За полосой безвременья

Ночью ударил мороз. Олаф понял это сразу, как проснулся. В голове стало легко, давящая тяжесть снеговых туч ушла. Будет ясно и холодно, хорошо. Олаф согнул ноги, потом вытянул, проскользив ступнями по грубой льняной простыне, наслаждаясь тем, как нитки щекочут кожу. По времени Полиса было 6:50, но здесь это было не важно. Олаф смотрел, как сплетаются поддерживающие войлочную кошму тонкие жерди, и улыбался. Он сам ходил к реке в ивовую рощу, сам срубил гибкие ветви, обтесал их и собрал решетчатые стены и круглый сводчатый потолок. Когда каркас был готов, пришли друзья. Они пели песни, жгли высокий костёр и плели венки из осенних лоз. Олаф и Фиона накрыли каркас толстым войлоком, обменялись венками и, взявшись за руки, вошли внутрь. Здесь Олаф узнал, что такое Дом. Разве можно было назвать домом капсулу в муравейнике медного квартала? И не потому, что там было тесно, не потому, что жилища медных строились по шаблону и походили одно на другое. Шатер Олафа был наполнен любовью. Вместе с Фионой они сделали нехитрую утварь, всё остальное подарили им друзья. Каждая вещь была живой и важной. Олаф одним движением поднялся, радуясь своей силе. В Полисе он стыдился неформатной комплекции, он был слишком высок и грузен, и поэтому сутулился и сводил плечи. За куполом Олаф постепенно познавал свою мощь, учился гордиться ею. Олаф почесал мохнатый живот, подтянул льняные штаны, откинул полог и высунулся на улицу. На голову ему рухнула шапка снега, обожгла холодом голую спину и шею, запуталась в волосах. Олаф взревел и рассмеялся, вышел босой на утоптанную поляну, набрал полные пригоршни пушистого снега, растер, покрикивая, до красноты лицо, спину и волосатую грудь. Размялся, разогрелся. От разгоряченного тела пошел пар. Олаф посмотрел в темное предрассветное небо. “Хорошо”, - подумал Олаф. Тряхнул отросшими почти до плеч волосами. Вернулся к шатру, сунул ноги в меховые унты, накинул на голое тело тонкую дублёнку. Ощутил кожей прикосновение меха. Олаф бежал по утоптанной тропе среди сосен. На раскидистых ветках сверкали снежные пирамиды. Было темно и тихо. Сосны выросли на искалеченной войной земле, прикрыли глубокие раны. Из леса выбежал огромный волкодав, побежал рядом с Олафом, раздвигая сугробы могучим телом. Привет, Мишка! Где твоя хозяйка? Несколько минут человек и пёс бежали вместе, потом Мишка гавкнул, развернулся и побежал назад по своим следам. Олаф выбежал на утёс. Солнце показалось над горизонтом, окрасив весь мир в оттенки розового. Розовой была бескрайняя снежная долина внизу и снежные шапки на деревьях позади, розовым искрился иней на ресницах и челке Олафа, розовым пылало небо. Олаф полной грудью вдохнул морозный воздух и ликующе закричал в этот простор, в эту свободу. Зачем философы ищут смысл свободы, когда вот она - лежит перед ним прекрасная и доступная? Посмотри и бери, вдыхай, пей свободу. Олаф был свободен любить и строить, бежать, куда вздумается, обнимать друзей. Мир вокруг был огромен и принадлежал ему безраздельно. Для крика тоже нужна была свобода. Олаф вспомнил, как молодежь изгоев собралась здесь на утёсе на соревнование крикунов. Олаф никак не мог крикнуть, звук получался зажатым и как бы испуганным, смущенным. С каждым днём жизни за куполом Олаф изменялся, раскрывался. Хорошо-то как! - выкрикнул он в рассветное снежное бескрайнее. На обратном пути Олаф завернул в свое тайное место. Из-под камня среди сосен бил крошечный родник. Шириной с ладонь, не больше. Вода в роднике была горячая, и в мороз над ним поднимался густой пар. Русло родника было глубоко, по колено утоплено в скальную породу, гордая струйка воды бурлила и шумела. А по скалистым бережкам зеленела мелкая растительность. Олаф, когда увидел, замер, смотрел трепетно, как на чудо. Коснулся пальцами зеленой травы, плотных восковых листочков вьюна. Надо же, настоящие. Олаф стал приходить сюда каждое утро. Вокруг наросли высокие сугробы, покрылись корочкой наста. Пар оседал на ветках сосен красивым нарядом из инея. А трепетные растеньица так и зеленели среди зимы. Вчера Олаф приметил бутон. Неужели цветок распустится? Какого цвета он будет? Олаф бежал к своему заветному месту, тревожась за бутон всё больше. Ночью ударил мороз. Вдруг волшебный мирок замёрз, погиб, не выдержал? А вот и полянка у ручья. Олаф истоптал здесь всё, там, где он ложился на живот и любовался чудом, снег был твердым и гладким. Олаф подбежал, плюхнулся на четвереньки. Сердце тревожно билось. Он увидел новое чудо. Русло ручья по самому верху укрылось прозрачным куполом льда. Под ледяной коркой поднимался пар над журчащей водой и зеленела пуще прежнего трава. Бутон согрелся в ледяной теплице и распустился желтой звездочкой. Олаф стоял на четвереньках и улыбался.