Snowball effect

                           Чонин никогда не мог понять, почему его лучший друг и старший брат ненавидят друг друга. Он провел довольно много часов, наблюдая за ними и собирая картинку из кусочков, но, кажется, главный пазл всё еще отсутствовал. Что у них произошло?       Чонин не знал, поэтому из раза в раз был свидетелем одной и той же сцены.       Стоило Сынмину по возвращении домой увидеть в гостях Хенджина, как он тут же закатывал глаза, щетинился и либо закрывался в комнате, либо тут же уходил «по срочным делам». Возвращался всегда окутанный сигаретным дымом и обязательно поздно, чтобы Хенджина точно не застать.       Чонина это злило, но никто из них двоих не мог дать ему хотя бы мало-мальски адекватного объяснения этой ненависти. Всё время отмахивались с оговоркой, что это "взрослые дела". Чонин злился от этого еще сильнее, поскольку эти "взрослые" продолжали молча ненавидеть друг друга без какой-либо видимой причины.       И спустя много, очень много мыслей и даже тайком вытащенную из кармана Сынмина сигарету, о которой старший брат если и узнал, то ничего не сказал, Чонин пришел к внутреннему соглашению: единственный взрослый здесь он, поэтому предпочтет не лезть в это. Возможно, это просто "не судьба".       Возможно, они просто не могли быть вместе в одном помещении. И потому со временем Чонин с этим смирился, ведь раздраженный тон и закатанные глаза Хвана в совокупности с агрессивными волнами от молчащего Сынмина — доводили Чонина до головной боли от нервов и этой напряженной обстановки. Было страшно, что рванет в любую секунду, поэтому он предпочел сдаться и держаться от этой темы подальше. Может быть, эти "взрослые" перерастут это?       Не переросли.       Ведь для неудачного стечения обстоятельств всегда есть место: Чонин задержался в университете, замотался по маминым просьбам, вылившимся в целый список покупок перед Рождеством, а телефон сел как назло, и перенести встречу с Хенджином не вышло. Поэтому дверь Хвану открыл Сынмин.        Лицо Хенджина вытянулось, а глаза сжались до щелочек, когда знакомые, слишком знакомые губы произнесли холодное «привет».       Улицы завалило тяжелым снегом, как и его самого дедлайнами в университете, поэтому он так надеялся, что этот вечер они с Чонином проведут в приятной атмосфере: объедаясь на вечернем сеансе в кино. И самое главное: без Ким Сынмина.       Чонин ведь обещал, что они точно-точно могут встретиться перед кино у него дома и немного посидеть, потому что Сынмина не будет... Хенджин не спрашивал, почему так. Его вполне устраивал просто факт отсутствия Ким Сынмина в квартире.       Но уже несколько часов Чонин не отвечал на его сообщения, поэтому Хенджин решил сразу прийти к нему домой.       Вот так он оказался здесь, с маленькими сугробами на плечах пуховика, с заваленным снежинками шарфом и с красными щеками. Хотя вот в этом, возможно, зимний мороз не виноват. Сердце грохочет сильно, но Хван шикает на него, чтобы с бесконечным ленивым равнодушием спросить:       — Чонин?       И ему отрицательно мотают головой, но, к удивлению Хвана, раскрывают шире дверь. Хёнджин нехотя заходит в дом, протискиваясь мимо хозяина, и стягивает обувь, слыша, как Сынмин щелкает языком. Он ненавидит, когда Хёнджин заламывает пятки кроссовок.       Хёнджин мысленно просит прощения у любимых серых найков и давит сильнее. Улыбается, когда слышит пыхтение со стороны. И оно усиливается, отчего уголки губ лишь ползут выше. Сдержаться не получается, ведь бесить его так приятно.       — Он не сказал, когда вернётся? — Хван старается не смотреть на чужого старшего брата, пока разматывает шарф и расстегивает жаркий пуховик, и, будто на экскурсии, проходит медленно по коридору, направляясь на кухню. Его не приглашали туда, но… И не остановили.       