Русская принцесса

      Он протискивался сквозь людей, пьяных и шумных, расталкивая их руками и прокладывая себе дорогу до дальней двери. Осаму удивлялся, как в старой советской двушке вообще поместилась такая толпа. Чей-то локоть пронёсся в опасной близости от его глаз. От духоты и оглушающей музыки кружилась голова. А может, от количества выпитого алкоголя — он не мог сказать точно. Добравшись до спальни, он практически лёг на закрытую дверь, прижавшись лицом к косяку и схватившись за ручку. Запах старого дерева подействовал удивительно отрезвляюще. Он слегка оттолкнулся и, восстановив равновесие, вошёл в комнату, закрыв дверь за собой. Стало тише.       Кто в здравом уме празднует снос пятиэтажки? Не переезд даже. Хозяину квартиры, однако, этот повод показался достаточным, для того чтобы устроить тусовку и пригласить на неё добрую половину группы. (Честнее будет сказать, что поводом было практически полное отсутствие в доме соседей, ведь большинство из них разбиралось с предоставленными государством квартирами в новостройках.) Дадзай даже не мог сказать, почему пришёл. В конце концов, он не был таким уж другом хозяину — только одногруппником, с которым тот иногда был не прочь выпить. Как и все здесь, пожалуй. Единственным его отличием от них было то, что он терпеть не мог вечеринок, скоплений пьяных людей и больше всего — громкой музыки. Так зачем он здесь? Дадзай не знал — или знал, но не признавался даже самому себе.       Он поднял взгляд на тёмную фигуру, стоящую на открытом балконе и кажущуюся чересчур хрупкой. Фигура не смотрела на него в ответ и курила, хотя точно услышала, что кто-то вошёл. Чёрные волосы развевались на холодном, пронизывающем ветру, а тонкие пальцы изящно держали тлеющую сигарету.       Дадзай мог бы долго так простоять.       Достоевский выдохнул густой серый дым, мгновенно улетевший куда-то в высоту, и слегка повернулся к Дадзаю, бесцветно посмотрев на незваного гостя. Почему Фёдор был здесь? Осаму не видел, чтобы он что-нибудь пил или ел или разговаривал с кем-нибудь. Казалось, этот непонятный человек пришёл на вечеринку, только для того чтобы в одиночестве курить на балконе, обозревая осенние тоскливые панельки. Может, отсюда вид лучше, чем из его собственной квартиры?       Сколько они так смотрели друг на друга, Дадзай не знал. Он заворажëнно наблюдал за тем, как длинные пальцы подносят сигарету ко рту, как губы вокруг неё сжимаются, как парень прикрывает тёмные глаза, выпуская в очередной раз клубы дыма в атмосферу. Резко очерченный профиль Фëдора почти сливался со светло-серым небом. (Почему он такой бледный?) Осаму удивлялся тому, как может он так спокойно дышать ледяным ноябрьским воздухом. Наверняка ведь долго здесь стоит. Помимо обычных рубашки и брюк, на Достоевском было чёрное пальто — явно недостаточно тёплое для этого времени года.       Хотя такая забота была для него нехарактерна, Осаму захотелось за шкирку затащить его в квартиру и захлопнуть балкон.       Выпендривающийся идиот.       — Долго пялиться будешь?       С минуту Дадзай не отвечал, вперившись взглядом в глубокие и притягивающие, словно чёрные дыры, глаза Достоевского. Тот не нарушал зрительного контакта, лишь слегка вопросительно выгнул левую бровь.       Дадзай хмыкнул, нарочито медленно направившись навстречу Фёдору. Тот не менее безэмоционально, чем обычно, наблюдал за его передвижениями. Перешагнув порог балкона, Осаму вздрогнул от пробирающего до костей холода. Опершись о ледяные металлические перила и проигнорировав волну дрожи, пробежавшую по спине, он вновь уставился на Достоевского с лёгкой полуулыбкой. Тот медленно моргнул (Как у человека вообще могут быть такие длинные и тёмные ресницы? Он их красит, что ли?), смотря в ответ на первый взгляд безразлично, но Дадзай научился различать в его глазах лёгкий огонёк интереса.       — Позволишь? — он протянул руку к зависшей в воздухе кисти Достоевского с сигаретой.       Тот нахмурил тёмные брови в сомнении, но протянул сигарету навстречу. Дадзай, перехватив её пальцами, вздрогнул от прикосновения. (Чëрт побери, какой же он ледяной!) Поднёс её ко рту, затянувшись, позволил едкому дыму наполнить лёгкие. От мысли, что у них только что произошёл косвенный поцелуй, у него закружилась голова. Не помогал и Фёдор, пристально смотревший на его губы, пока Осаму курил.       