В неверном свете фонаря

Холод может быть разным: легкой прохладой, которая так желанна в душные летние вечера. Настойчивым потоком ветра, так и норовящим сорвать фетровую шляпу с по моде, но не совсем по погоде одетого прохожего в сентябре. Или же вгрызающимся в кожу, мышцы и кости жадным, бешеным псом, дышащим противоречиво горячим воздухом на отнимающиеся, едва уже ощущаемые хрупким человеком конечности. Кэйа шел быстро, не замечая красоты городских улиц вокруг. Сейчас он не оглядывался на брызжущие теплым светом литые фонари, не обращал внимания на посеребренные ветви деревьев, как делал это всегда. В данный момент он едва видел усыпанную снегом дорогу под ногами, часто шмыгая и рвано дыша, до побеления костяшек не укрытой хотя бы тканью тонких перчаток руки сжимая гриф синей классической гитары, которую даже не успел спрятать в чехол перед тем, как сбежать. Точнее перед тем, как его щеку остро и унизительно опалило тяжелой отцовской ладонью под аккомпанемент женских рыданий на небольшой, недостаточно хорошо освещенной кухне. Крепкая, высокая фигура оттеснила его к входной двери, даже не дав взять хоть что-то кроме слишком легкого и короткого белого пуховика и прислоненной к косяку двери его комнаты гитары, которую он схватил инстинктивно, подсознательно помня, сколько раз ее обещали разбить о его же «никчемную» голову. Хорошо, что он не успел толком раздеться после того, как зашел домой. Белоснежно яркий слой свежевыпавшего снега слепил покрасневшие глаза, от колючего вечернего мороза выступали слезы, тут же начиная замерзать на ресницах, не давая каплям горечи сбежать вниз и спрятаться в вороте тонкой водолазки, а пальцы рук уже начинали предательски неметь. Быть может, его губы дрожали, и глаза застилала мутная пелена вовсе не из-за декабрьской стужи. Кэйа даже не задумывался о том, куда идет, ведь ноги сами несли его туда, где он хотел оказаться. В парк, который находился недалеко от его дома, облагороженный всего пару лет назад. Теперь вместо кривых, протоптанных собачниками тропинок среди небольшого леса внутри города были проложены аккуратные дорожки как для велосипедистов, так и для пешеходов, так что гулять там теперь было одно удовольствие. На протяжении всего пешего маршрута также были установлены освещенные готическими высокими фонарями лавочки, на которых любили фотографироваться горожане. Хотя Кэйа всегда считал, что самые фотогеничные пейзажи находились где угодно, но только не возле этих самых лавочек. Но кто бы его слушал? Кэйа резко вынырнул из своих мыслей, когда едва не поскользнулся на припорошенном снегом льду. Хаотично перебирая ногами на скользком участке тропинки и обеими руками прижимая к своей груди любимый и единственный инструмент, он чудом смог восстановить равновесие, делая шаг в сторону внушающей большее доверие части дорожки. Неровно выдохнув, он направился к уже виднеющейся любимой лавочке под иногда сбоящим фонарем в окружении нескольких пушистых елей, которые выслушивали его беды уже столько раз, что могли бы считаться его лучшими друзьями. Присев на уже кем-то очищенную от слоя снега скамью, Кэйа вдруг ощутил, что начинает стучать зубами. Пытаясь отбиться от подступающего к горлу отчаяния, он зажмурился, крепко сжав челюсти, и сделал несколько обжигающих легкие глубоких вдохов ледяного воздуха, после чего медленно распахнул слипающиеся от выступающей на них влаги ресницы, принимая удобную для игры позу. Как бы его бедная гитара не превратилась в дрова, на которые так и норовил пустить ее отец, после такого резкого путешествия из теплой квартиры на трескучую морозную улицу. Подтянув под себя согнутую в колене левую ногу, Кэйа взялся за гриф только чудом не сведенными в судороге тонкими пальцами, правой ладонью едва ощутимо, ласково касаясь струн. Снова сделав глубокий вдох, а затем выпустив с