами?» — теперь я кстати, понял что Суби и её суетливость не так плохи. — О, я просто искал где тело спрятать и тут вижу комнату, уж извините. — Я помогу… Разумеется тела у меня не было. Она конечно умела слушать и, возможно, большой кампании шумных и не очень умных людей она идеально подошла бы, но мне под конец диалога и вовсе стало казаться, что у неё нет собственной токи зрения. Наш диалог был недолгим, но даже за него она успела сделать мне чай и была готова расплакаться, когда я уходил. Впрочем я посвящаю этому слишком много строк разговору ради вежливости. Она мне не интересна, так что ни слова больше. Остальное время я провёл прогуливаясь по особняку. Ни разу не писал тут о нём. А тут есть что сказать. Постепенно я стал всё больше присматриваться к картинам и другой архитектуре. Для начала, несмотря на общее придерживание одному гнетущему стилю, здесь присутствовали и античные статуи неизвестных мне божеств, так и не такие уж и старые по своему стиль картины. Не могу назвать стили, в конце концов всё образование, которое у меня есть ограничивается, тем что я изучил после смерти. В целом неплохие результаты. Но я отвлекся, несмотря на количество гобеленов, ковров и прочей ткани, я никогда не назвал бы его уютным. Вышивки на первых были все посещены, как ни высокомерно, Чуме, Войне, Голоду и мне. Я всё больше стал ими увлекаются. Стал испытывать какой-то нездоровый интерес к подобным трагедиям. Это вовсе не мелочное насилие. Это настоящая трагедия. Это же справедливо и для картин, витражей, имеющихся в нескольких крупных залах, и всевозможных статуй. Впрочем не буду зря тратить чернила на лишние строки. Достаточно сказать, что в такой обстановке я приобрёл необычайную внутреннюю меланхолию и тревожность, хотя внешне неплохо научился это скрывать. Я плохо сплю, постоянно погружаясь в интереснейшие размышления, которые однако вовсе не имеют оптимистический характер. С этой же целью я покидаю эти страницы на сегодня.

8 сентября 1939

Дорогой дневник…я впервые прочитал как ведут дневники другие люди. И кто-то действительно начинает его так, как письмо. Интересно. Я совершил прекрасную поездку в мир. Кучер действительно не реагирует. Смерть несмотря, что многое скрывает, ещё ни разу не соврал. Мы ехали не долго, думаю час или чуть больше и приехали к тому же месту куда я и просил. — Пришёл поддержать солдат-земляков, неужто Фёдор заразил тебя патриотизмом? — «О, да. И я явился сюда, в это богом забытое место, чтобы стать последним лучиком надежды для них, ибо нет большей радости чем оная» — я театрально вскинул руки и прикрыл глаза — «Это прекрасное место для прогулки в одиночку. Ну или вдвоём, да и это не конечная наша конечная цель». — Ах, да конечно, не думал, что это тебя так заинтересует — Меня заинтересовал один человек, по крайней мере, что написано в документах по нему, ну как сказать заинтересовал. Это самое подходящее слово. Не думаю, что Смерть хорошо отнёсся к идеи моего знакомства. Так или иначе нем представала ещё довольно долгая прогулка… Думаю я был в разрушенных войной местах, хоть и лишь гостем. Они оставляли во мне неизгладимое впечатление. Однако к черту бесполезные повторы. Я бы многое отдал чтобы наблюдать как они медленно восстают из праха. Мы прогуливались по нескольким местам, а затем нас снова подвёз наш молчаливый проводник, который по первой мысли оказался рядом. Это даже пугает, сейчас мы сидим в экипаже и я пишу это и место куда мы едем несомненно пугающе.