Сынмин молча идет следом. Хёнджину даже поворачиваться не надо, чтобы понять, что ответ на его вопрос отрицательный, — знает по одному лишь хмыку. Он тоже хмыкает, напоминая себе, что в эту игру можно играть вдвоем. Да и ничто не доставляет ему сейчас столько удовольствия, сколько то, как Сынмин раздраженно втягивает носом воздух, когда Хван замирает у какой-то детской фотографии на полке в коридоре. Сынмин и Чонин улыбаются, но Хенджин всё равно демонстративно морщится, а потом опять возобновляет путь.       Шаги нарочито медленные, хотя он знает эту квартиру вдоль и поперек (как и когда-то человека за своей спиной). Он здесь с первого дня, как родители сняли сыновьям квартиру в этом доме. Его и в этой семье принимают как родного (почти все). Он даже знает про их планы на Рождество больше, чем про свои. Единственное, о чем он не в курсе, так это есть ли сердце у человека за его спиной. Раньше Хенджину казалось, что да.       Но теперь они здесь, шагают в темноте и гробовой тишине коридора, пока по синему вечернему небу косыми линиями мажет сильнейший снегопад.       Когда они заходят на кухню, обволакивающую слабым желтым светом благодаря маленьким лампочкам подсветки, Хёнджин плюхается на диван, тут же вытягиваясь по всей его длине и закидывая руки за голову, а Сынмин раскрывает дверь на балкон и вслед за ней окно, впуская свежий воздух вместе с назойливыми шустрыми снежинками, залетающими в нагретое помещение. А Ким Сынмин позволяет себе закурить.       Хенджин старается на него не смотреть и пялится в телефон. Сообщений от Чонина всё еще нет, но Хван уверен, что всё в порядке. Просто младший задержался по делам, говорил ведь, что родители попросили помочь. Вот только спокойнее не становится, потому что стоит огромных усилий не смотреть на Сынмина, чья фигура поглощена полумраком балкона. И тем не менее Хенджин даже так видит острые лопатки, приподнимающие худи, когда Ким высовывается в окно, чтобы подставить лицо злому снегу. Хван хмыкает: Ким ведь такой же колючий. Но вот сигарета, зажатая между губами, пока Сынмин ее поджигает, заставляет Хенджина сглотнуть. Сынмин уже перестал высовываться из окна, как любопытный щенок, и его черты лица стали жестче, особенно когда агрессивное оранжевое пламя зажигалки подсвечивает нос и сжатые губы. Хенджин сглатывает откуда-то набежавшую слюну и сам свои губы кусает. Чтобы в итоге сморщиться и закатить глаза.       — Ты же хотел бросить, — это не его дело, но он не может удержаться от комментария. Поэтому говорит громко, привлекая к себе внимание. Нарочито вальяжно разваливается на диване, а руку на спинку закидывает, стоит Сынмину повернуться на его слова. Хенджин вновь не может не проскользить взглядом по нему: каштановые волосы назад зачесаны, из-за чего взгляд совсем не добрый, а режущий на кусочки. И у Хвана дыхание всегда перехватывает от такого Сынмина. Особенно когда они сталкиваются, глядя друг на друга, а затем Ким усмехается криво, с тихим свистом выпуская сквозь стиснутые зубы дым.       — А ты хотел всегда быть со мной, — Сынмин никогда не жалеет слов.       — А ты нет? — сердце укололи, но и Хёнджин в долгу не останется. Наверное, поэтому у них ничего и не вышло. Никто из них никогда не мог остановиться вовремя.       — Туше, — Сынмин криво усмехается и разрывает зрительный контакт, отворачиваясь, чтобы выпустить струю дыма в сторону неба.       Между ними снова тишина и скопившиеся слова. Хёнджин видит, как они мечутся туда-сюда в воздухе, но никто их не разгоняет, позволяя назойливым мухам жужжать и жужжать. Видимо, поэтому они никогда не могут находиться долго в одном помещении — жужжание оглушает. Но с ним никто ничего не делает. Никогда.       Хван опять скользит взглядом по фигуре Сынмина, прослеживая его долгие выдохи, и цепляется за увивающуюся вверх серебристую змейку никотина. Губы вновь попадают под терзание зубов, потому что много, очень много воспоминаний обрушивается на него. О всяком...       Сердце режется о многие моменты. А еще выстукивается тихое "скучаю", от которого он отмахивается, как от еще одной назойливой мухи.       