синеющих уже губ облачко стремительно исчезающего пара, Кэйа начал играть. Начало проигрыша он чуть было не загубил из-за снизившейся чувствительности заторможенных пальцев. Еле слышно чертыхнувшись, Кэйа кивнул сам себе, сосредотачиваясь на мелодии и абстрагируясь от всего вокруг, продолжая играть уже почти идеально, несмотря на сковывающий движения холод. Сейчас он чувствовал, будто совсем один в этом парке, но одиночество это было спокойным, мягким, обволакивающим. Слишком часто его окружали повышенные тона и бьющаяся посуда, оттого слишком сильно он любил музыку, которая позволяла быть наедине с собой, прячась от шума вокруг, одновременно разделяя это одиночество с теми, кто тебя понимает. Даже если они тебя и вовсе не знают, а то и не узнают никогда. «Вновь нам солжет Общая история масс» Грудь почему-то словно сжали в тисках, а голос едва заметно дрогнул на полуслове. Однако это, как ни странно, вовсе не портило тихую партию одинокого уличного певца, так не к месту устроившегося поздним вечером среди заснеженных деревьев практически пустого парка. «Общая история нас Это пьяные вопли в ногах» Он был слишком легко одет для такого мороза. Ни шарфа, ни перчаток, ни теплого свитера, подаренного любимой бабушкой. Черные утепленные джинсы не справлялись с холодом, которым щедро делился не только влажный воздух, но и промерзлая скамейка. Но здесь ему было так хорошо, как нигде больше. «А все, что есть у меня Смелость в карманах пустых» Глаза слезились все сильнее, делая все больнее нежной коже век, которую пытались заковать под корочкой льда замерзающие соленые капли. Не было ни сил, ни желания, ни необходимости даже пытаться нацепить на себя маску смешливого рубахи-парня, которому все ни по чем. Сейчас он мог просто быть собой. «Открытку строчек простых Я подарю тебе навсегда» Нельзя было давать волю усталости, едкой печали и топкой безнадеге, догоняющим его, словно тяжело груженый локомотив, мчащийся на всех парах без возможности остановиться, даже если машинист вдарит по тормозам так, что искры полетят. Но порой сдерживать все это было тяжелее, чем обычно. Особенно когда ты совсем один. И особенно в моменты, когда ты уже в одном шаге либо от полного отчаяния, либо от бесповоротного безумия. «Первая встречная люби меня вечно Люби меня вечно, люби меня вечно» На бескровных губах блеснула едва заметная, но такая искренняя в своей болезненности улыбка, что незнакомец, одетый в дорогое черное драповое пальто с меховой отделкой, который не мог не последовать на очень неожиданно раздавшийся в парке звук гитарных переборов, а следом и едва слышный в этом небольшом лесном царстве, но очень красивый голос, вдруг замер, остановившись в паре метров от музыканта. «Первая встречная люби меня вечно Люби меня вечно, люби» Кэйа не замечал ничего вокруг до тех пор, пока краем глаза не уловил движение справа от себя. Кто-то молча сел рядом с ним на скамейку. Удивительно, но это его даже не сбило с ритма и не напугало. Если кто-то хочет его послушать, он вовсе не против. Возможно, эта скамейка не только его место уединения, в конце концов. Даже не повернув голову в сторону незнакомца, Кэйа продолжил исполнять припев, едва не забыв сделать болезненный вдох. Ледяной воздух беспощадно вцеплялся в так некстати оголенное горло, оставляя после себя ощутимый, однако, к счастью, вовсе не реальный вкус и запах крови. «Первая встречная люби меня вечно Люби меня вечно, люби меня вечно» Что-то внутри будто бы сломалось, из-за чего еще больше слез начало собираться на веках. Часть из них даже смогла преодолеть морозную преграду и скатиться по щекам вниз. А голос теперь вполне уловимо дрожал. Портило ли это песню? Сейчас на это уже было абсолютно все равно. «Первая встречная люби меня вечно Люби меня вечно, люби» Он не заглушил последний аккорд, потому тот еще несколько