Верь мне

      В трактире в тот вечер было людно. Аббат тяжело вздохнул. Отхлебнул из кружки.       Дело шло к полуночи, народ был пьян и гудел вовсю, но знакомой шапки с бубенцами, которую Аббат выглядывал в толпе, так и не было.       Он корил себя за глупость. Зачем пришёл вообще? Должно было быть сразу ясно, что это всё просто шутка.       Аббат тоскливо посмотрел в кружку. Пива оставалось на три глотка. Он сделал первый.       Если не придёт до того, как пиву конец, то надо просто вставать и уходить прочь.       Второй глоток.       — Святой отец, добавки? — Трактирщик глянул на него искоса. Аббат покачал головой.       — Спасибо. Мне хватит, пойду, пожалуй…       — Ну как знаете.       Аббат поднёс кружку ко рту. Надо было сделать последний глоток и вставать, но он медлил.       Итак, последний глоток…       — Вашвашество, заскучали?       Шут плюхнулся на стул рядом с ним. Он тяжело дышал, но улыбался во весь рот.       — Вовсе не заскучал, — Аббат пожал плечами. Поставил пустую кружку на стол и махнул Трактирщику. — Налейте, пожалуйста, моему спутнику.       Он положил золотую монетку на стойку. Потом подумал и положил вторую. Трактирщик понятливо кивнул и отправился за пивом.       — Угощаете? Да у меня сегодня праздник! — Шут хмыкнул.       — Иногда можно и расслабиться. Ты опоздал.       — Не хмурьтесь так, вам не идёт. Немного задержался на пути, — Шут развёл руками. Тяпнул принесëнную ему кружку и шумно хлебнул.       Аббат покосился на него: выглядит уверенным. Ну конечно, чего ему, как с гуся вода, не впервой же с кем-то в комнаты идти. Это Аббату всё впервой.       Он сомневался до последнего. Всё же идёт на страшный грех, но сопротивляться ему уже нету сил. Это испытание он провалил, осталось принять и смириться. И Аббат смирился.       Шут бросил на него быстрый взгляд. Потом оглянулся, ногой тихонечко тронул ногу Аббата.       — Вашвашество, — шепнул он серьёзно. — Как на каторгу идёте, с таким лицом. Я говорил вам: я дурного не сделаю. Если не хотите…       — Сказал уже: хочу, — голос Аббата дал хрипоту. — Потому и пришёл. Просто пойдём уже.       Шут нахмурился, открыл рот, но в этот момент его хлопнули по плечу, и он подавился пивом.       — А вот и ты, зараза вертлявая, — здоровенный мужик нависал над ними, лицо его не выражало ничего хорошего.       Шут хихикнул.       — А, это ты! Ээээ…а что такое? — он невинно захлопал глазами.       — Ты идиота из себя не строй! Где монеты наши, а?       — Господа, — Шут развёл руками. — Это мой вопрос. Я вас повеселил? Повеселил. Не за бесплатно. А вы мне что на то сказали? Чтобы я катился прочь. Я, конечно, покатился, но денюжку свою забрал. Всё честно.       — Спиздил всё золото и сыбался!       — Сын мой, — подал голос Аббат, спокойно глядя на мужика. — Негоже так сквернословить. Присядь-ка лучше да расскажи мне, чем этот человек тебя обидел.       Шут с недоумением заморгал, мужик, кажется, тоже удивился, но перечить строго-благостному Аббату внезапно не стал, бухнулся на стул сбоку.       — Святой отец, а вы тут как? Да ээээ, чо… Шут вон этот — вор!       — Расскажи всё, как было, сын мой, — покивал Аббат. — Давай разрешим эту ситуацию.       — Ну дык…пристал к нам, шельма…простите, святой отец, нехороший пристал к нам, давай петь всякое. Ну мы с мужиками его позвали посмеяться.       Аббат кивал. Шут всё ещё глядел на него, подняв брови.       — Ну и вот, схватил наши деньги и удрал. Вор, значит! За такое и руку отрубить надо.       — А вы ему денег обещали, сын мой? — строго спросил Аббат.       Мужик стушевался.       — Ну мы хотели заплатить, правда, но…       — Да ничего вы не хотели! — встрял Шут, но Аббат поднял руку.       — Помолчи, сын мой, — сказал он важно, и Шут кашлянул в кулак, скрывая смех — никогда Аббат не называл его этим чопорным «сын мой». — Но почему же сразу не отдали Шуту причитающееся?       — Да мы хотели! Но типа…ну хотели! Святой отец, ну… — Аббат смотрел строго и печально, и мужик скукожился совсем. — Да отдали бы ему деньги, ну.       Аббат покачал головой. Взял у Шута кружку с пивом, сложил над ней руки. Пробормотал молитву себе под нос. Потом кружку протянул мужику.       — Хорошо, сын мой, я тебе верю. Но Господь наш всё видит. Если и вправду грешен, всё равно наказания не избежать. Но лишь виновнику. Прости этого Шута, возьми вот эту монету, — он вытащил из рукава золотой. — Выпей его пиво и ступай с миром.       