Одно желание, темный не|истинный и скелеты в шкафу

месяц спустя Оззи Освальд III перед тем как в очередной раз провалиться в ватно-белую пустоту, отчетливо помнит, как Эван перебирал в своих длинных пальцах с кривыми швами на костяшках, точно неровно сшитыми разноцветными лоскутками, игральные кости Четверки мертвецов. Как недовольно сдвигались друг к другу его брови, когда автомобиль падал шипящими по грязи колесами в очередную яму и кости норовили вот-вот выскользнуть из его цепких пальцев. Помнил, как виднелась впереди кудрявая макушка Люси, пытавшейся сговориться с барахлящим приемником, отказывающимся ловить необходимую для ее душевного спокойствия частоту. — Лю, ты неправильно произносишь заклинание, солнце, — Эван растягивал свои бледные губы в обворожительно-довольной улыбочке: для него видеть пыхтящую, недовольную подругу детства было лучшим шоу в мире. — Хотя знаешь что? Ты совершенно не умеешь обращаться с душой эвола, вот она и обижается на тебя и крутит одно и то же. Ты бы с ней как-то помягче, что ли. — Я могу помягче заткнуть твой болтливый рот, солнце? Оззи отчетливо уже не помнит, чем заканчивается тогда их перепалка. Кажется, тем, что Люси, миниатюрное, маленькое солнце с невесомыми кудряшками, как смертоносный вихрь выхватывает у Сторласа игральные кости смерти, а затем с победоносным видом выбрасывает их в окно, буквально пробивая стекло. Они бросают машину у одной из покосившихся оград давно опустевшего города. Оззи, как всегда, идет налегке, только кости позвякивают в многочисленных карманах его черного форменного жилета под курточкой, тихо звенят, чуть жаля отголосками своих душ, ушедших на покой в мир мертвых много столетий назад. Только мысли его блуждают за границами обломков городов и очередного задания от Академии, что не остается без внимания друзей. — Оз, ты в последние дни какой-то чумной. — Вообще-то Эван хотел сказать, что уже несколько недель мы с ним подмечаем перемены в твоем поведении, — Люси всаживает острый уголок локтя под ребро Эвану, пытаясь выразиться более тактично. — Переходный возраст? — Оззи сонно щурится, желая упасть в пожухлую траву под ногами и вечность не вставать. — В девятнадцать? — Затянувшийся пубертат, кризис средних лет? — Оззи нащупывает варианты вслепую, его душа резонирует с пространством вокруг, как локатор, тяжелая энергия, повиснувшая мертвым темным куполом беззвездной ночи над их головами, опутывает тело, точно погружает его в застоявшуюся ледяную воду. Хлюп-хлюп. Правду он и сам не может сказать. Потому что истина сокрыта где-то между красивым орнаментом вен, проступающих под светлой кожей, мелкими бледными пятнышками веснушек на аккуратном носике и выпирающими косточками ключиц, напоминающих два нежных крыла. Где-то там, в этих деталях, закопана истина. Но сердце тянет непривычной ноющей болью от этих мыслей, и оттого Оззи совсем не горит энтузиазмом разбираться в тонкостях бардака, творящегося с ним вот уже почти месяц. «Я не знаю, почему это с нами происходит» — говорят губы его катастрофы, прокусывая прорывающуюся улыбку, когда в очередной раз оказываются в миллиметре от его лица, обдавая своим карамельным, сладковато-пряным дыханием. «Быть может, я твоя нареченная?» — в глазах у его персональной странности застывает золотыми искорками звездная пыль, таятся загадки Вселенной, спрятан ключ от всех дверей. Оззи на эту попытку попасть в цель лишь качает головой. У Темных нет «истинных». Богиня судьбы в сторону тех, на чьей коже когтистой лапой выведено одно из чисел Зверя, даже не смотрит. — А у вас, у Древних, реально бывают такие странности? — Всякие бывают, — отвечает уклончиво, с зевком, — Мой дед однажды потерял собственную ногу, а той просто надоело, что он вечно спускает на нее всех собак и обвиняет во всех проблемах, мол, опять я встал с этой чертовой ноги. Ну, вот она и ушла от него. — А ты у нас, получается, теряешь… Задумчивый голос Эвана обрывается, оставляя Оззи стоять в дезориентированности посреди неброско обставленной комнатки, укутанной мягким полумраком. Ни тебе заброшенных городов, рытвин грязных луж и ветра, который, по