Слова

Лука смеется, лопочет что-то, громко и несвязно, несусветная чушь сливается вместе с непонятными научными терминами, превращаясь в месиво, состоящее сплошь из цифр, описаний гадкой погоды за окном, каких-то замысловатых индексов и чьих-то теорий, предложений меню на завтрашний ужин и сплетнями, подслушанными за столом еще с утра. Нортон вздыхает, треснуть бы по голове да жалко — не хватало несостоявшемуся ученому еще одного фингала под вторым глазом. Остается только продолжать слушать однобокий диалог Луки с самим собой — от Кэмпбелла ответа тот не особо ожидал: чужое молчание и редкие кивки головой стали совсем уж привычными, заменяя полноценную беседу. Речь у изобретателя сбивчивая и невнятная, неровная как стук рельс под колесами вагонетки, торопливая как вода, уходящая в канализационный слив заржавевшей ванны. Нортон слушает его молча — протяжная тишина в комнате Бальзы была бы еще хуже чем его бесконечный треп. Спешный шелест помятых бумаг разбавляет его голос. Старатель едва не клюет носом, но послушно щурит глаза, вглядываясь в чужие записи. Лука все говорит и говорит, с запинками рассказывая о своей очередной идее. Это так знакомо, излюбленная рутина, почти как включать любимую пластинку каждый день. Расслабляет, уносит тяжелые мысли прочь. Нортон улыбается самыми уголками губ, не видно даже. Руки у Луки дерганые, трясутся постоянно — отголоски былой травмы, так и не залеченных по сей день ран, мелькают очертания застарелых ожогов под посеревшими бинтами. Он аккуратно берет дрожащую ладонь в свою, давно огрубевшую от тяжелой работы. Лука замолкает, недоуменно моргает, левый глаз его глядит не мигая. Кэмпбелл рассматривает чужие пальцы: они тонкие и бледные, на самых кончиках видны въевшиеся следы чернил, темно-синие пятна даже остались на рукавах потрепанной тельняшки. Он прижимает руку к своему лицу, невесомо касаясь губами тонкого запястья, испещренного шрамами, схожими с горящей молнией в небе. По губам словно самим проходят мелкие разряды тока, заставляя сердце биться чаще. Лука выдыхает как-то рвано и сбивчиво, глядит зачарованно, даже рука перестает дрожать в чужой хватке. А потом заводится по новой: с удвоенной силой вовлекает в разговор, машет всеми конечностями в воздухе, яро жестикулируя, упоминая очередной закон какого-то безымянного для Нортона ученого. Старатель лишь улыбается шире, наслаждаясь чужим смущением. Его не проведешь — горящие уши от него так легко не спрятать.