Мужик кивнул. Сграбастал монетку, выпил залпом половину кружки, поморщился и поспешно убежал. Шут поглядел ему вслед и вздохнул.       — Экий вы, вашвашество, ещё и пиво моё ему отдали, — фыркнул он, потянулся к кружке, но Аббат тут же накрыл её ладонью.       — Не пей это.       — Отчего же?       — Просто не пей. Это надо вылить.       Шут поднял брови.       — Вылить доброе пиво? Почему…       Из рукава Аббата выпал маленький мешочек. Он покраснел и поспешно убрал его. Шут выпучил глаза.       — Вашвашество, ВЫ ЧТО-ТО ПОДМЕШАЛИ В ПИВО?!       — Тихо ты, — Аббат, краснея сильнее, шикнул на него. — Ничего такого. Просто небольшие проблемы с желудком будут. Зато это его утихомирит, ведь он с его друзьями и вправду хотел обмануть тебя, Господи, прости…       Шут расхохотался. Хохотал так, что чуть не упал со стула.       — Вашвашество! Вы! Вы просто! Нет слов! — он вытирал слëзы с щёк.       Аббат тяжело вздохнул.       — Всё из-за тебя, — пробормотал он. — Хватит смеяться, пойду я…       — Нет, прошу, — Шут тут же взял его за руку, Аббат вздрогнул. — Прошу. Не уходите.       Он ласково улыбнулся.       — Прошу вас. Если вы не передумали, пойдёмте. Пожалуйста.       Аббат кивнул. Косясь на всех, они по очереди поднялись в комнату наверху.       Аббат зашёл первым, задëрнул плотно шторы. Он слышал, как Шут запер дверь, как тихо вздохнул.       — Вашвашество…       — Михал, — пробормотал Аббат. — Моё имя. Меня…давно никто так не звал.       — Да, правда, будет странно звать вас в постели аббатом или вроде того, — Шут скинул шапку с бубенчиками на стул и взъерошил волосы. — Анджей. Спорим, вы не знали, что меня так зовут, а?       Аббат ссутулился. И правда же не знал.       — Делай, что нужно, Анджей, — сказал он очень тихо.       — Не бойтесь меня. Пожалуйста. Шут подошёл ближе. Коснулся его плеча. — Я не сделаю плохо. Я…вы же знаете… — он вздохнул и затараторил. — Вашвашество, Михал, я же люблю тебя, я правда люблю, это не просто так, это не как обычно, пойми, пожалуйста, да, я хочу всего, но не только, я никогда, ну пойми, никогда так сильно не влюблялся, ты совсем другой, я очень хочу, чтобы хорошо было…       Он гладил Аббата по плечу.       — Пожалуйста, — тихо попросил Шут, сдуваясь наконец. — Дай прикоснуться. Обнять. Поцеловать. Пожалуйста.       Аббат молчал. Потом развернулся.       — Делай, что нужно, — прошептал он. — Делай. Я для того и пришёл. Я не могу бороться с этим. Потому не болтай, давай просто…давай уже.       Шут потянулся к нему. Они целовались и до этого, но сейчас Аббат пытался отвечать. Неумело, едва-едва, но отвечал. Шут обхватил его лицо ладонями. Был слышен только тихий треск свечей, потом Шут отстранился и сжал его руки крепко. Потянул к кровати, и Аббат, сутулясь сильнее, шагнул за ним.       Свечи догорели до половины. Шут, растрепанный весь, обнажённый, нависал над лежащим Аббатом. Тот так и не разделся до конца, лишь задрал рясу. Отводил глаза и жмурился на поцелуях.       — Не молчи, — прошептал Шут. — Не молчи, я же не узнаю, приятно тебе или нет, вдруг тебе больно будет…       — Не больно, — хрипло отозвался Аббат. — Не больно. Просто делай.       — А я хоть нравлюсь тебе?       Аббат вздохнул.       — Ты жаждешь моих слов? Они разве могут что-то сейчас значить, когда я уже и так…       — Могут, — серьёзно сказал Шут. — И значат. Скажи, как есть. Это очень важно.       Аббат печально коснулся его лица.       — Если бы ты мне не нравился, пришёл бы я? Думал бы о тебе? Пошёл бы против всего, на блуд, на грех?       — Так ты просто терпишь?       — Нет! Нет. Не просто. Но не заставляй меня говорить то, чего я боюсь признать вслух. Прошу. Не будь жесток хоть сейчас.       Шут потëр лоб. Аббат всё ещё глядел на него печально.       — Ладно, в общем, если что не так будет — сразу скажи, и всё прекратится, — пробормотал Шут.       Но Аббат ничего такого так и не произнёс. Ни пока Шут целовал его, ни пока старался подготовить его тело. Только вздрагивал, жмурился и сжимался. И лишь тогда, когда Шут уже двигался, выгибая спину и жадно вдыхая, Аббат тихонько зашептал:       — А…нджей, Ан…джей, пож…алуйста…       — Плохо? — выдохнул Шут, еле заставляя себя замереть.       — Н…нет, нет…       Шут поцеловал его ещё, с чувством, влажно, звонко.       Аббат шептал всё время, пока они были близки. То звал Господа, то Шута, то совсем тихо просил ещё. Первый раз вышел слишком быстрым, но потом свечи догорели, и в темноте они трогали друг друга смелее.       

