блёстки, деньги, два шута

среди рифм, незнакомцев, чужого хламья,

нужен дом,

в котором

я буду своя.

верховенская [03:33]

в квартире девочек пахнет шампунем для мальчиков. ангел давно понял, что вэгги особенным образом относится к морским ароматам мужских одеколонов и гелей для душа. любят душистость и всё, чем можно скрыть запах сигарет от возлюбленной, любит парад лицемерия, который за недолгое своё сожительство с ангелом на лестничной клетке организовала. определила ангельскую небезопасность, почти принудительно решила жить с ним, а не оставлять шлюховатого наркомана один на один с квартирой бабушки своей любимой. её чарли нравятся сказания о драконах и океанах. а ещё песни 2012 года. и она ненавидит дурные привычки. вэгги курит. и ангел курит. они часто разделяют это удовольствие на двоих. правда к мяу и всему, что с энджеловым любопытством к состояниям изменённого сознания связано, остаётся равнодушна. её больше увлекают сказки про моря и океаны. сказки про поиск смысла жизни. а ещё дискография noize mc. ангел с трудом её понимает, хотя до сих пор легко улавливал женское настроение, и это его до боли в животе смешит. почему-то именно та девушка, с которой ему предстоит коротать свои дни, становится самой проблемной и непредсказуемой из всех в его недолгой жизни. вэгги, по ощущениям, бесит абсолютно всё, вместе с тем увидеть на её лице хоть малейший намёк на неравнодушие к чему-либо почти подобно обнаружению драгоценного камня в сифоне под раковиной. чарли провоцирует вэгги на смех, на нежность, на небезразличие. ангел улыбается, видя их романтичную ауру, слившуюся в общий поток вселенских мыслей, и снова думает, что мог бы влюбиться в кого угодно. когда угодно. и, возможно, даже любил когда-то, просто по дурости подростковой обесценил. и немного сбежал. по той же дурости. он видит за окнами в подъезде удушающий безразличный туман. пустой, как туалетный воздух после уборки, только хлоркой не отдаёт — и любовь его была такая же, только более ощутимая, влажностью слёз на чужих руках оседающая. но энджел сам своё всё обесценил, сам бросил в пропасть, и сам будет нести эту ответственность. потому что он энджел даст. лучший актёр студии. ему просто запрещено любить что-то, кроме членов и объективов. он расставил приоритеты тоже сам. когда вэгги возвращается в квартиру ангел следует за ней по пятам. не то чтобы его особенно нагружают работой, но ангел не хочет чувствовать себя абсолютно никчёмным и безответственным квартирантом, а мытьё посуды и косметическая уборка как нельзя лучше возвращают в метры кухни и зала ощущение ангельской принадлежности к всеобщей предновогодней суете (к которой он, обычно, не желает иметь хоть малейшее отношение). объяснение его деятельности состоит из одного слова — ка-тор-га. на кухне вэгги снова нервно щёлкает зажигалкой и растирает между пальцев лосьон. с ароматом шалфея, морской соли и водорослей — читает на упаковке энджел. — скоро чарли вернётся, как думаешь, оценит? — спрашивает безжизненно, но серьёзно. — ты столько времени убила на восстановление порядка, — вздыхает ангел, приложивший руку к части ремонтных работ, — что она, как минимум, выразит заинтересованность. — лишь бы. я ничего не выкидывала, боюсь, как бы не… участвовать в лесбийских любовных драмах энджелу хочется в последнюю очередь. он недолго смотрит на вэгги и её скромные попытки вернуть аккуратно разложенным тарелкам былой беспорядок, перебивает спонтанно: — она любит тебя больше, чем я наркоту. даже если ты выкинешь отсюда большую часть библиотеки — она быстро оправится от потери, даже сверх того поговорит с тобой о причинно-следственных связях и мотивах преступления против науки… — я больше с тобой не советуюсь, — категорично решает вэгги. — смотри-ка, первое здравое решение со дня нашего знакомства!.. — фыркает ангел. девушка глубоко вздыхает и уходит в спальню. коридор свистит в такт её шагам, морозит голые щиколотки и стопы в пушистых тапочках. ангел ждёт меньше минуты: — бери уже. — я только другу напишу и сразу на работу съебу, не скучай! телефон вэгги становится самым полезным из возможных средств связи — на собственном всё ещё нет денег, модем работает через раз, да и выходить в сеть с вероятностью отслеживания положения кажется не самой радужной перспективой, а иметь связь с внешним миром как-то, но хочется. энджелу пришлось постараться, чтобы объяснить вэгги причину «одалживания» телефона, и привести целую доказательную базу того, что физзаролли — действительно физзаролли, а не его наркокурьер. и даже на это он потратил много времени. сейчас ангел хочет только листать ленту инстаграма и тоскливо пить кофе, но у чарли аллергия на горькие запахи, а доступ в социальные сети сильно ограничен. и ангела это ебейше угнетает. он выползает на балкон и слышит, как открывается входная дверь. на самом деле нет ведь ничего страшного в том, чтобы попробовать выйти обратно в сеть и ознакомиться с реакцией социума на его лихой перфоманс. есть только опасность, но и с ней ангел привык сосуществовать. телефон вэгги в руках трещит оповещениями. ангел оборачивается к двери, чтобы позвать владелицу и её милый придаток, но замечает последние цифры номера отправителя. возвращает взгляд к телефону, приклеивает к экрану.