9 сентября 1939

Дорогой дневник, я объявляю о собственном разочаровании! Это ужасно несправедливо! Неужто в людях не осталось ничего хорошего?! Они так жестоко вынудили меня покинуть их очаровательную исследовательскую базу и вернуться в особняк. Ужасно! Примерно это навязшего играло в моей голове, когда я возвращался с этой чудесной прогулки. Но это крайне занимательно, и я просто обязан вам это рассказать. Но для начала о месте. Как не странно именно Достоевский побудил (возможно специально, но не думаю) узнать об этом. Лаборатория. В которой проводят эксперименты, которые в обычном обществе показались бы мягко говоря негуманными. Меня чуть не вывернуло когда я читал их отчёты, признаться, они знают толк в пытках. Ну а человек… Сейчас я опишу нашу встречу. Думаю это стоит чернил. Несмотря на заверения моего дорогого друга о отсутствия какой либо власти, с замком он (вернее infacto я) расправился слишком быстро. Мы зашли через вход для персонала и поскольку я точно знал, куда идти, направились туда, нам было нужно в столовую. Она представляла из себя не очень большую комнату с четырьмя столами, за тремя из которых теснились люди. Последний же был абсолютно пуст. Туда мы и сели. Что это за психованный в противоположном углу, что так нервно смотрит в дверь? — Мой милый друг, а по какой неведомой причине эти милые люди не изволят с нами пообщаться? — Ты ведь уже построил собственную гипотезу, так с чего бы мне изнурять себя выговариванием этих непомерно сложных слов? — Ответа длиннее и не прошу. Значит они одарят нас вниманием, когда мы попытаемся сделать это, прекрасно мне подходит. Через несколько минут томительного ожидания в комнату всё-таки вошел объект моего ожидания. Почти как на фотографии. Яркие, почти неестественно рыжие, довольно длинные для военного, но недостаточно, чтобы полностью явить свою красоту. Глаза, сощуренные в таком чистом, таком искреннем гневе и презрении просто великолепны. Губы сжатые в тонкую линию и сдвинутые брови, обстановка мгновенно изменилась. Всем как будто стало не комфортно, а я сразу же воскликнул: — «Оооо, Чуя я же тебя ждал, неужели ты так жесток и заставляешь меня ждать» — на меня сразу же обратились все взгляды. Мне правда они нужны не были. Мне лишь хотелось посмотреть как ярость снова загорится в этих, в противовес ей, глазах зимнего холодного неба. И я увидел. — ТЫ КТО И КАКОГО ЧЕРТА ТАМ ДЕЛАЕШЬ?! — «Да ладно, я Смерть и пришёл за тобой, представляешь, ты наверное и не мог предугадать такого исх…» — это всё, что я успел сказать, прежде чем он вышел из ступора и схватил меня за воротник. — «Да плевать мне кто ты, жить надоело?!» — это я понимаю, но он удивительно недолго продолжал держать меня, попутно душа. Уж не знаю, но отчего-то через секунд десять, когда я уже стал испытывать некий дискомфорт, связанный с отсутствием воздуха (несмотря на всё бессмертие, эти неприятности всё равно оставались). Кто-то позвал за начальством, видимо гости здесь не были частыми. Странно. Неужели никто не хочет посетить лабораторию, существование которой существование — тайна? — «Было приятно познакомится. Ещё увидимся, обещаю» — это всё, что я успел сказать, перед тем как мня забрали какие-то люди. Чуя…в его глазах я заметил что-то ещё, кроме ярости. Может он и не так глуп. Но у этой поездке была и ещё одна цель. И она заключалась в поиске кое-какой информации. Насколько я превосхожу обычных людей в их мире? Меня схватили и после недолгого допроса (где я говорил только правду, клянусь) посадили в камеру к кучи других людей. Тут были маньчжуры, эвенки, русские и множество народов, названий которых я не знал. И все они были одинаково…безнадёжны. Глаза совсем пустые. Впрочем я отвлёкся. Так вот, смогу ли я отсюда выбраться, не применяя сильно мозг. Мои однокамерники не могут. Смерть, кстати, очень позитивно отреагировал на мою выходку. Хотя я не могу сказать был ли этот смех искренним. И я получил ответ на свой вопрос. Как только я мысленно позвал наш экипаж в стене возникла дверь, а я услышал ржание наших лошадей. Оно у тех было особенное…