Сейчас случится что-то глупое.       Кем они были друг другу? Чем-то средним между лучшими друзьями и злейшими врагами, наверное. Со стороны уж точно казалось так. Прокручивая это в голове, Дадзай думал, что они, наверное, ни разу не обменялись более чем десятью фразами. Этот показатель сильно разнился с количеством часов, которые они провели вместе — в тишине, и количеством часов, которые Дадзай провёл, думая о своём одногруппнике.       Точно случится.       Достоевский вдруг перевёл взгляд с лица Осаму на что-то позади него, а потом поднял руку ладонью вверх. Дадзай увидел, как на неё приземлилась крупная снежинка и тут же растаяла. За ней начали падать её сëстры, и через пару минут всё вокруг превратилось в белый точечный вихрь.       Дадзай бросил сигарету на пол балкона, и та погасла. Он, как загипнотизированный, смотрел, как снежные хлопья путаются в тёмных волосах и ресницах, делая Фёдора похожим на какую-то русскую Снежную королеву. Тот выглядел необъяснимо волшебно.       Блядь.       — С Новым годом? — предложил Достоевский.       К чëрту.       К чëрту Новый год, первый снег, правила приличия и прочую хуйню. Дадзай резко качнулся вперёд, положив дрожащие ладони на бледные щëки удивлëнного Достоевского, и коснулся своими губами его ледяных губ. Его сердце пропустило несколько ударов и уже готово было остановиться, а сам он едва шевелился, когда Фëдор ответил на поцелуй, ухватившись одной рукой за его плечо и сминая рубашку, а другую запуская во вьющиеся волосы.       Мгновение спустя Дадзай издал громкий вздох, разорвав поцелуй и прижавшись лбом к его лбу. Дыхание Достоевского — на удивление горячее — опаляло губы Осаму. С минуту они смотрели друг другу в глаза; сердце Дадзая стучало в бешеном ритме, не желая успокаиваться. Несмотря на окружающий холод, воздух между ними казался горячим, обжигающим лёгкие, и ни один из них не замечал мороза.       Достоевский инициировал второй поцелуй, медленный, будто заверяющий. Осаму осторожно двигал губами навстречу. Он не был таким уж невинным, но в тот момент ему казалось, что целовался он впервые.       Словно зеркала, они действовали в одном ритме, безошибочно угадывая порывы друг друга. Фëдор, слегка оттягивая волосы Дадзая одной рукой, другой скользил по шее к линии челюсти, посылая по его телу волны мурашек — пальцы Достоевского были всë такими же ледяными, а может, дело было не в этом. Осаму продолжал обеими руками держаться за его щëки, словно боялся, что, если отпустит, всë это исчезнет. Он постепенно углублял поцелуй; проведя по нижней губе Фëдора языком, слегка укусил её, затем проникая глубже, заставляя его шумно выдохнуть через нос. Руки Дадзая наконец сдвинулись с места, одна ухватилась за воротник рубашки, а другая опустилась на талию Достоевского, притягивая его почти вплотную.       У Дадзая снова закружилась голова — от переполнявших его чувств и оттого, что в порыве страсти он, кажется, забывал дышать. Поцелуй вновь прервался. Стараясь отдышаться, он закрыл глаза, держась за Достоевского и используя его как опору. Он не мог понять, как это произошло. Он боялся представить, что из этого может выйти. Дадзай встречался не с одним человеком, но подобные чувства не вызывал в нём никто. И он не знал, как к этому относиться. Зависимость пугала. Общественное порицание — а оно прийдёт, стоит кому-нибудь разболтать друзьям о том, что он видел, как японский Казанова и пугающий староста группы целовались на балконе, — пугало. И больше всего пугало то, что он не знал, из каких побуждений действовал. Ничего не осталось от рационального и хитрого Дадзая Осаму. В последнее время всё чаще он делал что-то, потому что его толкало на действие горячее, бушующее в груди чувство, не подчиняющееся никому. Он не был уверен, что хочет знать, что это.       — Ты хочешь повторить сцену из «Титаника», или всë-таки зайдëм внутрь? — хрипловатый голос Фëдора вырвал его из потока бессвязной мысли, и Осаму хихикнул:       — Ты смотрел «Титаник»?       