Снова и снова

Она видит его фигуру на оживленной улице Суны. Праздничное настроение, красивые традиционные наряды как у шиноби, так и у гражданских, вкусные угощения, которые предлагают буквально отовсюду. И вот Шестой с вежливым поклоном все-таки принимает упаковку такояки — уговорили, не позволили пройти мимо — и мажет безразличным взглядом. У Сакуры дыхание перехватывает, а рука нервно сжимается на маленьком деревянном веере — игрушечной копии Кьёдай Сенсу Темари. Распространенный сувенир в Скрытом Песке, в нем даже заложена способность концентрировать чакру. На настоящее оружие этот веер, конечно, не тянет, но вызвать легкий порыв ветерка вполне способен. Сараде должно понравиться, она как раз в том возрасте, когда поступление в Академию еще не скоро, но уже хочется похвастаться оригинальным умением. Надо бы отвести взгляд. Надо бы притвориться, что не узнала, не увидела, что вообще тут не появлялась, она ведь шиноби, успеет исчезнуть шуншином, но Сакура не может пошевелиться и смотрит, смотрит. Видит, как серые глаза за долю секунды меняют выражение с ровного безразличия на цепкое понимание. Узнает. Лицо под маской застывает, рука, тянущаяся за упаковкой такояки, повисает в воздухе прямо над зоной готовки. Масло на горячей сковороде шипит и плюется, заставляя прервать зрительный контакт. И вот надо бы просто шагнуть мимо, заглушить скакнувшее сердцебиение в гомоне толпы, кивнуть мимоходом. Не попадать снова и снова в одну и ту же ловушку. Ведь они уже все друг другу сказали, все решили, закрыли тему. Еще несколько лет назад. Она сказала, она решила, она закрыла. Какаши шевелится, проверяет, не попало ли масло на открытую кожу, поднимает спокойный взгляд. Сакура шагает ближе, ненатурально улыбается и тоже смотрит на его руку. — Оказать вам первую помощь, Хокаге-сама? — она сильнее растягивает губы, внутри с холодом ожидая, что он сейчас резко ответит, развернется и уйдет. Ему ведь тоже это все не нужно. Не снова. — Обошлось без серьезных ранений, — щурит он глаза в стандартной улыбке. — Госпитализация не требуется. — Вы, как всегда, избегаете медицинских процедур, — шутливо качает она головой. — Только если их действительно можно избежать, — усмехается он. Их диалог настолько неестественный, что кажется, будто они просто повторяют реплики из аниме, написанные только для ностальгичной встречи любимых в прошлом героев. Сакура сглатывает эту на зубах скрипящую ненатуральность, подмечает новые морщинки между бровей, запавшие сильнее глаза и застарелую усталость, которую не скрыть за показным спокойствием. Понимает, что и он в ней что-то заметил. Эти четыре года по ней основательно проехались, такое не скроешь. И все же даже искусственные фразы никак не кончатся. Они перебрасываются стандартными вопросами, спрашивают про дела и общих знакомых. Их слишком многое связывает, чтобы разорвать совсем без стыков. Хотя ведь умудряются эти четыре года не пересекаться. Жить в одной Конохе, но как будто в разных вселенных. Он практически селится в башне Хокаге, она после родов переводится из хирургии в психологическую службу. И способов избегания становится бесконечно много. Какаши говорит, что приехал в Суну для осмотра полигонов будущего экзамена на звание чуунина. Сакура рассказывает, что выступала на конференции медиков о психологическом здоровье послевоенного общества. Вот, купила дочери игрушку на память. Они все болтают, темы никак не кончаются, и вот уже продавец такояки недовольно на них косится, что загораживают от других покупателей. Сакура первая спрашивает, где остановился Шестой, тот подтверждает, что в той же гостинице. Им по пути, и разговор не стихает. Лишь у двери номера Сакура запинается, неловко стискивает в пальцах ключ, мысленно себя ругает, но все-таки предлагает: — У вас есть такояки, у меня чай, зайдете? Какаши молчит секунду дольше, чуть заметно горбится. Ему не следует соглашаться, не снова, но он улыбается одними глазами: — Зайду, если приглашаешь. У Сакуры сердце ёкает. Интуиция шиноби просто кричит, что все это закончится плохо. Плохо-плохо, ужасно. Что она снова лезет туда, где будет больно. Опять. Остается только обещать себе не делать глупости. Держаться до последнего. Они просто попьют чай, как два давних знакомых, которые много лет не виделись. Какаши неловко заходит в типовой номер, цепляется взглядом за единственные личные вещи на столе: фотографию Сарады и свиток с медицинскими заметками. Сакура нервно передергивает плечами. Призрак развода с Саске повисает в воздухе, но говорить об этом не хочется совсем никак. На кухне Сакура ставит кипятиться чайник, Какаши выкладывает такояки, снимает