10 сентября 1939

У меня однозначно есть, что сказать. Как только мы приехали в особняк я всё время испытываю невиданное душевное возбуждение. Не знаю было ли такое в моей жизни прежде, но не думаю. Мне не терпится снова встретиться с моим вчерашним новым знакомым. Вероятно (как и предположил Смерть) судя по моим словам, можно предположить, что я влюблён. Это отнюдь не так. Заинтересован, обрадован? Да, но не влюблён. Чувствую невиданный прилив сил, словно могу сделать всё что угодно. Но в это же время я не мог ни на чём концентрироваться. Не смог почитать или заняться чем-то полезным. Несмотря на первую реакцию, мой дорогой друг очень скептично отнёсся к моему новому увлечению. Вероятно он считает, что оно помутило мне рассудок, что в целом недалеко от истины, но всё-таки он не может запретить мне возвращаться обратно туда. Что собственно я и сделал. Хотя кажется Чуя заинтересовал не только меня… Но теперь я решил подкараулить его в ночную смену. И людей поменьше и быть может даже диалог выйти может. И вот я дописываю эти строки наслаждаясь поздним вечером уже ушедшего лета. Мне кажется я слышу выстрелы и взрывы где-то вдалеке. Нет, какой же бред…

11 сентября 1939 ночь

Какие здесь нужны слова… Я сначала спрятался и вышел только через пару часов, когда его товарищ уже уснул и решил что положить руку на плечо из-за спины — весьма эффектное появление. Почему бы и нет в конце-концов. — Скучал? — Какого… — по моему в этот раз он сначала удивился, а лишь затем разозлился. Результат. — Тссс, не хочешь же, чтобы кто-то подумал, что ты помогаешь мне бежать, верно — я ухмыльнулся, когда Чуя обернулся ко мне, а затем застыл. Что-то во мне или моей внешности его взволновало как и прошлый раз: «Как дела, что нового?» — «Если ты думаешь, что есть хоть одна причина не отдать тебя обратно ты ошибаешься» — мне правда не хотелось к этому прибегать, но я сумел выхватить рацию, до тго как он вышел на связь. — «Есть» — мне снова пришлось прибегнуть к обезоруживанию того взглядом. Что же ты во мне нашёл, Чуя-кун? — «Ну-ну, удиви. У тебя есть десять секунд, пока я не отобрал рацию или не пристрелил тебя» — какая милая угроза. — «Я тоже тебе интересен, видишь ли» — он замер и направил на меня довольно массивный пулемёт. Я попал в яблочко. — Ну-ну, отпусти эту штуку, а то я могу и обидится и больше не прийти. — «Блеф. Вернёшься и ещё не раз, уж не знаю почему» — воу, теперь кажется не я доминирующая сторона в диалоге. — Да, лааадно, неужели я такой совсем-совсем не интересный? — Думаешь сумасшедших впервые вижу, детка, тебе не к нам, в соседнем городе больница есть. — «Не люблю психбольницы, с чего ты вдруг взял что это я душевнобольной, вдруг это ты начал сходить с яма» — у меня вызывало огромный подъём настроения раздражать его. — Так значит я угадал и я уверен, что нормальный, так как мой мозг не выдал бы такой бред. Подумать только Смерть, это даже смешно. — Узкость мышления не достоинство, Чуечка. — Безумие тоже. — Это как посмотреть. — Как тебя вообще звать? Или Смерть-сама не имеет имени? — Накахара сделал насмешливый акцент на «сама». — Смерть-сама меня вполне устраивает, но ты ведь ты был при допросе и сам знаешь. -Ладно, Дазай, и откуда же ты сбежал? — Из ваших камер очевидно. — Идиот, что-то мне подсказывает, что ты прекрасно знаешь, что я имел ввиду. Дом, больница, с кого можно взять если что выкуп. — «Неужто я так уж плох?» — я резко приблизился, настолько, что наши носы почти соприкасались. Момент, который можно назвать почти интимным. На несколько секунд Накахара замер и не отрываясь смотрел мне в глаза, его дыхание сбилось, а зрачки расширились. Но длилось это недолго, поскольку почти сразу он толкнул меня на землю и снова направил на меня пушку. — Ещё раз посмеешь приблизится