За своими мыслями Хёнджин не замечает, как Сынмин докуривает и садится в его ногах, на другом конце дивана. Хван вздрагивает, лишь когда Сынмин шумно выдыхает, кажется, опять хмыкая, и закидывает его ноги на свои бедра, чтобы нормально сесть. Но даже сейчас Хенджин всё равно упорно старается не смотреть, нелепо бегая взглядом по полкам в гостиной. Чувствует, что тянет, особенно когда прикосновение полыхает, но ведь нельзя. И Хенджин морщится, стараясь вновь спрятаться за телефоном, хотя тот самый острый взгляд чувствует каждой клеточкой кожи. Но не смотрит в ответ. Разве что один раз... Чтобы тут же испугаться открытого столкновения и вновь бесцельно уставиться в светящийся экран.        Этот вечер не станет тем, что всё изменит. Опять.       Так уже было, когда они решили, что могут попробовать. Не вышло.       Хенджин вспоминает, как они ругались, как мирились... А потом снова ругались, как он хлопал дверью или Сынмин молча уходил. Но потом возвращался... И те поцелуи до сих пор вспыхивают на коже. Сладкие, долгие, глубокие и отчаянные. Но такие живые, даже сейчас... Спустя лето, осень... И этот чертов бесконечный снегопад, который всё не кончается и не кончается... Хенджин жмурится, стараясь отогнать воспоминание о том, как они коротали один из таких вечеров в его квартире... Смеялись, прижимаясь друг к другу...       Но рука Сынмина оказывается на его щиколотке, оглаживая под джинсами открытую кожу, пока вторая уже скользит по голени и в конце концов тоже сжимает коленку. Хенджин вздрагивает, но не брыкается. Только смотрит Киму в глаза, темные, серьезные, стараясь найти там ответы на вопросы, жужжащие в голове все эти долгие, бесконечно долгие месяцы. Но они оба молчат, и Хвану кажется, что это наваждение вот-вот исчезнет. Но длинные пальцы продолжают касаться его кожи, а сердце продолжает ускоренно стучать, не в силах отпустить. Опять губы кусает, сдирая тонкую кожицу, но боль не отрезвляет. Это только привлекает чужое внимание, и Хенджин глохнет, завороженно следя, как Сынмин облизывает свои губы.       Он, кажется, никогда не забудет, какие они на вкус.       Проходит долгая секунда, другая... Ладонь Кима поднимается всё выше, сжимая сильнее, будто хочет удержать. И Хенджин сам об этом мечтает.       Сынмин покидает своё место, подбираясь ближе, нависает над ним сверху, вдавливая в диван. Взгляд бегает по лицу в нескольких сантиметрах, на каждой родинке останавливается, и снова в глаза. Бесконечно долго, мучительно остро смотрит, вытаскивая из Хенджина всё, ведь он никогда не умел контролировать себя рядом с Сынмином. Ни себя, ни свои желания, ни руки... Сынмину хватало одного взгляда, чтобы спросить, можно ли. И Хенджин уже был согласен. Всегда. И ведь сейчас Хёнджин тоже позволяет. Не ругается и не пихается, а смиренно прикрывает глаза, вдыхая знакомый запах, смешанный с сигаретами. Разве могло всё быть иначе?       Грудная клетка не справляется со сдавливающим быстрым дыханием, застревающим в горле, а рука сама хватает за плечо. Как будто он сможет не утонуть в этот шторм...       — Мне без тебя плохо, — Сынмин замирает, долго глядя в глаза. Так умеет только он: всегда серьезно и честно. Хёнджин знает. Но молчит. Когда они ранили друг друга, нанося по очереди порез за порезом, то тоже смотрели в глаза.       И Хван не знает, что сказать. Ни одно слово не опишет, как ему плохо без Сынмина. В мире слова закончатся в жалкой попытке описать, как он скучает, как он устал злиться, как он устал терзаться и тонуть в этой бурлящей внутри ярости-боли, как просто устал... без него... Поэтому он выбирает молчать.       — А тебе без меня? — рука с бедра перемещается на скулу, поглаживает и согревает, отчего Хёнджин снова прикрывает глаза, делая прерывистые вдохи. Дурацкий кислород всё в легкие не запихивается, а дрожь сотрясает всё тело. Хочется вместо ответа сократить расстояние, сталкивая губы.       Но Хван вместо этого лишь свои кусает ожесточеннее, стараясь сдержать уже готовый ускакать рассудок. Сынмин так смотрит...       — Я так не могу, Сынмин, — Хенджин прерывает их игру в гляделки и отворачивается, но руку не убирает, продолжая сжимать плечо Кима, втягивая в себя его тепло, будто это согреет окоченевшее сердце, пока они находятся в смешных, таких жалких, как и попытки Хвана не думать о поцелуях, сантиметрах между ними.       