не приходи в кофейню.

понимание того, куда вошли кусочки пазла, настигает его почти моментально. искать трудолюбивую куклу на второй работе не звучит как что-то глупое, думает ангел, не решаясь подтверждать свои догадки. теперь и подработка в кофейне накрывается медным тазом, думает он. это становится всё более проблемным. ангел даже за зарплатой зайти не может, а просить физзаролли принести деньги и потенциально рассекретить место своей ночёвки звучит как отвратительный план. энджел хочет швырнуть телефон в стену, но понимает, что не может портить чужое имущество. это расстраивает. как потускневшие, будто купленные пять лет назад на рынке, гирлянды вдоль бледных обоев квартиры бабушки чарли. комната становится голубой. не успокаивающе/мягко, а тоскливо и почти прискорбно. вечер красит перегоревшие лампочки бледных огней в пыльный цвет ранней зимы, и даже большой свет из коридора не спасает ночлежку ангела и балкон от сжирания растворяющим синим. пасмурная тёплая зима. ангел не перезванивает физзаролли, но понимает, в какое дерьмо вляпался. на него давит атмосфера и тишина балкона. за спиной — не его квартира, и его квартиры никогда существовать не будет, потому что он — ангел, энджел даст и по-прежнему, как несколько лет назад, так и сегодня — чья-то дорогая проститутка. валентино слишком многое спускал ангелу с рук, и час расплаты близок, как никогда, энджел не понимает почему,

но

чувствует.