бесконечно долгих секунд висел в зимнем воздухе. Голос будто враз исчез, а вконец околевшие пальцы уже не слушались. Он не смог бы продолжить, даже если бы захотел. Даже если бы его попросил таинственный незнакомец, как ни в чем не бывало сидящий справа от него. — Ты совсем дурак? Кэйа опешил бы, если бы был в порядке. Хитро хмыкнул бы, приподняв одну бровь. Но сейчас он мог лишь снова ломано улыбнуться краешком губ, вновь ощущая постукивание собственных зубов друг о друга и еще одну замерзающую влажную полосу на щеке. Незнакомец же, кажется, раздраженно фыркнул, что-то буркнув себе под нос, и поднялся со скамейки, начав расстегивать свое пальто одной рукой. Когда Кэйа поднял затуманенный слезами взгляд на человека перед ним, он мог смутно наблюдать как, ловко справившись с двумя верхними пуговицами, незнакомец принимается снимать с себя теплый, мягкий алый шарф. — Ч-что т-ты делаешь? — прошептал Кэйа. Он даже не заметил, как гитара начала медленно выскальзывать из его хватки. Однако человек перед ним явно не был в таком же душевном раздрае, как он, а потому молниеносно среагировал, хватая свободной рукой гриф. Кэйа успел только охнуть, а человек напротив уже положил гитару на освободившуюся половину скамейки. В следующую секунду нагретый чужим теплом шарф оказался на нем. В несколько уверенных, но осторожных движений незнакомец два раза обернул мягкую ткань вокруг его шеи, напоследок заправляя концы в слегка расстегнутый сверху ворот куртки. Последняя деталь вызвала еще одно недовольное бурчание, за которым последовал быстрый «вжиньк» молнии белого пуховика. — П-постойте, я не могу п-принять его… Не успел Кэйа закончить, заторможенно потянувшись было к своей шее, как вдруг его руки оказались в плену ладоней в черных кожаных перчатках. — Ты совсем замерз, — незнакомец, поджав губы, нахмурился, сжимая уже нездорово побледневшие ладони собеседника в своих собственных. — Кто же в таком виде выступает посреди декабря? Кэйа изо всех сил старался взять себя в руки, а потому, проморгавшись и прочистив вдруг запершившее горло, наконец смог рассмотреть человека перед собой. И обмереть. Это был очень красивый, элегантно одетый (что зимой приравнивалось к великому достижению) юноша с огненного цвета волосами, выглядывающими из-под черной объемной шапки. Что он вообще забыл в таком месте так поздно? — Я… Я… — возможно, он отморозил себе сегодня не только пальцы, но и мозг, потому что слова вдруг категорически отказывались складываться в предложения. Добрый смешок, прозвучавший в едва ли не мертвой тишине парка, привел его в чувства. Незнакомец смотрел ему прямо в глаза и едва заметно улыбался. — Я уже понял, что ты, — стараясь разрядить обстановку, сказал тот, мягко начав растирать смуглые ладони. — Как тебя зовут? Сглотнув и начав ощущать, как кровь приливает не только к кистям рук, но и к щекам, он представился: — Кэйа… К-кэйа Альберих. — Приятно познакомиться, Кэйа, — тут, даже не осознавая, что делает, незнакомец вдруг отнял одну руку от уже начавших отогреваться чужих ладоней и нежно коснулся ей блестящей в свете фонаря скулы, большим пальцем утирая подмерзшие дорожки слез. Кэйа обмер, глядя в алые глаза напротив, словно завороженный. Что-то будто екнуло внутри. Спустя пару мгновений, опомнившись, юноша отнял слегка дрогнувшую ладонь от чужого лица, смутившись собственного порыва, и запоздало представился в ответ: — Я Дилюк Рагнвиндр, — а спустя лишь пару секунд сомнений, решившись, мелодично произнес, — я бы спел тебе, да не умею петь*. В этот момент на лице Кэйи появилась такая теплая, светлая и несмелая улыбка, что, как подумал Дилюк, ее было бы видно, даже если бы моргающий время от времени фонарь решил погрузить их в кромешный мрак прямо в этот момент. В этот день Кэйя возвращался домой из парка не один. А возможно, и во все последующие тоже.