***

             Когда Аббат поутру открыл глаза, Шут был рядом. Его лицо было мирным, брови разгладились, ресницы слегка подрагивали, кончики губ приподнялись — ему снился какой-то приятный сон.       Аббат еле коснулся его щеки. Тёплая. Мягкая. Настоящая. Он не ушёл, он заснул рядом, деля тепло под тонким одеялом.       Аббат быстро заморгал. Ком в горле не дал ему вздохнуть полной грудью, пришлось осторожно встать и выпить воды, и Шут, конечно же, проснулся на этом.       — О, вашвашество, — промурчал он, растирая глаз кулаком. — Ты не ушёл…       Его вздёрнутый острый локоть, пока он пытался протереть лицо ото сна, светлые влажные ресницы — невыносимо прекрасное зрелище. Аббат быстро отвернулся.       — Я думал, ты уйдёшь, — хрипом произнёс он, наливая воды. — Рад, что это не так.       — Опять ты обо мне дурно думаешь! — Шут фыркнул с досадой. — Я же говорил тебе этой ночью…       — Ночью и я много чего тебе говорил, чего, возможно, не стоило бы произносить никогда, — пробормотал Аббат.       Говорил. Просил слабо. Обнимал так, чтобы он не отстранился. Слушал, как ему в ухо хрипло стонут, как зовут его по имени.       — И что же, жалеешь теперь? — Шут криво усмехнулся. Он сел на кровати, скрестив ноги.       — Поздно жалеть, — Аббат уселся рядом.       — Ну конечно, теперь каяться будешь тысячу лет, — Шут подпëр кулаком щеку. — Что дал волю плоти и согрешил с таким, как я, сыном беса, и бла-бла-бла, а потом ещё себя…       Аббат быстро зажал ему рот ладонью.       — Не надо, — тихо сказал он. — Помолчи сейчас. Дай мне обдумать всё.       Шут вздохнул. Руку Аббата прижал к своей щеке.       — Но ты хотя бы не убежишь?       — Я и так долго бежал от тебя. И всё равно не скрылся. Куда я убегу теперь, — прошептал Аббат. Он поглаживал лицо Шута, а тот тянулся за пальцами, точно кот за лаской.       — Дай мне ещё немного позвать тебя по имени, пожалуйста, — тихо попросил Шут. — Как вчера.       Аббат смутился. Но кивнул, хотя весь напрягся.       — Михал, — мягко выдохнул Шут. — Мииихааал, такой красивый, такой хороший, я так сильно влюбился, — он принялся бормотать быстрее, тыкаясь носом в его ладонь. — Ты как ангел…       — Ну хоть сейчас не богохульствуй, — слабо буркнул Аббат, но Шут продолжал:       — Это факт, а не богохульство. Никогда не влюблялся всем сердцем, думал, от него у меня вообще кусочек чёрствый остался. А ты его размягчил, вылепил заново, как красивую вазу, из дурной глины, и теперь я живу лишь потому что…       Шут не договорил. Аббат резко наклонился к нему, вцепился в его плечи и поцеловал, неуклюже и отчаянно. Шут мигом обхватил его руками и ногами, пальцами отчаянно ворошил седые пряди.       — Не отпущу, — шептал он Аббату в губы. — Не отпущу тебя. Хочу быть с тобой. Если вместе — всё преодолеем, всё. Верь мне, ладно? Верь мне.       Аббат прервал поцелуи, ткнулся лбом в его горячее плечо.       — Я верю.