ему хочется домой, так, будто такой у него действительно когда-то был, будто в таком он действительно сейчас больше, чем в защите, нуждается. ему нужен дом, в котором его сестра ползает по подушкам их комнаты и зеркалит движения, дом, где они вместе едят праздничный ужин после грандиозной пьянки родных на праздники, дом, где он впервые несмело учится танцевать и каждым жестом выражать свои чувства неприлично естественно и откровенно. учится играть на фортепиано своей бабушки. на гитаре старшего брата. учится петь колыбельные для новорождённой сестры. ангелу просто нужно уткнуться лицом в подушку с рисунком звёздочек, которые моллишка вышила сама на уроках труда. ему нужно вернуться в свои районы, в свою школу, во дворы, где он дрался с мальчишками, в закоулки сознания и мира, где слышались в воздухе зима и звон, где стоял стойкий запах табака и смерти, где кричали по ночам дети и поезда. квартал обречённых. мир бессмертных. детишек, которые не повзрослеют никогда, потому что маленькими не были. ангел тоже не был маленьким. молли никогда не существовало как девочки с косичками, потому что она продавала в школе перочинные ножики и крутилась с кладменами. на новый год она покупала салюты и помогала братьям сбежать из дома, чтобы запустить их с пригорка. тащила почти буквально из ямы их райончика безнадёги в мир извне и показывала звёзды. одна такая упала ангелу на руки и поцеловала пальцы. после этого он исполнял на фортепиано шопена для дедушки и листа для сестры-двойняшки. а ещё обрабатывал ожоги от неудачно запущенного фейерверка и первого неосознанного пореза. и почему-то был счастлив. был счастлив под одеялом с нотной тетрадью, был счастлив в гирляндах и пледах, обнявшись с сестрой, был счастлив, воруя конфеты из пиалки на кухне, был счастлив, гуляя во дворах с небывалым рвением, убегая от собак, из дома, обмениваясь самодельными подарками, навещая дедушку в самом низу их улицы, выхаживая щенят, выброшенных на помойке, был счастлив просто от существования. был счастлив. потому что был антоном дьяченко, а не каким-то там кокаиновым ангелом и порнушным идеалом. мать не таскала по квартире за волосы, а мысли не заполняли пустые никчёмные беспокойства. сестра ещё не задумалась над переездом в татарстан и не перестала быть похожей внешне, дети не начали травить за специфический вкус, драки не стали панацеей и методом решения, а не развлечением, железная дорога ещё была чем-то устрашающим/величественным, а не домом и первой ночлежкой. и не было чего-то чернеюще-удушающего под рёбрами. типа сеточки. как от йода, только от жизни, чтобы не калечила так сильно, чтобы не следила своей жестокостью хуже побоев. антону, который, питаемый слепой яростью за всё несправедливое извне и изнутри, ещё пытается жить, нужен ёбаный дом, и ангела непомерно злит, что в этом всё ещё остаётся необходимость. потому что дом антона — снежная могила. потому что он, ангел, любые потребности стёр, как обычно стирают ногтями с кафеля запёкшуюся кровь, потому что давно уже разучился на самом деле на что-то обижаться и злиться, потому что уже во всём жизненном дерьме никого не винит и обрёл почти церковное всепрощающее настроение. потому что думает, что в его слабой стабильности в одном лишь только мефедроне (и немного в музыке) нет места домашнему и уютному, близкому, нет места чему-то, ему принадлежащему. кроме ебучих внезапных репереживаний. кроме паники. кроме проблем, смеха и слёз. а ещё катастрофической удачи. когда-то антону нужно было дружить с миром. теперь ангелу нужно работать. телом. он закрывает глаза и хочет закурить сильнее обычного. его подводит сила и едят воспоминания. слабый голубой свет улицы поступает хитро и кусает в самые уязвимые места, вместо попыток напасть на выверенную годами линию самообороны. потому что слабее всего в теле ангельском равновесие и доверие. чарли и вэгги хлопочут на кухне, увлечённо болтают и радостно распространяют атмосферу празднично-ламповую по всему подъезду; энджелу наплевать. он не желает ничего из их