маску. У них множество тем, которые не касаются личной жизни. Наруто, например, практически готов к получению нового звания. Скоро запустят новую ветку метро. Идет строительство нового района с многоэтажными домами. Они продолжают разговор, Сакура улыбается, говорит, что в последний раз она так сидела на кухне с Сарадой. Какаши не отводит взгляд и все-таки спрашивает: — Вы расстались. Его вопрос звучит как утверждение, и с ним не хочется спорить. Сакура вздыхает. — Мы развелись, — губы непроизвольно кривятся. За короткой фразой бурлит столько эмоций, что они прорываются. Когда они с Какаши впервые спят вместе, Сакура пугается. Скрыть такое от Саске — она не представляет, что это возможно! Но он не замечает. Не интересуется, не спрашивает, не заставляет врать или признаваться. И Сакура срывается. Они с Какаши полгода зависают по вечерам в его кабинете или в пустых палатах больницы. Лишь бы никто не заметил, лишь бы не останавливаться. И все заходит не просто в тупик, все рушится в пропасть с разбега. С камнем на шее. Саске узнает обо всем, когда Сакура уже беременна Сарадой. Это время превращается в ад. Он никогда не поднимает на нее руку, никогда даже словом не выдает своего желания ответно унизить, просто холодность в нем становится фактически осязаемой. Он интересуется исключительно наследницей клана Учиха, делает все, чтобы ее здоровью ничего не угрожало, кивает на слова врача и внимательно смотрит на снимки УЗИ. А с Сакурой… С Сакурой он разговаривает, как с членом Совета старейшин. Вроде бы даже уважительно, но от его голоса мурашки пляшут по коже. Он ни на секунду не забывает о Шестом, постоянно напоминает о нем, даже усмехается, что дочь может носить не ту клановую фамилию, хотя Сарада оказывается его точной копией. Сакура пытается. Она, как правильная жена, опускает голову, давит в себе гнев и возмущение, со стыдом вымаливает прощение — со стыдом, что приходится вымаливать. Но Саске все равно уходит. На бессрочную миссию, в неизвестность. Пару лет она пытается поддерживать отношения на расстоянии, но письма приходят слишком редко, да и то — через Наруто. Не в каждом есть хотя бы строчка о семье, а ведь Сакура пишет постоянно и немало. В конце концов они так и разводятся. По переписке. Сакура замолкает, глядя перед собой. Ей хочется сказать, что их с Саске брак умирал уже давно, ему вообще не стоило случаться. Ошибка, которую совершают, погнавшись за детской мечтой или наивной попыткой в прагматизм. Она упрямо не отпускает свою детскую зацикленность, цепляясь за фразу-обещание, что вот именно за этого мальчика выйдет замуж. Он пытается заменить чувства на обязательства: возрождение клана, восстановление справедливости. У обоих не получается. В принципе, это становится понятно еще в тот момент, когда Сакура обнаруживает себя в одной кровати с бывшим сенсеем. Но тогда ошибкой кажется кровать, а не брак. Какаши слушает молча, вертит в ладонях чашку, смотрит понимающе-спокойно. У него тоже все не очень весело сложилось. После расставания с Сакурой Совет старейшин наседает на него с требованием наследника. Какаши подозревает, что у стариков имеются и политические мотивы для таких условий. Скандал в семье Учиха вышел громкий, чтобы его замять, приходится прилагать усилия. В попытке не вспоминать Какаши действительно начинает отношения с гражданской девушкой, одобренной и обласканной Советом. Но из этого не получается ничего, кроме раздражения, непонимания и разочарования. Он не видит смысла в постоянных вечеринках, в танцах ночь напролет — ему-то вставать приходится всегда в одно и то же время, обязанности Хокаге никто не отменяет. Она не понимает груза его прошлого, тяжести войны и особенностей будней шиноби. По крайней мере после этого неудачного опыта больше никто к нему не лезет. Ни девушки, ни старейшины. Сакура горько и понимающе улыбается, опускает взгляд в чашку. Отвратительные события. У них обоих отвратительные, но вдруг становится чуть легче. Она косится на лежащую рядом мужскую руку в перчатке с обрезанными пальцами, проводит взглядом по ровной осанке в темном хаори и замирает на тонких чуть поджатых губах, не скрытых тканью. Вот пора бы уже остановиться. Точно-точно пора. Какаши протягивает руку к игрушечному вееру, оставленному на краю стола, раскрывает его средним и большим пальцами и проводит по нежным складочкам указательным. Мурашки скачут по спине и собираются где-то в пояснице. — Можно подобрать сувенир для огненной чакры, — предлагает Какаши, выводя пальцем знак, как на шляпе Хокаге. — Или добавить прямо сюда, чтобы было проще… Сакура чуть наклоняется вперед, чтобы рассмотреть, как