Скованный

Усталость тяжким грузом сваливается на тело Скарамуччи, приклеивая его к дивану и чуть не превращая в плоский блин. Скар отчаянно мимикрирует под изящную статую, которой бы гордился любой творец. Одна рука вальяжно лежит на подушке, вторая под головой, а ноги свисают, едва касаясь пола. Экспонат не двигается ни на миллиметр, поддерживая диагональ своим телом относительно мягкого дивана — его старания достойны похвалы. Он поверхностно вдыхает воздух чистой квартиры, чертовски сияющей от моющего средства, а сознание кротко выпрашивает сна, хоть на часик, но таковой роскошью Скарамучча не располагает. К слову, статуя статуей, однако его наряд никак не вписывается в картину, которую юноша вообразил в своей голове: потасканные жизнью спортивные штаны и футболка с торчащими нитками на рукаве. Хотя нет, противоречия отсутствуют — бытовая обстановка добавляет антуража и таит в себе сакральный смысл непонятный простым смертным. Недолго воевав с самим собой, Скарамучча поддается душевному позыву и блаженно прикрывает глаза. Тишина длится четыре секунды. — Чего разлегся? Я же просила, говорю: принеси тарелки! — пытаясь игнорировать девичий голос, Скар намеренно не открывает глаза и скрывает всевозможные признаки жизни. Суровая реальность бьет по щекам, заставляя вспомнить, какой сегодня день. Нарушительница спокойствия грозно шагает вперед, пол скрипит, и по звукам чужого дыхания Скар понимает, что недовольная хозяйка вечера нависает над ним, загораживая свет люстры. Внезапно чужие руки хлопают по щекам парнишки и остаются там. — А еще я говорила, чтобы ты переоделся. Тридцать первое декабря, ну же, Скарамучча, — интонация говорящей слегка меняется в печальную сторону. Как бы Мона настоятельно не рекомендовала зарядиться положительной новогодней энергией, Скар предпочитал всегда держаться подальше от празднества. Он и так достаточно ей подыграл: помогал драить квартиру, вчера съездил в супермаркет, но сегодня-то можно отдохнуть? Силы иссякают, оставляя взамен глухую пустоту и нежелание двигаться. Не заметив ответной реакции на мини-пощечины, Мона убирает ладони и зажимает пальцами нос Скара, вынуждая его приоткрыть рот. «Играешь грязно», — витает в мыслях юноши, и он высовывает кончик языка в бок, продолжая мастерски притворятся мертвым. — Дурак, — громко шепчет Мона, смещает пальцы ниже от носа артиста до подбородка и поднимает его лицо. Скарамучча ожидает больше пыток: щекоток, щипков, укусов, — но лицо дамы резко приближается, а губы ее оседают у чужого уголка рта. Тепло чужого тела ощущается так близко, можно коснуться рукой, но юноша долго не двигается, не шевелиться и… …поднимает веки, проигрывая негласную битву. Плавно укладывая свою руку на талию Моны, он притягивает ее ближе. Ошметки вымышленного мрамора от статуи, которой был Скарамучча, разлетаются в пух и прах. Сонная безмятежная обитель не может существовать, пока рядом находится злосчастная переменная под именем Мона Мегистус. Скар не то чтобы жалеет, всего лишь шумно вздыхает и томно выдыхает в чужой рот, случайно съезжая ниже по дивану, пока не оказывается в положении лежа. Он знает, что его девушка любит смотреть сверху вниз, знает, что ей это позволят — Скарамучча не жадный, поэтому милосердно предоставляет ей свои бедра в качестве сидения. Это заезженный сюжет: Мона вот-вот оседлает его, будет дразнить недвусмысленными движениями, углубит поцелуй, отодвинется, укусит и прочее, только… вдруг свет люстры снова бьет по глазам, а прикосновение чужих губ исчезает, оставляя