репетиции новогоднего ужина, ему не нужен сам ужин, потому что желудок скручивает уже от одного только дыхания. ангел наелся земли, занимаясь процессом самокопания. лучше бы закопался во дворе под метрами жёсткого снега, обустроил собственные похороны для облегчения жизни всем, кому с этим, упаси боже, возиться придётся. больше всего ангел любит зиму, потому что в холоде находит пристанище в восьми случаях из десяти, потому что вспоминает былое и согревается, не обжигается, потому что чувствует, как снег на самом деле скрывает в сугробах что-то, что отдалённо похоже на белое сердце. ангельское. с непереносимостью ти-ши-ны и собственного внутреннего голоса. ангел опустошённо включает на телефоне вэгги ютуб и ищет плейлист с наиболее поэтичным названием. самый разъёбывающий на откровения, самый гадкий, самый душевный и отзывающийся. по понятным причинам не находит и включает нестареющую классику. регина спектор поёт ему о птицах и предательствах. говоря о них, энджел понимает, что кровавее его собственных действий в мире ещё не случалось. мама в чём-то была права: ангел действительно всегда будет обречён на одиночество и неполноценность. на то, что обращалась она скорее к его страсти к мальчикам, энджел предпочитает не обращать внимание. он всё ещё энджел даст? тогда всё на своих местах. тогда он уже наказан за каждое своё решение — прошлое и будущее, — и сожаления не имеют смысла. срок годности жалости истёк, как у энджеловой помады. он всё-таки решается на краткосрочный побег. вэгги и чарли всё ещё щебечут о своём, любовном, а ангел не говорит на языке нежности, поэтому едва ловит суть. в его бизнесе всегда так: быстро, горько, просто. никаких сложностей, никаких чувств, даже страсть — и та игра. ангел ненавидит игры, хотя прошёл всю данганронпу и аутласт. ещё баловался в компьютерном клубе с друзьями в отрочестве. но смотреть на перерезанные трупешники животных (не без жалости, конечно) вдоль рельс их железнодорожных путей ему казалось куда более увлекательным мероприятием. лет в двенадцать. к четырнадцати ангел уже пристрастился к мяу, да и не до прогулок как-то было. за годы жизни до сих пор энджел ни разу не задумывался над будущим и тем, что будет делать после школы. он просто жил, не ведая сомнений, и тащил на себе груз вины и ответственности. а ещё тусовался. и жаловался на жизнь машке. моллишке. сестричке. а ещё хаску. особенно хаску, и уже тогда это было чем-то странным. их разделяла лестничная клетка и пять лет разницы, он учился в одном классе с арахниссом (боже, готично-панковские времена его братца) и играл на бас-гитаре в его же группе. таскаться во всегда приветственно открытую квартиру хаска было в их микрорайоне чем-то вроде традиции. хаск не возражал. как и его вечно пьяный отец, где-то отсутствующая мать, каждый из семейства тараканов на кухне и клопов в спальне. но семейство дьяченко (уже какое-то паучье, а, значит, эстетике квартиры соответствующее) это, в принципе, мало смущало. особенно энджела. ему вообще всегда было похуй, где ночевать и насколько ущербны там условия. зато хаск всегда был олицетворением слова «ласка» и демонстрацией слова «апатия». он был из тех, на чьём лице были написаны все эмоции и в чьём холодильнике всегда пряталась бутылочка-другая жигулёвского. потому что самара и потому что стиль. антон любил бывать в этой квартире. ангел любит бывать в её замене сейчас. — явился, — бормочет хаск, когда ангел возникает в коридоре призрачным пятном. — как ты? — беззастенчиво спрашивает энджел, развалившись в кресле рядом с хасковой кроватью. тот даже не отрывает головы от подушки. — живу, — вздыхает хозяин и приподнимается, — тебя вот ждал. почему-то чувствовал, что ты притащишься. — ох, вот как? — глупо хлопает ресницами ангел, — не было ни единой причины, чтобы я посетил тебя именно сегодня, не думаешь? — будем считать, что я экстрасенс, — заключает хаск, — а ещё вэгги говорила буквально днём, что будет готовить сегодня репетицию новогоднего ужина, а ты ненавидишь всё, что связано