Сынмин тоже не отстраняется и хватку не ослабляет. Опять жужжание вокруг них, и Хенджина это так бесит. До пульсирующей венки на лбу выворачивает его изнутри, взрыхляя сердце до уродливых ошметков.       — Мы же пробовали — не вышло, — пальцы сами собой скользят то вверх, то вниз ощущая мускулы под одеждой. — Глупо было, некрасиво. И Чонин-и втянули...       — Тогда что нам делать? — Сынмин выгибает бровь, но глаза у него тоже грустные. Пламя утихает, оставляя боль.       — Не знаю, — Хенджин старается сделать несколько глубоких вдохов, подумывает даже отстраниться, но ему так тепло, когда он так близко с ним. Где-то в районе сердца припекает солнечным светом посреди снежного декабря.       — Мы могли бы быть хотя бы друзьями, чтобы Чонин не страдал из-за нас, — Хенджин не уверен, но, кажется, Сынмин наклонился еще ближе, потому что дыхание горячим воздухом оседает на щеке. Опять сигареты, мороз и сладость... Всё тогда тоже началось с этого...       — Это смешно, Сынмин-а... Друзья? Мы? — Хенджин смеется, громко, так громко, что даже сам слышит, как смешки отскакивают от стен квартиры. — И как это будет? Ты, я, Чонин в обнимку в кино? Едим вместе? Гуляем вместе? Или мы будем теми друзьями, которые просто кивают друг другу при встрече, так?       Хенджин не может перестать смеяться, хотя слова вылетают торопливо и скомкано — нервничает ужасно.       — Как насчет тех друзей, которые просто не ненавидят друг друга? — Сынмин ведет рукой по его талии, нежно касаясь сквозь белый свитер. — Может быть, иногда обедают вместе? Да, гуляют...       — Звучит неплохо, — Хенджин выгибает бровь в очередной попытке прочитать Сынмина, но рука, залезшая ему под свитер, очень сильно мешает. Он не знает, что происходит сейчас между ними, но очень хочется поддаться, потому что устал держать оборону и искать для Ким Сынмина злые слова. Они никогда не были искренними.       — И, например, целуются при встрече? — улыбка Сынмина кажется какой-то незнакомой, хотя Хван и был уверен, что видел его любым. Но таким, кажется, никогда... В ней много боли, немного вечного смеха и очень-очень много какой-то надежды...       — Не уверен, что так делают друзья... — Хван чувствует, как и у него где-то внутри загораются лампочки забарахлившей гирлянды.       — Да? — Сынмин щурится, и Хенджин вместе с ним. Слабо улыбается, но смотрит в глаза неотрывно, будто боится, что моргнет, и всё ускользнет. — Хочешь сказать, что я как друг даже не могу сделать вот так?       Сынмин сжимает его талию сильнее, растирая большим пальцем карамельную горячую кожу, отчего Хенджин с шипением воздух сквозь зубы втягивает. Чувствовать его прикосновения так хорошо.       — Не думаю, что можешь... — но он не вырывается, а глаз от черной бездны напротив не отводит.       — Да? — Сынмин наклоняется к нему ближе, шепчет слова уже в самую шею, и Хван не может одернуть себя, когда руку на его спину укладывает, а после пробегается пальцами по острым позвонкам, чтобы обнять в итоге за шею. — И как друг я даже не могу коснуться тебя здесь?       Хенджин кусает губы, уставляясь замыленным взглядом в потолок. Тепло Кима со всех сторон, его запах забивается под кожу, привычно занимая свободное для него место, а губы... Губы почти касаются родинки на шее, Хенджин чувствует это... Но последнего шага всё нет.       — Друзья так не касаются, — голос ломается, и Хван цепляется крепче, вздрагивая от тихого смешка прямо в пульсирующую венку.       — Дурацкая дружба какая-то, — всё же прижимается губами к горячей коже. — Тебе так не кажется, друг?       — Очень, — вторая рука находит талию Кима и нетерпеливо сжимает бок. — Дурацкая.       — И что, друзья не целуют друг друга здесь? — Сынмин мажет губами по острой линии челюсти, задерживаясь на подбородке. Хенджин вздрагивает, когда кожи касаются зубы, обволакивая жарким дыханием.       — Ннне... нет, — ни голос, ни тело не слушаются, а мозг растекается лужицей, стоит Киму сжать его сильнее, навалиться ощутимее и губами пройтись по скуле.       — Тогда, думаю... — Сынмин останавливается у мочки, едва касаясь ее при каждом слове. Хенджина действительно трясет. — Тогда, думаю, дружить у нас не получится. Да?       Прикосновения исчезают, и Хван старается фокусировать свой взгляд на Сынмине. Он никогда раньше не видел его таким: взгляд затуманенный, блестящий и пожирающий, нетерпеливый и горящий, и полностью прикованный к Хенджину. Он быстро облизывает губы, а щеки красным пылают, и у Хенджина горят губы в желании прикоснуться к ним и сделать еще жарче. Плечи Кима под его рукой подрагивают: настолько младший напряжен, и Хенджин чувствует, как собственная дрожь сквозь кончики пальцев сталкивается с чужой, приближаясь к точке взрыва.       — Хенджин... — Сынмин смотрит прямо в глаза, как-то беспомощно и отчаянно. Совсем не играется и не прячется за бесконечными словами, которых у него всегда навалом — палец в рот не клади, потому что точно откусит. А сейчас, кажется, впервые все слова закончились. Разве только одно... — Пожалуйста... Да?       Хенджин разбивается под ним.       — Черт, — с тихим, задушенным воем он давит пальцами на его шею и сам выгибается навстречу, жестко сталкивая губы. — Черт, да...       Горечь сигарет остаётся на языке. Как и несказанные слова. Но об этом, может быть, позже. Не тогда, когда Сынмин в ответ вжимает его в подушки, а прикосновения невозможно остановить.       Они целуются быстро и отчаянно-нетерпеливо. Хенджин держится за плечи, хватается за толстовку на спине, натягивая ткань, собирает ее пальцами, жестко цепляясь (ведь действительно боится отпустить), выгибается в чужие ладони, когда Сынмин касается его губ, облизывая их и засасывая. А Хенджин позволяет. Всё его тело движется в одном привычном ритме с Сынмином, выкручивается волнами под знакомыми руками, оглаживающими бедра, грудь, талию — каждый изгиб тела, и Хенджин не пропускает ни одно прикосновение, требуя большего. Рот приоткрывается, пропуская язык глубже. Ему хочется стонать от каждого покусывания, от каждого прикосновения. И он стонет, разгоняя всех жужжащих мух вокруг.       — Сынмин-и, — Хенджин жмурится от накатывающих эмоций и жара кожи, но не отпускает, обвивая шею сильнее, чтобы задыхаться в движениях губ и новых поцелуях, но ни в коем случае не потерять его прикосновения. — Сынмин-и...       Он просто не может остановиться повторять его имя. Он так скучал даже по этому, потому что... Потому что не разрешал себе ни думать, ни говорить о нем. А теперь не может остановиться. Каждый звук в чужом имени идет прямо изнутри отчаявшегося, сжавшегося за эти долгие дни одиночества сердца, которое только-только начинает вновь качать кровь в полную силу.       — Сынмин-и... — Хенджин почти плачет, когда губами попадает по его губам, когда снова может поцеловать и сплести языки. Вся холодность, равнодушие и сучесть, все закатанные глаза и раздраженные вздохи остались где-то позади, очень-очень далеко. Сейчас есть он, есть Сынмин и два истерзанных сердца, которые тянутся друг к другу, даже несмотря на вредность своих хозяев.       — Мой Хенджин, — Сынмин стискивает его бедра, пока носом трется о висок, жадно заглатывая воздух между поцелуями. — Пожалуйста... Мой?       Его голос ломается, трескается, будто лед под тяжелым шагом, и Хенджин в слепой одержимости хочет додавить, увидеть больше и сильнее почувствовать, как он ему нужен. Поэтому в этот раз он не молчит.       — Твой, — он сжимает волосы на затылке, залезая языком между влажными и покорными в эту секунду губами. — Всегда.       Говорить о таком сложно, невыносимо сложно, но сейчас так же невыносимо нужно. Сынмин над ним коротко ахает и шумно втягивает носом воздух, прижимаясь всем телом. Лопатки напрягаются под рукой Хенджина. Сынмину отчаянно нужно несколько мгновений. Хенджину тоже. Оглушающий грохот сердца не дает услышать мысли. Но это и не особо нужно: всё, о чем он может думать, — Сынмин, обнимающий его, целующий его и притягивающий еще ближе.       