всей видимости, желал содрать скальп и оставить себе на память как трогательное воспоминание об их встрече. Ни мертвого неба, затянутого демоническим колдовством. Только комнатка, такая уютная, что впору вскрываться, такая кричащая покоем и умиротворением, что чувствуешь себя посреди нее до ужаса нелепо, словно влез в чужую шкуру, а она тебе давит и жмет во всех местах. — О, Оззи, ты тут! Как же вовремя, мне как раз нужен был совет. Его причина странности и парадоксальных провалов в пространстве и времени стоит в дверях ванной, свет обволакивает ее точеную фигурку, с каштановых волос капает вода. Обмотанная в одно махровое полотенце, его беда улыбается ему так искренне и просто, что распарывает душу до самого основания, затапливая ее темными, как деготь, чувствами. И правда, может, это у него в семейном роду проклятие такое? Вон дед ногу потерял, а он иногда и по несколько суток подряд теряет власть над собственным телом и его утягивает в пространство белоснежных облаков и пустоты. Каждый раз он проваливается в раскрывшуюся дверь и оказывается в соседнем государстве. Поблизости от девушки с теплыми карими глазами, внутри которых дрейфуют золотые звездочки и обломки утерянных чудес. Оззи большую часть своей жизни либо молчит, либо возится в своем зоопарке мертвых чудовищ, либо убивает тварей, прорывающихся за границей Туманной Долины. Но вот он, а вот его чувства, что плавят рассудок. Которые он раскладывает на оттенки, будто это его как-то спасет. Поможет избавиться от странного, непонятного помутнения разума. Оззи — худший советчик в мире, но сейчас он готов открыть руководство по ответам на все вселенские тайны и изучить каждую до тошноты, затереть ее в своей памяти до сквозных дыр, лишь бы дать так ей необходимый ответ на любой вопрос. — Оззи… Оззи. Его собственное имя звучит перекатами штормовых волн, что застывают брызгами мягкой растерянности на приоткрытых в удивлении мягких розовых губах. — Какой совет, Эсмеральда? Оззи, этот юноша вскрывает хребет чудовищ одним касанием пальцев, за ним шлейфом тянутся скелеты древних существ, клацая своими пастями, разрывающими пульсирующую живую плоть, играючи. О этот Ангел Смерти, смертоносная машина для убийств, оружие массового поражения, неуверенно вытер свои шершавые, грубые ладони о потертые джинсы, а затем, едва дыша, коснулся нежной, мягкой щеки Эсмеральды, еще влажной и распаренной после душа, хранящей в себе запах диких ягод и медовых сот от мыла или ее геля, невесомо поглаживая подушечками пальцев. Еще шаг, и, быть может, он спросит у нее, любит ли она шаржды* или гулять по кладбищам? Нравятся ли ей мертвые животные и как она относится к классическим писателям ужасов? Но Эсмеральда отступает первая, завороженная его взглядом, он чувствует, как с ее губ срывается растерянный вздох, как он опаляет пальцы и касается лица почти призрачным поцелуем. — Ты что это делаешь? — Подумал, что у тебя температура. От тебя исходит слишком много импульсов теплой энергии. — Дурак, я ведь только из душа! У Эсмеральды на мгновение щеки опаляет багряным, так красиво, что хочется прикоснуться губами к каждой пульсирующей у нее под кожей жилке и забрать их тепло в свое вечно подыхающее от холода сердце. — Но я ведь не о том, тебя что-то беспокоит. Я это чувствую. Эсмеральда буквально горит, внутри нее сердце бьется так звонко, отчаянно, что кровь вскипает в венах. Еще немного, и этот жар начнет стачивать ее изнутри. — Опять твои фокусы, — Эсмеральда отворачивается, трогает горящие щеки ладонями, а затем вдруг поворачивается к нему, маска радости слезает с ее красивого личика уродливыми лоскутами, обнажая больное и пульсирующее, дрожащее на кончиках длинных ресниц: — Ладно, фокусник. Скажу только тебе. Мне снова разбили сердце. Мой истинный, представляешь? Мы с ним уже лет десять знаем друг друга, так что я насчитала уже двадцать пятый раз. — На что похоже разбитое сердце? Оззи озадаченно моргает, устало садясь на краешек ее мягкой кровати. Чем бы это ни было, видеть Эсмеральду столь опечаленной вызывает в его душе тихий скорбный вой. Вызывает чувство обессиленной злости и