ко мне более чем на пару километров, не просто убью, а сдам на эксперименты. Давай, у тебя тридцать секунд, чтобы смыться. — Осаму, нам действительно пора. — О, мой дорогой друг, я и забыл про тебя, понравилось представление? — Да — Чуя за озирался, в поиске собеседника, пока я кинул ему перед тем как уйти: — И всё-таки ещё увидимся. Мальчик несётся по полупустому городку. Он не смеётся, как те, что бегают вокруг. Этот ребёнок выглядит осмысленно. Даже слишком. Может это и причина его одиночества? Впрочем это не так важно. У него есть цель. Он забегает в дом. Это не его жилище, однако здесь почти все постройки выглядят одинаково, так что есть ли разница? Он однозначно одушевлён. Возможно ему снова дадут еду. — Кумичио-сан, здравствуйте, как здоровье? — «Прекрасно, Дазай-кун, садись, неужели опять дома нет обеда?» — этот голос всегда звучал лакского, не так как мамин, гораздо заботливей. — «К сожалению, но я готов что-нибудь сделать» — мальчику казалось подозрительным, что этот человек в отличие от всех не шарахается от него. Ещё и кормит и несмотря на свою очевидную привязанность к тому, он всё равно спрашивал это каждый раз и каждый раз получал один и тот же ответ. Но в этот раз всё по другому. — «Сегодня да, мальчик мой, скажи у тебя есть друзья?» — он лишь помотал головой: «Жаль, а можешь кого-нибудь ещё привезти сюда, у меня много похлёбки и голодных детей у нас много. Делится хорошо, знаешь? Если приведёшь кого завтра покормлю ещё и ещё и порцию больше сделаю, давай?». И мальчуган кивнул, а затем ушёл за другими ровесниками. Этот человек всегда вызывал двоякие чувства. С одной стороны, у него была добрая улыбка, при которой начинали проявляться морщины, которых не было видно обычно. Он удивительно много рассказывал. В основном о войне. Все о ней говорят. Но у старика был прямо-таки талант к повествованию. К тому же история всегда интересней, когда вместе с ней голодному человеку дают вкусную похлёбку. И таким Кумичио был всегда. Это в какой-то степени настораживало. Но мелкий не мог взять и испугаться единственного человека. Который был к нему ласков. Если бы парниша сказал, что испытывал глубокие чувства к собственной матери, он бы соврал. Да и не знал он её. Дазай помнил как он мелким забежал домой, держа в руках какую-то свою находку и громко о ней рассказывал, а на лице матери отразилась такая брезгливость, что даже младенец смог бы это понять. Он никогда не знал, сколько едят люди не голодающие. Хотя никто из из селения и не говорил, что они едят недостаточно. Все молчали и продолжали работать. Мать как-то сказала, что это из-за войны. Странно все люди преподносили ему значение этого слова по разному, из чего он сделал вывод, что никто не знает, что это. Его ровесники во дворе играли в неё, но их ответ был слишком наивен и он не мог воспринять его всерьёз. В рассказа Кумичио она была чем-то вроде приключенческого рассказа. В рассказах матери всегда была связана с голодом или с покончившим с собой после неё отцом. Мать всегда рассказывала о нём с легким презрением. Нет, не с ненавистью, всегда жаловалась на жизнь, а затем говорила, но тоном немного мягче: «Ой, ты тут сидишь, иди спать, милый». Вот Осаму и на месте. Игровая зона представляла собой довольно большое поле с редкими железяками или палками, которые натаскали сюда старшие. Он не очень ладил с другими десятью-летними, почему-то они никогда не принимали его к себе. Не трогали вовсе обычно. Потому сначала немного неуверенно, а затем вспомнив про большую порцию похлёбки и добрую улыбку громче позвал единственного с кем более менее мог общаться: — «Итишо-кун, знаешь дома у дяди Кумичио есть похлёбка и он сказал, что даст её» — на него очень недоверчиво посмотрели. Когда это было чтобы кто-то бесплатно давал еду. Тем более сообщает об этот обычно тихий Дазай: «Можешь мне верить, ноя могу доказать, пойдём!». И спустя пару минут уговоров Итишо согласился. Ему