после себя призрачный влажный след. Мона гордо стоит, смахнув вялую чужую руку со своей талии. — Я буду ждать тебя на кухне с тарелками, — и точно так же гордо уходит прочь, одетая в вечернее красное платье с потрясающим кружевным узором на спине. Скарамучча не нуждается во времени для прихода в себя, его разум чист и холоден. Да, он спокоен, но уголки рта сами поднимаются, а язык облизывает губы, стирая чужую слюну. На шторе по-прежнему криво висит гирлянда, надо бы поправить потом, нет сразу же после подготовки праздничного стола. — Иду… — подходит к шкафу с пыльным сервизом, который покупали еще тысячелетие назад, но не использовали. Это будет первый новый год, который пара будет отмечать лишь вдвоем, можно сказать, доказательство их зрелости и самостоятельности. В носу неприятно щекочет, когда тарелки оказываются в руках. Такие красивые с аккуратным алым рисунком и позолоченными краями. Может, Мона подбирала свой наряд под посуду? Мысли заглушает вода, шумящая на кухне. — А ты не боишься заляпаться? — грязная керамика оказывается на столешнице, а Скар совсем случайно касается предплечьем оголенного плеча девушки. — Я осторожна, — и она ни за что не признает, что просто хотела поскорее одеться красиво, плевать на риски, — Все же, я не понимаю, почему ты не хочешь готовить оливье? — Надоело, а что? — слегка удивившись вопросу Моны, Скар хмыкает и пожимает плечами — казалось, все давно обсудили. Зачем перенимать дурные традиции от родителей? Их никто не посадит в тюрьму, если надоедливого салата не будет на столе. — Ла-адно, держи, отнеси, — вручает два блюдца помощнику, не отводя взгляда от раковины, — Чем быстрее сделаешь, тем быстрее будешь отдыхать. Уши Скарамуччи улавливают вызов на скорость, тело вспыхивает интересом и вспышкой проносится из кухни обратно в зал. Здесь совсем другая атмосфера: хвойный запах нежит обонятельные рецепторы, лампочки на шторе задорно мигают, но тихо. Тишина была необходимой, когда Скар вялился, но раз спать поздно, пора выложиться на полную. Экран телевизора загорается, включается канал с второсортной попсой, но совсем неважно, какая музыка играет. Пора возвращаться на передовую (читать: на кухню) за новыми заданиями. Скарамучча опирается рукой на подлокотник, перепрыгивает уголок дивана, делает большой шаг к порогу между комнатой и коридором да… забывает, что у него две ноги. Забывает про свои небольшие габариты, впечатываясь боком. Он начинает понимать те шутки, про «удар мизинцем об угол тумбочки», только роль тумбочки сегодня играет дверной косяк. Мир кружится, изображение перед глазами рвется, непослушное тело сокрушается, шумно падая вниз. Нижняя половина тела остается в зале, верхняя уже в коридоре, а в живот неприятно упирается порог. Ощущая падение от первого лица, казалось, словно от него содрогнется вся хрупкая панелька. — С-Скар? Что-то ты рано падаешь к моим ногам, — да, Мона любит смотреть сверху вниз, но сейчас ее глаза блестят беспокойством, скрашенным глупой шуткой. — Иди дальше занимайся… — парень не договаривает фразу, пытаясь подняться и хотя бы сесть на пол. Стоит двинуть ногой, как боль в пальце пробивает судорогой всю правую половину тела. — Эй, — девушка растерянно присаживается на корточки, роняя тряпку для посуды, — Помочь встать? — ответа не последовало, если кривую гримасу боли не расценивать ответом. Мона берет под локоть пострадавшего, вместе они встают, но Скарамучче снова хочется упасть — на этот раз от стыда под землю. В груди обжигающе щемит позор, он пытается выпутаться от