желания хоть как-то прекратить ее страдания. За этот почти месяц проникновения в жизни друг друга они точно немного сплавились, так что боль, что жгла ее изнутри, Оззи будто ощущает сам. — Это ощущается как если бы тебе вонзил двадцать пять раз нож в спину человек, которому ты доверяешь даже больше, чем себе. Эсмеральда тихо опускается рядом, в ней точно разом потухают все яркие теплые оттенки, вытачивая ямочки на щеках и выделяя сильнее веснушки, небрежно раскиданные в разномастном порядке, словно звезды. Запакованная в яркий образ, точно в фантик экзотической сладости, Эсми притягивает к себе взгляды. Но сейчас она вдруг раскрывается перед ним со всей своей обнаженной, сводящей с ума хрупкостью души. Кладет голову ему на плечо, ничуть не боясь испачкаться. Дорожная одежда, курточка эта объемная, дурацкая, в ней сейчас так жарко, точно его засовывают с головой в кремационную печь, он весь пропах сыростью и мертвечиной, проклятой энергией того места, на которое их с командой отправили. И все равно Эсмеральда утыкается горячим носом ему в шею, зарывается в мех его воротника, ее влажные волосы нежно щекочут кожу до замирания в ребрах сердца, до желания застыть в вечности и никогда не отрываться друг от друга. Оззи хочется спросить, не боится ли она его. Спросить, что она знает о нем и почему все это с ними происходит почти уже месяц. — Я не могу обещать, что это тебе поможет, но, — Оззи не знает, как бороться с тем, что причиняет душевную боль, как выкорчевывать из сердца ножи и как штопать кровоточащие на нем раны, но у него есть его козырь в рукаве, тайна, которую он хочет вложить в мягкие и нежные руки девушки, связанной с ним не иначе как зловещим роком Судьбы, — возьми. Защитит от смертельной опасности, но не гарантирую, что от… — Несчастий в любви? Эсмеральда удивленно таращится на кристалл, переливающийся хаотичным ярким голубым пламенем внутри твердых граней. Оззи достает его, снимая со своей шеи вместе с цепочкой. — Я его на подобные подвиги еще не испытывал. Неловкая улыбка жжется на губах, а сердце непривычно взволнованно тычется в ребра. Оззи на мгновение чувствует, как его тело, хранящее отголоски тепла от кожи Эсми, начинает болезненно сковывать холод. Чуть морщит брови, стараясь не думать о последствиях. А затем отпускает кристалл из рук, и тот падает на раскрытую ладонь вымученно улыбающейся волшебницы. — Что там? Эсми перестает грустить. Завороженно рассматривает живое пламя, плещущееся внутри граней кристалла. У Оззи от такого пристального внимания начинает кружиться голова. — Ничего особенного, — сухо констатирует он, стараясь не натыкаться на ее теплый карий, внутри которого плавится золотыми искорками неподдельный восторг, не хочется в нем раствориться и забыть дорогу домой. Он чувствует, что сейчас это снова случится. Прыжок. Его вытряхнет из этой кукольной комнатки и вернет обратно в дымную, безлюдную пустошь на поле боя с очередным недремлющим чудовищем. Может, так и правильней, и ему лучше забыть сюда дорогу. Понять, как разорвать эту странную крепкую связь. Ведь там, где тьма соприкасается со светом, обычно происходит непоправимое. Пробуждается Хаос. В легендах говорится, что Темные маги и Светлые живут в разных государствах и не заключают союзов, чтобы не повторить эпоху Хаоса, превратившую полмира в открытую, кровоточащую рану. Потому что их души, соприкасаясь, создают магический резонанс. Невозможный союз. После эпохи Хаоса Богиня Судьбы отняла у Темных возможность иметь свою родственную душу, а Светлых сплотила друг с другом, помогая держать в мире баланс гармонии и созидания. Темные же до сих пор борются с последствиями смутной эпохи, породившей жутких чудовищ через всплеск сильных чувств, загнанных в Туманную Долину, но прорывающихся через барьеры и вредящих жителям до сих пор. — Какой же ты бука, — Эсми забавно надувает щечки, а затем расплывается в мягкой, чуть смущенной улыбке. — Спасибо, Оззи. Оззи в ответ лишь грустно дергает уголком губ, а затем исчезает из комнаты женского крыла общежития Светлых, вновь проваливаясь в пустоту и ватную одутловатость белоснежных облаков.