В ответ Достоевский только закатил глаза. Метель усиливалась, так что предложение было принято и они, не отрываясь друг от друга, неуклюже переступили порог балкона, захлопнув его за собой. Фëдор снова потянулся за поцелуем, но Дадзай остановил его, отстранившись. На вопросительный взгляд Достоевского он ничего не ответил, но прошёл к двери, повернув замок на два оборота. Так спокойнее.       Достоевский сбросил пальто на пол, приблизившись к Дадзаю, а в следующее мгновение тот оказался прижат к стене. Ненадолго задержавшись на губах, Фëдор начал спускаться поцелуями к линии челюсти, а затем к шее, параллельно расстëгивая верхние пуговицы дазаевской рубашки. Осаму положил ладони ему на плечи, прикрыв глаза и заставляя себя делать глубокие вдохи, чтобы не потерять сознание, пока Фëдор настойчиво целовал его шею и ключицы. Ему казалось, что всë происходящее — какой-то сюрреалистичный сон. Разобравшись с пуговицами на рубашке, Достоевский провёл замëрзшими ладонями по оголëнной груди Дадзая, заставив того вздрогнуть; губами продолжил спускаться ниже. Рука Дадзая оказалась в волосах Фëдора, а сам он часто, прерывисто задышал.       Достоевский положил руку на ремень его брюк и поднял голову, чтобы вновь соединить свои губы с губами Дадзая. Тот с жаром ответил на поцелуй, но в следующую секунду, остановив руку, расстëгивающую его ширинку, потянул Фëдора назад за волосы. Тревожный голосок в его голове не давал забыть о себе и насладиться моментом.       — Мы не можем здесь... — начал он неуверенно, но был прерван коротким чмоком в губы.       — Успокойся, — уверенности, с которой Фëдор сказал это, правда хотелось поверить, но Дадзай, чувствуя себя параноиком, не мог остановиться:       — Кто-нибудь может захотеть зайти сюда. Или кто-то мог видеть нас. Да и вообще, это не наша квартира, все начнут расходиться, и тогда...       — Осаму, — Достоевский прервал его тревожную тираду, заглянув в глаза, и Дадзай почувствовал, что пол уходит из-под ног, а стены вращаются вокруг него. Такой взгляд... — Успокойся. Владелец квартиры — мой друг. Никто ничего не заметит.       Поддавшись импульсивному порыву, он столкнулся губами с Фëдором, сделав несколько шагов в его сторону и заставляя его отступать, опрокинул их обоих на кровать, нависнув сверху. Тот схватился рукой за его плечо, позволяя Дадзаю в свою очередь одарить его шею вниманием. Начав с лёгких поцелуев, посылающих мурашки по спине Достоевского, он постепенно стал действовать более напористо, оставив на изгибе шеи несколько тёмных пятен. Прикусив фарфоровую кожу рядом с ключицей, он услышал тихий стон, заставивший многострадальную голову Дадзая опять закружиться. Он продолжил покрывать шею и плечи Фëдора поцелуями и укусами, реакция на которые сводила его с ума.       Достоевский потянул его за волосы вверх, вовлекая в новый поцелуй и в очередной раз перехватывая инициативу. Надавив ладонью на его грудь, он перевернул Дадзая на спину, а сам устроился на его бёдрах. Вид снизу вверх завораживал.       Красота его была неземной. Бывало порой, Дадзай залипал на него надолго, и тогда Фëдор таким казался пугающим и таким завораживающим... В этом был весь он — и внешне, и внутренне. Одновременно призывал разгадать его, узнать ближе, изучить — и держаться подальше ради своей же безопасности. Наверное, это то, что не давало Осаму ни на минуту забыть о нём, что заставляло возвращаться и возвращаться мысленно к его образу. А может, он и вовсе выдумал это всё? Если думать о ком-то так много, хочешь, не хочешь, а влюбишься.       Осознание резко ударило по нему. У него были чувства к кому-то; не симпатия к чьей-то внешности, не желание переспать, а настоящие чувства. Хуже того, этот кто-то был парнем. И прямо сейчас он сидел на его бёдрах, водя ладонями по его груди, задевая соски и пересчитывая рёбра.       Достоевский словно заметил перемену в его настроении. Он на мгновение замер, наклонив голову набок и посмотрев Дадзаю в глаза, будто стараясь прочитать его душу. Может быть, не безуспешно.       — Всë в порядке? — охриплый полушёпот заставил Дадзая вздрогнуть. Он кивнул, не вполне осознавая, в чëм состоял вопрос. — Эй, — Фëдор положил руку на его щëку, заставляя сосредоточиться на нём. Он медленно наклонился к его лицу, горячо выдохнув ему в губы, затем коснувшись их и заставляя Дадзая забыть обо всех переживаниях на несколько секунд. Отстранившись, Достоевский повторил вопрос: — Всë в порядке?       — Всë в порядке, — эхом отозвался Осаму. Не разрывая зрительного контакта, он снова поцеловал его. Дадзай начал нетерпеливо расстëгивать его рубашку, пока Достоевский с каждой секундой всë более напористо проникал языком в его рот, заставляя его дышать быстро и поверхностно.       Какая разница, что они оба парни, если это то, чего Осаму хотел в тот момент? Не прерываясь больше на пустые тревоги, он старался как можно быстрее избавить их обоих от одежды, сорвав с Фëдора наконец рубашку и перейдя к брюкам. Расстегнув ремень и ширинку, он слегка спустил штаны с его бёдер, пока Достоевский скользил губами по его шее. Оторвавшись от неё, он приподнялся на Дадзаем, чтобы окончательно избавиться от мешающей одежды.       И снова Дадзай не мог не оценить его красоты. Тело, пусть чересчур худое, с выпирающими рëбрами и тазовыми косточками, казалось необычайно привлекательным в сумеречной полутьме. Бледная тонкая кожа, розовые соски, впалый живот и... Первым порывом Осаму было стыдливо отвести взгляд в сторону, лишь бы не смотреть на отвердевший и блестящий от смазки член. Но не смотреть не получалось. Достоевский едва заметно ухмыльнулся, замечая его реакцию, и этим побудил к действию. Подавшись всем телом вперёд, Дадзай обхватил одной рукой эрегированный орган, заставив Фëдора издать приглушëнный стон и схватиться за его плечи, а другой сжал ягодицу, приятнув его ближе. Размазав предэякулят по длине, он двигал рукой быстро, чуть неумело — делать это с другим человеком, в конце концов, не совсем то же самое, что с собой, — пока Достоевский не положил свою ладонь на его, направляя. Дадзай заворажённо смотрел за тем, как ресницы на опущенных веках подрагивают, как Фёдор дышит тяжело и облизывает покрасневшие от поцелуев губы. Ему казалось, что он ещё никогда никого другого не хотел так.       Достоевский наклонился ближе к Дадзаю и снова поцеловал его, на этот раз сбивчиво, поверхностно, а затем слегка сжал его ладонь, заставляя притормозить. Не говоря ни слова, Фёдор отстранился и встал с кровати, подошёл к шкафу и, немного в нём порывшись, достал откуда-то небольшой тюбик.       — Владелец квартиры — настолько хороший друг? — Дадзай почувствовал, как сердце кольнуло каким-то неприятным чувством, которое он с неудовольствием определил как ревность.       Ревность, серьёзно? Ну супер. Пути назад нет.        Фёдор только хмыкнул в ответ, вернувшись на кровать. На Осаму нахлынула новая волна страха. Что вообще сейчас будет происходить? В смысле, понятно, что, конечно, но...       — А кто будет?.. — почему-то даже произнести это вслух было сложно. Он не договорил, но Достоевский, должно быть, понял, что он имел в виду, по его дрогнувшему голосу и бегающим глазам. Он усмехнулся.       — Расслабься, — бросил он, укладываясь на спину рядом с Дадзаем и протягивая смазку ему. Тот неуверенно забрал тюбик и снова поменял их местами, оказавшись между разведённых ног Фёдора.       Открывшийся Дадзаю вид, крайне непривычная, но определённо приятная ситуация и Фёдор, подложивший под бёдра одну из подушек, лежавших на кровати, заставили его возбудиться ещё сильнее, хотя несколькими минутами раньше он не был уверен в том, что это возможно. Он постарался подавить ненужное беспокойство. (В конце концов, это не может так уж сильно отличаться от секса с девушками, да?)       Дадзай выдавил смазку на пальцы дрожащей рукой. Фёдор всё так же спокойно смотрел на него, и только лёгкий оттенок нетерпения появился в его глазах. Осаму поднёс пальцы к его промежности и коснулся указательным кольца мышц, почувствовав, как при этом Достоевский слегка напрягся; затем ввёл его на одну фалангу. Фёдор прикрыл глаза и заставил себя расслабиться, шире раздвинул ноги.       Растягивая его, Дадзай старался действовать как можно аккуратнее. Когда он добавил второй палец, Фёдор резко выдохнул и сжал руками простынь. Дадзай наклонился к его животу, оставив несколько поцелуев на бледной коже и заставив её обладателя дышать быстрее. Спустя некоторое время он почти ненамеренно согнул пальцы внутри Фёдора, задев какую-то точку и заставив того вздрогнуть и издать низкий, но громкий стон. Осаму на секунду замер. Он был уверен в том, что его зрачки сильно расширились. Подумал, что хотел бы слышать от Достоевского только такие звуки.       