в отличие от других детей ни разу не говорили, не предостерегали от этого мужчины. И от этого мальчика. Бедняга был сиротой и на таких подкормках и жил. Если бы кто-то из взрослых заботился бы о нём, то вероятно его жизнь сложилась бы совсем иначе. Хотя единственное, что оберегало других детей были слухи. О старике Кумичио, о кареглазом мальчике-шатене, который в отличие от других (которые были ими защищены) лишь страдал от сплетен. Но у истории нет сослагательного наклонения и мы лишь можем наблюдать за происходящим, зачастую не имея возможности ничего исправить. Они пришли к нужному дому довольно быстро. Мужчина был добродушен и всё прошло неплохо. Возможно даже в будущем с Дазаем начнёт кто-нибудь общаться, прознав про приглашения. — «Мальчик мой, можешь идти домой, думаю твой друг не хочет далее тебя задерживать» — они с Итишо болтали уже какое-то время и в каком-то смысле Осаму ревновал и не желая боле обременять этим не самым приятным время провождением скрылся из дому. Он как обычно поздно лёг и слишком рано встал. Все улицы пусты и тихи. Он направился к свалке на окраине селения. Там Дазай обычно проводил время. Иногда, если получалось найти что-то легковоспламеняющееся пытался развести костёр или сжигал что-то. Большой огонь непреодолимо влёк его. Не его одного, но в нём была одна громадная поломка. Отсутствие страха. Однажды, он случайно чуть не поджог всю эту свалку. А она площадью была с несколько больших участков. Единственное, что тогда спасло всех от этой не самой приятной участи был резкий ливень. А Осаму лишь заворожённо смотрел как сгорают кучи мусора. На все расспросы он лишь пожимал плечами и иногда говорил что-то невнятное. Возможно в этот момент другие дети и их родители окончательно поставили на общении с ним крест. Этот пожар, устроенный 8-летним мальчиком, всегда тихим и одиноким всех напугал. Он обходил самые неприятно пахнущие кучи и искал где присесть, пока не подскользнулся на грязноватой дорожке и не упал. Упал в абсолютно мягкую на первый взгляд гору. Но в ней что-то твердое. И ещё теплое. Он резко вскочил немного испугавшись своих догадок. Откуда… Посмотрел вниз. Что-то бледное выделялось на фоне другого мусора. Он стал разрывать всё вокруг снедаемый непонятными эмоциями. Это действительно рука, рука совсем теплая… Смерть не была новой для Осаму. Пять лет назад идя на ужин и обсуждая что-то с мамой он обнаружил отца… Он висел с неестественно наклонённой головой и закрытыми глазами. Но мама почти сразу закрыла ему обзор и больше не разрешала смотреть, так что, то что он видел вспоминалось лишь как видение. По деревне нередко кто умирал от голода и их костлявые тела иногда находили в разных домах. Но всё это было по другому. Их никогда не показывали детям. А сейчас Дазай неотрывно, скованный, смотрел на так знакомое тело. Его вид был ужасен. Голый, весь в синяках, ухо срезано, а талия и таз вообще не видны из-за порезов и синяков, судя по всему их били особенно усердно. Скальп валялся рядом, словно обронённый случайно. По изуродованному лицу невозможно было понять кто перед ним. Но в глубине души мальчик догадывался. Итишо… почему-то в его понимании это не мог быть никто другой. Возможно в глубине души он всегда догадывался. Ещё когда Кимичио попросил его позвать к себе ещё кого-то, но он слишком не хотел брать ответственность на себя. В конце-концов он же просто ребёнок. Он не мог отвести взгляд, рвота постепенно поступала к горлу. «Вот как выглядит смерть… Нет, это плохая смерть. После хорошей человек будет выглядит как кукла. Бледный, неподвижный, но как живой.» — это мысль действовала по странному утешающе. Странная защитная реакция. Ведь если мысль верна, то то, что он сейчас видит лишь уродство и не имеет ничего общего с хорошей смертью. А можно ли вообще давать оценку смерти? Осаму долго стоял там. Рядом кажется засуетились люди и увели его, но мысли о смерти не оставляли мальчика.