***

Он возвращается обратно в серую хмарь в разгар сражения с чудовищем. С не совсем удачными последствиями. — Черт, Оззи, где твой кулон? Боль обжигает ребра, Оззи кажется, что свист от дырки в животе такой оглушительный, что наверняка там гуляют холодные сквозняки или закатывают пир в честь его выпадающих внутренностей. Кто его знает, место для холода там явно станет больше. Люси, мрачная и бледная, нежное солнце, перепачканное в липком грязном, буром цвете, шепчет заклинание за заклинанием, в ее руке нитки, тускло сияющие холодным зеленым светом, и тонкая иголка, что теряется в вымазанных кровью пальцах. — Я подвел вас. Простите. Оззи не смотрит на Люси, ему и дышать сейчас мучительно больно, воздух в легких застывает сгустками: ни вдохнуть его, ни выдохнуть. У Люси на бледных щеках серая пена от слез, смешанная с комочками угольной туши. — Как будто ты в этом виноват, дружище. Эван лежит на пожухлой траве, точнее его голова, одна рука и туловище, что наспех пришиты друг к другу, а остального нет. На остальное у маленькой Врачевательницы и воительницы оборотней не хватает сил. Мы сегодня не умрем. Как глупо, Оззи хочется скандировать эту фразу как сокровенное и запрещенное. Но мы еще здесь. Пусть мы, пожалуйста, будем. — Где кулон, Оз?! Почему я больше не чувствую присутствие твоей души? Голос Люси срывается на тихо дрожащую истерику, ее пальцы дрожат, а глаза неверяще смотрят на друга, неуязвимого и самого сильного из них всех, что спасает их шкуры в последний момент, добивая чудовище и ловя его мечущуюся демоническую душу. Неуязвимого… С дырой в животе, которая все не затягивается. С которой обычные люди не живут и больше пяти минут. — Я его потерял. В улыбках с ямочками. В медовой акварели теплых глаз. В смехе, что эхом проносится в ребрах и касается щекочущим, щемящим сердце ветерком. Он его потерял где-то между ее миром и своим, в провале грустно опущенной головки и дрожащих мягких губ, с которых срывалось страшное, веющее погибелью: «мне разбили сердце в двадцать пятый раз». — В тех странных аномальных прыжках? — Можно и так сказать. Люси штопает его остатками магии, игла касается пульсирующей от боли плоти, это так остро ощущается, что Оззи едва может оставаться в здравом рассудке. — Как думаете, нам пропишут отгулы? Я бы в кинчик сгонял. Лю, если не найдешь меня всего, можешь голову мою забрать, я считаю, что это лучшая моя часть, после моего достоинства выдающихся размеров, конечно. — Ой, болтун, — Люси устало падает рядом с ними на траву, — а можно я заберу твою голову без вечно не затыкающегося рта? — Конечно же нельзя, Лю, — Эван расплывается в широкой шкодливой улыбочке, скашивая на нее свои мертвые-мертвые глаза, — а как я тогда смогу тебя целовать? — Никак. Этого никогда не произойдет, и не надейся, умник. — Я прогрессивный мечтатель, Лю. А с такими, как мы, обязательно случится что-нибудь хорошее. «Или же не случится никогда. Любви, например, точно» — Оззи произносит это так тихо, точно внутрь себя, лежа тут же, на рюкзаке, подложенном под голову заботливой Люси. Мерцающие в ночной мгле маленькие белые кристаллики звезд напоминают об Эсми, к которой рвется его сердце сквозь любые расстояния и преграды. «Я ведь так и умереть могу. И что страшнее всего, почти не буду об этом сожалеть».

***

Эсми хранит кулон у себя возле сердца, пряча его под белыми пушистыми свитерами и толстовками, когда высовывает нос в морозные дни, чтобы прогуляться перед сном, проламывая подошвами сапожек белоснежный хрусткий снег. Кулон пульсирует магическим синим светом, так ярко, что даже мерцает сквозь одежду. Эсми отчего-то это греет, точно теперь с ней маяк, который всегда укажет своим светом верный путь. — Крис! Эсми бежит в объятия высокого светловолосого парня с озорной, веселой улыбкой. Ее истинный, предназначенный судьбой. Вот он, в этот редкий миг только ее, подхватывает вверх и кружит, как пушинку. Так же, как вчера кружил своих однокурсниц-стихийниц, но Эсми старательно гонит эти мысли прочь. Целует в нос, смеется, а затем они пускаются перед главной площадью играть в снежки. — Я жутко замерзла, может, заглянем к мадам Порфюр за ее фирменным горячим шоколадом с пряничными человечками? — В прошлый раз этот человечек чуть не откусил мне нос, когда я попытался его съесть… «Надо бы и Оззи туда как-нибудь затащить, представляю его лицо, когда он увидит созидательную магию в действии и целое полчище пряничных чувачков, готовых бороться за свою жизнь до последнего. Наверняка он всех спасет и рассует по своим бездонным кармашкам жилетки, а затем выпустит на волю». — Да ладно, я своему сразу голову откусила, и он больше не сопротивлялся. — Ух, какая у меня опасная истинная. — Ну еще бы. А ты что сомневался во мне? Эсми прижимается к Крису, но чувствует в сердце зудящую пустоту. Словно то все не может найти выпавший пазл и слепо тычется сорванным болезненным сердцебиением, царапаясь о ребра.