хватки девушки и опереться на стену, но все безрезультатно. Первый шаг Скар делает с поддержкой, и второй, и третий, и последующие, пока двое не дойдут до сидения. — Посижу немного и все, — его взгляд упирается вниз, поглядывая на источник боли. — Отвечай честно, сильно болит? — Мона сидит вплотную сбоку и слишком внимательно разглядывает парня. Скар начинает контролировать свое дыхание, лишь бы не подавать виду, что от неприятных ощущений хочется взвыть. — Терпимо, — кулаки сжимаются до побеления костяшек, ситуация становится подозрительнее — быть не может, чтобы обычные ушибы так беспокоили. «Только не перелом» — рука резко тянется к мобильнику, к его кнопке включения, затем циферблат дружелюбно сообщает: до праздника ровно полтора часа. — Скорую? Или пойдем в травмпункт? — голос Моны звучит выше, чем обычно, — Лучше скорую… — она без спросу выхватывает чужой сотовый. — Не звони никуда! — никаких врачей! Дурацкие хиты все еще играют на фоне, веселые видеоклипы сменяют картинки, Скарамучча тяжело сглатывает комок неловкости. Скар хотел сделать как лучше, хотел все же помочь с подготовкой, как-то поднять себе настроение, взбодриться, и весь успех стирается подчистую. Лицо Моны белее снега, губы поджаты, а глаза слегка сощурены — парню кажется, будто это она жертва, нуждающаяся в помощи. Действительно, ощущает крохотный укол вины… нужно же было так свалиться, именно сейчас! — Тогда в травмпункт, — Мона в выигрышном положении, держа в руках телефон с набранными цифрами «112», — Там по-любому есть дежурные врачи, до двенадцати мы еще успеваем… — Никуда не надо, что за бред? Я просто чуть-чуть ударился. — От «чуть-чуть ударился» люди не обнимаются с полом, — она кивком указывает вниз, — Ты посмотри, у тебя палец опух. — Ничего он не опух, — разговор переходит на повышенные тона, Скар осознает, что теряет самообладание. — Я звоню, — палец девушки, словно перышко, поднимается над дисплеем и… — Стой! — и… останавливается, — Я схожу, — опираясь на здоровую ногу, Скарамучча понимает, что никогда так не верил в себя, как сейчас, и быстро поднимается. Стоит ровно, собираясь с мыслями, игнорирует боль и назло делает следующий шаг правой ногой. — Я, — Мона нисколько не сомневается в своих слова, ноги несут ее в коридор за курткой, — Пойду с тобой! — сила в сказанных словах непоколебима. — Не строй из себя декабристку! — но Скарамуччу уже осточертела эта опека, гнев на собственную слабость вскипает в жилах, — Травмпункт в соседнем дворе, я дойду сам. Девушка кошмарно упертая — научилась от своей второй половинки самому плохому, — не слушает никого и ничего, нацепляет на себя шарф, шапку и тянется к чужим вещам. Скарамучча едва заметно краснеет, осознавая, что свалить один не сможет, и тоскливо провожает взглядом украшенную елку в зале. Тянется за обувью, надевает пуховик прямо на домашнюю одежду. Плевать, что подумают люди о его потертых трениках. — Упадешь еще раз где-нибудь на улице и замерзнешь насмерть, — бурчит Мона куда-то в шарф, хмурится, — Даже не пытайся от меня сбежать. — Не знаю, — подколка помогает удерживать собственное моральное состояние на плаву. Когда с одеждой покончено, ключи вытащены из ящика, Мона выдергивает гирлянду из розетки и выключает свет. Боль и спешка разбирают Скарамуччу изнутри, словно он какой-то конструктор. Хвоей пахнет даже в коридоре, а еще приятно тянется аромат салатов и маринованной курицы с кухни. Юноша закусывает губу и выходит прочь из квартиры, чувствуя легкую женскую руку на куртке прямо на проекции ребер.