Вообще нихуя не так, как с девушками.       Он продолжил двигать пальцами, задевая простату и не сводя глаз с лица Фёдора. Тот жмурился, комкал одеяло руками и рвано дышал через нос, пытаясь остановить себя от того, чтобы издавать какие-либо громкие звуки; его живот дрожал от напряжения. Дадзай чувствовал, как его собственная эрекция неприятно упирается в ширинку джинс, но был слишком погружён в процесс исследования, чтобы отвлекаться на себя.       Спустя несколько минут Достоевский дрогнувшим голосом обратился к нему:       — Хватит уже. Давай сейчас.       Дадзай облизал свои сухие губы, кивнул и отстранился, чтобы снять наконец раздражающие джинсы и бельё. Фёдор толкнул его за плечи так, что он оказался лежащим на спине, и перекинул ногу через его бёдра. Осаму устроил руки на них, оглаживая мягкую кожу ягодиц. Он лихорадочно бегал глазами вверх и вниз по телу Достоевского и не мог насмотреться. Тот потянулся за тюбиком смазки, оставленным лежать в стороне на кровати, нанёс лубрикант на свою ладонь и распределил его по члену Дадзая, заставив того облегчённо простонать от долгожданного прикосновения.       Поставив локти по обе стороны от головы Дадзая, Фёдор стал медленно насаживаться на его член. Осаму не знал, куда смотреть: в потемневшие от желания глаза напротив него или туда, где их тела соединялись, создавая, наверное, самую сексуальную картину, которую он видел в своей жизни. Достоевский тяжело дышал и слегка дрожал, с трудом контролируя свои действия. Дадзай поддерживал его под бёдра, сжимая, вероятно, до синяков и прикусив губу, уговаривая себя не двигаться слишком резко.       Когда Фёдор опустился до конца, сжав его член у основания, Дадзаю показалось, что он кончит прямо сейчас. Он, будто зачарованный, потянулся рукой к щеке Достоевского, огладил её большим пальцем. Фёдор раскраснелся и вспотел. Дадзай заправил его чёлку за ухо и уставился в блестящие почему-то глаза.       — Ты такой красивый... — он не до конца понимал, что сказал это вслух. Фёдор издал какой-то сдавленный звук и, слегка передвинув руки, облокотившись на грудь Дадзая, начал двигаться.       Дадзаю казалось, что те минуты были лучшими в его жизни. Постепенно привыкнув к нему, Фёдор быстрее и быстрее насаживался на его член и поднимался обратно. Осаму неловко тянулся к нему губами и целовал куда придётся, а Достоевский в ответ стонал и всхлипывал в поцелуи. Поняв, что ему осталось совсем чуть-чуть, Дадзай обхватил рукой член Фёдора и попытался подстроить свои движения к их темпу. Это, в общем-то, оказалось лишним: буквально через пару секунд Фёдор вздрогнул, сжал его плечи и, уткнувшись лицом в шею Дадзая, кончил в его кулак, продолжая сбивчиво двигаться. Осаму больше не пытался сдерживаться и толкался бёдрами вверх, заставляя Достоевского вздрагивать. Через пару минут оргазм накрыл и его, один из самых сильных среди всех, что он когда-либо испытывал.       Они лежали в тишине, Достоевский наполовину на нём. Хотя было не так уж тихо: за дверью всё ещё играла музыка и слышались пьяные разговоры. Просто Дадзай не мог заставить себя сфокусироваться на чём-либо за пределами этой спальни.       На улице совсем стемнело, продолжалась метель. Фёдор приподнялся и потянулся за случайно сброшенным на пол одеялом, накрыл их обоих. Дадзаю было липко и неудобно, но выйти из комнаты и сходить в душ он всё равно сейчас не смог бы. Достоевский забросил одну руку ему на талию и, видимо, собрался заснуть.       Осаму молча смотрел на него. Он выглядел сейчас как никогда умиротворённым. И Дадзай с удивлением отметил, что чувствует себя вполне спокойно. Волнение и стыд куда-то исчезли. А что плохого он сделал, в конце концов? Кому помешал тем, что принял свою влюблённость?       В дверь вдруг постучали.       — Эй, кто там закрылся? Пустите, это моя квартира!       Прежде чем Дадзай успел придумать, как поступить, Фёдор ответил человеку за дверью слегка раздражённо:       — Отъебись, Гоголь, это я.       Хмыкнув, Гоголь и правда отъебался. Музыка постепенно затихла, как и вой ветра за окном балкона. Обняв самого интересного в своей жизни человека, Дадзай погрузился в сон.