дополнить подарок, а Какаши поворачивается к ней, чтобы объяснить. Они смотрят в глаза. У них никогда не получалось остановиться. Они целуются осторожно, словно вообще впервые. Касаются губами, задерживают дыхание и смотрят, смотрят. Вдруг кто-то одумается. В следующую секунду они уже срываются ближе, толкают стол, веер скользит и вертится, зависает на самом краю. Спадают красочное кимоно и темное хаори, летят на пол цветными кляксами. Сакура думает, что уже забыла, как это — быть с Какаши. Но на самом деле она не может вспомнить, говорил ли ей Саске хоть раз, что любит. Чувствовала ли она хоть когда-нибудь эту любовь? А вот как Какаши вжимается бедрами, путает ладонью волосы и жарко дышит, вырываясь из поцелуя, помнит идеально. Как схемы циркуляции чакры, как расположение акупунктурных точек, как порядок надреза в операционной. Всегда спокойный, всегда держащий себя в руках и не позволяющий ничего лишнего, Какаши смотрит жадно, касается горячо и задыхается, когда Сакура обхватывает рукой его стоящий член и начинает быстро водить ладонью вверх-вниз. А потом сама не сдерживает стона, когда он легко зажимает сосок и скользит пальцами между ее ног. Они падают на кровать. Какаши оказывается сверху — многолетний джонинский опыт, Сакуре все еще не угнаться — и целует. Целует так, что сердце заходится. Его пальцы проникают глубже и начинают двигаться, точно зная, как надо, чтобы до звезд перед глазами хотелось еще. Больше. И Сакура раздвигает сильнее ноги, прижимается, проводит большим пальцем по головке члена, потирая уздечку. Притягивает. Он сжимает зубы, стараясь не терять рассудок окончательно: — Есть презерватив? — Откуда? Я в командировке! — Я тоже! — Шаннаро! — Сакура кусает его за плечо, насаживаясь глубже на пальцы. Хорошо, так хорошо! Но все равно недостаточно. Она толкает его, опрокидывая на спину, и забирается сверху. Наслаждается, что он не может оторвать взгляд, и усмехается. Сакура медленно насаживается с протяжным стоном, чуть крутит бедрами, чтобы прочувствовать полнее, прикусывает губу, вздрагивая от удовольствия. Холодность Саске пару раз слетает с него, прорывается едкими фразами, что Сакуре просто нравится роль фанатки. Что ей все равно, с кем спать, лишь бы с достаточно известным и недоступным. Это ошпаривает, выбивает дыхание из легких, сжимает кулаки до гула чакры в фалангах. Но нет, фанаткой Шестого она не была никогда. А вот его отношения к ней — другое дело. Вот этого желания доставить удовольствие, в любом прикосновении подарить нежность, да просто желания. Он смотрит на нее голодно, стискивает пальцы на ягодицах, приподнимается, чтобы поймать губы в поцелуе. И от этого возбуждение бурлит по венам, выжигая кислород и подгоняя двигаться. Шлепками и стонами. Какаши вскидывает бедра, точно зная нужный угол, и Сакура вскрикивает, запрокидывает голову, ускоряясь. Она чуть отклоняется назад — и он помнит, помнит это выражение на ее лице! Она на грани, уже совсем близко, вот-вот! Он скользит ладонью между их телами, нашаривает кончиком пальца клитор и быстро-быстро водит кругами. Сакура кончает с криком, изгибается и дрожит. Но даже в оргазме не останавливается, продолжает движения вверх-вниз, и это срывает голову напрочь. Какаши кончает следом, прижимает к себе, втискивается сильнее. Они громко дышат. Скользят щекой по щеке, ведут ладонями по спинам. Выдыхают. Со стола все-таки падает веер, заставляя вздрогнуть. Сакура медленно отстраняется, неуютно поводит плечами, отводя взгляд и краснея от внезапного смущения. — Мне надо в душ! — задыхается она, соскальзывая с его колен, и скрывается в ванной комнате. Раз уж без презерватива, то хотя бы нормально привести себя в порядок, провести чакрой по телу. Посмотреть в глаза своему отражению. Какаши дожидается ее на кровати уже полностью одетый. Вертит в руках веер, раскрывает и складывает. Готов уйти, как только попрощается. — Оставайтесь, — хрипло предлагает Сакура, прислонившись спиной к закрытой двери ванной комнаты. Какаши недовольно морщится, кладет веер на подушку, поднимается на ноги, не желая проходить через все их прошлое ради сна в обнимку перед неизбежным расставанием. Снова. — Оставайся со мной, Какаши, — тихо просит Сакура. И делает шаг вперед. Серые глаза удивленно вглядываются в зеленые, ищут ответы на все вопросы. Сакура неловко пожимает плечом и обезоруживающе улыбается. Она ни в чем не уверена, но точно знает, что за последние полчаса они стали счастливее, чем были за четыре года до этого. А может и дольше. Какаши усмехается и остается. Не на ночь — навсегда, чтобы даже в постоянно меняющемся мире выбирать друг друга снова и снова. И снова.