***

Очередь в кабинет рентгена выглядит статичной и нескончаемой. Тот же пьяный мужчина в возрасте сидит со смещенной челюстью, маленькая девочка с матерью и отцом, какие-то двое девушек тоже под алкоголем и в уголке двое молодых людей. Скарамучча чувствует себя самым здоровым и несколько раз поддевает Мону локтем вбок со словами «идем домой?». Бесполезно и бессмысленно, девушка даже бровью не повела. Она успокаивающе кладет ладони на чужую коленку, и ее касания действительно обладают оздоровительным эффектом — в противной куче людей стало легче дышать. Вглядываясь в окно, кажется, словно это помещение — отдельная вселенная вне даты и времени. Обстановка отчетливо контрастирует с разноцветными фонариками на столбах, огромным новогодним рекламным стендом чипсов. Здесь, в медицинском учреждении, ничего праздного не существует. Белым стенам безрадостно какой сегодня день и куда торопятся ребята, нервно отстукивая ритм подошвой ботинок о пол. Скарамучча не сказать, что тоже торопился, но озираясь быстрым взглядом на Мону… хотел, чтобы очередь закончилась быстрее. Перед ним еще два человека. — А знаешь почему все произошло? — Мона не из тех людей, кто будет долго причитать и припоминать всевозможные проступки, поэтому ее фраза заинтересовала юношу. — Блесни остроумием, — Скар слегка двигает ногу, пытаясь перестать касаться ботинка внутри пальцем, и еле слышно цокает, устав от надоедливой боли. — Мы нарушили традиции. Надо было приготовить оливье, как я говорила, — она говорит настолько серьезно, будто правда верит в свои слова. Скар вопросительно изгибает бровь, смотрит на свою девушку пару мгновений и жмурится, шумно выдыхая носом. Старания сдержать смех идут насмарку. — Да-а, в следующий раз обязательно приготовим, — слух ласкает словосочетание «следующий раз», а в том что он будет, никто не сомневается. На часах десять минут двенадцатого, и пока ситуация развивается лучше предполагаемого. Если Скарамучче не скажут, мол, придется ампутировать ногу, а обычный ушиб действительно окажется обычным ушибом, то они успеют домой. Обязаны успеть. Не зря же Мона столько готовила и надела самое красивое платье? Победа в гонке со временем становится затруднительной, когда врач ставит диагноз — закрытый перелом пальца.

***

Когда Мона ударяется плечом об дверь и оглушительно распахивает ее, Скар особо четко ощущает прилив адреналина, тяжелый груз на своей ноге в виде гипса и печаль. Он не понимает, что на уме у его девушки: как только пара вылетела из травмпункта, они приняли решение не смотреть на часы до прихода домой. Казалось, дорога заняла все полчаса, остававшиеся в кармане. Однако Мона не выглядела поникшей, сейчас она стягивает с себя ботинки, хлопает по переключателю и освещает коридор. Торопится, улыбается, тянет парня за ворот куртки и помогает ему раздеться. — Если мы не успели, то сделаем вид, что живем в… м-м, каком-нибудь Калининграде, — щеки у Моны красные, ледяные, Скар не может удержаться и не приложить к ним ладонь, — Там новый год через два часа. Скорость движений девушки падает, когда юноша молча целует ее в скулу. С верхней одеждой покончено. Допрыгав до зала, Скарамучча усаживается на диван, скучающе подпирает подбородок рукой и смотрит в упор на выключенный телевизор. Нельзя раскисать, Мона же старается… так пытается поддержать настроение, да черт с этим гипсом, черт с этой ногой. Будто никогда ничьи планы не рушились подобно карточному домику. Что бы ни произошло плохого, оно, скорее всего, будет потом казаться нормальным — один из законов Мерфи, пришедший на ум пострадавшему бедолаге. Мона усаживается рядом, на расстоянии вытянутой руки держит телефон и дважды стучит пальцем по заблокированному экрану. «23:48» — Сейчас принесу салаты, а ты сиди поглощай красоту торжества, — и махнула рукой на сияющую мишуру у елки. Через минуту она возвращается, элегантно сервирует стол, включает телевизор и садится, подкладывая под спину подушку. Вот-вот бой курантов — Скарамучча хватает рукой бутылку шампанского, поджимает губы и не понимает, по какой причине горят щеки? От перепада температур или от странных чувств, бурлящих внутри как газировка? «23:51» — Мона, — сегодняшним вечером Скар поступил плохо и не станет это скрывать. Дело не в переломе, а в разрешении тоске поглотить себя… так нельзя, — Спасибо, — одно слово звучит застенчивее, чем самое первое его признание в любви. Дама знает, что за семи буквами скрывается гораздо большее, немыслимое количество ситуаций, достойных благодарностей, и голова идет кругом от возможных причин. — Я хочу встречать с тобой каждый год, — его слова звучат как самая очевидная вещь на свете, — Пусть сегодняшний день будет просто одним из смешных воспоминаний… наших, — не выдержав длительного зрительного контакта, Скар все-таки отводит взгляд. Начинается бой курантов, шампанское разливается по бокалам, и никто не интересуется у друг друга, какое желание они загадают в новом году. «00:00» — наверное, желания Моны и Скарамуччи совпадают, они оба уверенны в этом. Ответное «спасибо» застревает в горле Мегистус, но она обязательно скажет его позже.