с новогодней суетой, уже с пятнадцати лет. — мы не виделись, сколько, года четыре? — теряется энджел, — мало ли, насколько изменились мои вкусы? — как знаешь, — фыркает хаск, — я ведь в итоге оказался прав. пришёл поговорить о семье-таки? энджел даже не знает, как ответить «да». замолкает. отвлекается на разглядывание стен ветхой однушки, её мрачные углы, понимает запоздало, что сидят они вдвоём в совершенной темноте. усмехается. — ничего подобного, — отвечает негромко, — просто скоротать время до сна. — пиво кончилось, — сообщает хаск устало, — можешь идти обратно. девочки должны были уже закончить. — они только начали!.. — в любом случае, — перебивает хаск, поднимаясь, — не трать моё время на свои фокусы. у меня правда сегодня выдался паршивый день, а скоро на работу… — работу? — заинтересовывается ангел, — где? — бар, в котором ты, в минувший понедельник, умудрился нажраться и чуть не убиться о бочок унитаза. — бля, — вспыхивает ангел. — не бойся, — успокаивает хаск, — я лично тебя не видел, мне коллега передала. у нас всё трудно с рабочей силой, зато ахуенно — с рабочими отношениями. — почему ты решил, что это был я? — спорит ангел, защищая несуществующую честь. — твоя фотка висит в рабочем чате. а ещё именно тебя я нашёл утром на лестничной клетке с разбитым виском. голова ведь не только от похмелья болела, я прав? ангел не отвечает, но знает, что безоговорочное, десятикратное «да». — какой позор. мне не привыкать. — да, — соглашается хаск, — на районе о тебе ходили разные слухи. ещё разок зайдёшь в наш бар — точно сколотишь себе крепкую репутацию, опыт есть. — когда ты так говоришь мне становится только хуже… — ну и было не особенно хорошо, — беззаботно фыркает хаск, — серьёзно, мне нужно отдохнуть, у нас там всего два бармена, и, даже так, мы периодически ставим за бар уборщицу, — объясняет упорно, — если позволишь, я хочу поспать хоть немного. — почему не отдохнул днём? — не унимается энджел. — мне снились кошмары. — о том, как кончилось пиво? — о том, как ты перестал делать вид, будто ничего не произошло. на полу в сиянии отблесков луны отражается пустая бутылка пива. и ещё одна. и ещё. ангел в панике переводит взгляд обратно на лицо хаска. тот неподвижно смотрит в окно, и на лице его снова всё читается болезненно просто. нет здесь места никаким ангелам. только антону, которого в ебучем снегу закопал восемнадцатилетний ангел, который ещё бьётся в подавленной ненависти. хаск ждёт разговоров о чём-то более приближённом к их привычным беседам под луной, не глупых приколов об алкоголе и порно, которых и тогда было в избытке. и он точно не шутит, потому что энджел прекрасно знает, что вэгги и чарли зовут его захар. и только для него одного он всё ещё отзывается на хаска. но пустой и холодный ангел больше не может вытащить антона обратно. ангел похоронил его под снегом. он отказался от него, когда переступил порог дома, студии, бара, он отказывался, переступая каждый порог, он раздробил его кости, а кровь смыл в унитаз, и он знает, что их разговор сейчас — дешёвая пантомима, оммаж на то, что когда-то и впрямь между ними происходило. но сейчас нет ни хаска, ни антона. они полумёртвые и под снегом. есть только их пережившие опыт жизни наследники — повзрослевшие, исхудавшие, потерянные. энджел извиняется. снова. и снова. и снова. за то, что потревожил сон. за то, что прошёл без разрешения. за то, что помешал. ни разу — за свои проёбы и грехи. ни разу — за своё предательство. он уходит обратно к девочкам и делает вид, что всё хорошо, что он в порядке, что его не грызёт снова нечто фантасмагоричное и неживое, злое и бесчестное, вроде совести, что он готов к новому дню и совсем не прогуливает работу. а потом заходит в ванную и достаёт пакетик с мяу. не гламурно. и не под музыку. вопреки всему, что делал когда-либо. он всё ещё говорит погасшим взглядом, потому что привык, но не хочет, чтобы его замечали, поэтому прячется. делает пару выдохов и засыпает прямо на полу. всё ещё некрасиво. по-прежнему неправильно. но спокойно.