Хван точно не знает, как они помещаются на этом узком диване, но ему всё равно, даже если шею и тянет, он всё равно не перестает целовать, хватается за Сынмина в сжимающем горло страхе отпустить.       Но когда кислород сгорает окончательно, приходится оторваться. Они тяжело дышат, у обоих щеки горят ярко-красным, но отстраняться ни один не собирается. Сынмин притягивает к себе еще ближе, обхватывая обеими руками, как в самой настоящей медвежьей берлоге.       Хенджин гулко смеется от этой мысли, вжимаясь губами в пахнущие шампунем и горькими сигаретами волосы, и укладывает голову ему на плечо, а пальцы сплетает, пока за окном продолжает валить беспощадный снегопад. Наверное, на улицах полнейших хаос и неразбериха, всё гудит и клокочет от нервов, а у него на сердце впервые за долгую-долгую ночь тихо и спокойно, только звезды радостно и светло сияют.       — Ты же бросишь курить? — Хван не знает, о чем ещё поговорить, просто замечает, как Сынмин лениво крутит между пальцами сигарету, надавливая иногда на фильтр — вот-вот сломает. А еще на языке немного горечи осталось, и от этого Хенджин дует полные губы сильнее: не хочется чувствовать что-то, кроме Сынмина. Сигареты так мешают поцелуям.       — А ты же будешь со мной? — Сынмин усмехается и ломает сигарету с тихим щелчком. Обломки летят на пол, отчего Хенджин улыбается ярче, а еще сам пальцами тянется к руке на своем бедре, чтобы сжать. Но стоит ему коснуться и зарыться подушечками в ладонь, как Ким перехватывает инициативу и подносит сцепленные в замок пальцы к губам, чтобы поцеловать каждую его костяшку. — Будешь, мой Хенджин?       — Только если ты пообещаешь, — Хенджин и сам не уверен, о чем просит: о сигаретах или сердце.       — Всё что угодно, — но Сынмин понимает его, даже когда он сам запутался в мыслях.       С долгим выдохом, отпускающим всю боль и страх, Хенджин понимает, что другого ему и не нужно. И что он тоже может пообещать столько же.       — Я хочу рассказать Нин-и, — Сынмин отстраняется и смотрит на тут же сжавшегося в комочек Хвана. В прошлый раз и это стало поводом для разногласий. Сынмин не хотел торопиться, а Хёнджин не хотел ждать. Поэтому сейчас эти слова Сынмина значат… многое. — Я обещаю, Хен-и, в этот раз всё будет по-другому.       И Хёнджин верит. Всем сердцем, которое вновь уверенно стучит.       А вернувшийся домой Чонин почему-то совсем не удивляется тому, что его хены спят в обнимку на диване.       Пазл наконец-таки сложился.

***

      По залитой солнечным зимним светом чистой комнате разносятся без остановки очень грязные звуки. Хенджин стонет, пока Сынмин вылизывает его и растягивает. Три пальца уверенно скользят в нем, в то время как сам Хван отчаянно мнет под собой простынь, цепляется за нее и зубами вгрызается в пропахшую ими обоими подушку.       Особенно удачное движение длинных пальцев и долгое оглаживание языком сжимающегося колечка делают свое дело — он стонет такое отчаянное, жаркое и влюбленное "Ким Сынмин" на всю квартиру. Еще и еще, не в силах остановиться, как и Сынмин, продолжающий терзать его вход.       Пока в одну секунду всё тело Хвана не пронзает разряд.       — Стой! Стой! — Хенджин выстанывает каждое слово, долго, распевно, потому что чертовски хорошо, но вместе с тем брыкается, крутит задницей, отстраняясь. — Стой!       Он задыхается, его колотит от желания вернуть чужой язык и длинные пальцы. И когда он смотрит на Сынмина, проводящего ладонью по блестящему от смазки подбородку, он еще сильнее сходит с ума.       — В чем дело? Больно? — Сынмин бросается к нему, осматривая каждый кусочек тела.       — Мне кажется, я слышал щелчок вашей входной двери... — Хенджин испуганно смотрит на дверь в комнате Сынмина, как будто рентгеновским зрением может понять, что там за ней происходит. Они оба замирают и прислушиваются... Тишина. — Сколько до ужина с твоими родителями?       — Ммм... — Сынмин укладывает ладони на выставленные прямо перед ним круглые ягодицы и разминает нежную кожу, с жадностью наблюдая, как она собирается под его въедливыми пальцами.       — Ким Сынмин! — Хенджин опять брыкается, но в спине выгибается, потому что уползший на секунду жар опять возвращается.       — Час? Два? — Сынмин наклоняется к его пояснице, чтобы провести шершавым языком влажную дорожку от ямки и вплоть до мошонки, но перед этим задерживается у сжимающейся дырочки, толкаясь кончиком внутрь, обводя и подразнивая. — Еще точно есть время...       Улыбка Сынмина горячая, ощущается кожей, и Хенджин бы хотел ее видеть, а еще лучше — стереть своими губами, съедая это веселье и заменяя его вожделением, но Сынмин продолжает вылизывать его. А затем отстраняется, наваливаясь со спины.       — Сынмин-и-и-и-и-и-и-и-и... — Хенджин прижимается голой кожей к влажному напряженному члену, потирается до чужого шипения, кусающего его куда-то в лопатки.       — Сейчас, Хен-и, сейчас я заполню тебя, — ладони Кима разводят ягодицы, но Хенджин вновь недовольно стонет, отстраняясь, что вызывает у Сынмина удивленный взгляд. Обычно Хван сам насаживается еще до обещания...       — Презерватив, Ким Сынмин, — он оборачивается к нему через плечо с серьезным видом, но учитывая то, что он на коленях в постели Кима, они оба голые, а оба их члена возбужденно болтаются, Сынмин, подавив смешок от чужих прищуренных глаз, приписывает ситуации красный уровень серьезности, поэтому внимательно слушает. — Не смотри на меня так, Ким Сынмин. Я не собираюсь весь рождественский ужин вымывать и выковыривать из себя твою сперму. Мне хватило позора на Чусок! Шевелись!       Сынмин усмехается, успевая уклониться от ладони, почти что схватившей его за руку. Это далеко не первые праздники с его семьей за счастливые два года открытых отношений. Но это не значит, что они научились держать руки при себе и не сплетаются всеми конечностями при любой удобной возможности. Поэтому сейчас Ким Сынмин лезет за презервативом, чтобы быстрым движением раскатать его по стояку и смазать себя.       — Черт... — Сынмин шипит, утопая в волне горячего возбуждения, когда Хенджин с довольной улыбкой быстро целует его в губы и вновь валится на постель, снова выгибаясь в спине и с тихим урчанием подставляя себя под ладони Кима. И его член.       — Давай, Минн-и, — Хенджин улыбается, прогибаясь сильнее и покачиваясь, но пальцами сжимает простынь. Заранее. Потому что точно знает, что ещё чуть-чуть, и ему будет очень хорошо.       И вот головка члена раскрывает его сжимающийся анус, растягивая и погружаясь. Хенджин втягивает шумно воздух и прикрывает глаза. Еще чуть-чуть, и он окажется на небесах. Вместе со своим персональным дьяволом, выворачивающим его душу под сладкими пытками. Потому что Сынмин замирает, войдя лишь наполовину, усмехается излюбленно и ожидает реакции.       — Черт... — это не то, что Хван, уже открывший рот для стона, хотел услышать. Особенно в совокупности с вибрацией телефона Кима, лежащего рядом на тумбочке. Хенджин поворачивает голову в сторону жужжащего нарушителя его сексуального счастья и отчетливо видит там на экране надпись "тонсэн". Чонин звонит брату, и у Хвана внутри всё холодеет.       — Не смей! — он снова поворачивается к оставшемуся внутри Сынмину. — Даже не думай!       Хенджин сжимает его в себе, наблюдая, как парень заламывает брови от удовольствия и тесноты. Но злобно шипит, когда Сынмин, почти что полностью выскользнув из него, тянется за телефоном. У Хвана даже мысль проскальзывает схватить раньше, но загнанный обратно член тормозит все мыслительные процессы. А телефон уже в руках у Ким Сынмина.       — Ким Сынм...       Договорить Хван не успевает.       — Да? — Сынмин отвечает. Спокойно, ровно. И это бьет Хвана разрядами в каждую клеточку, сводя с ума.       — Сумасшедший! — Хенджин падает лбом на сложенные руки, стараясь даже не дышать, пока голос Чонина, вырывающийся из динамиков, приглушенно разносится по комнате. Хенджин слышит почти каждое слово, и от них у него краснеют не только уши, но и кончики пальцев ног.       — Вы закончили? — значит, щелчок Хвану не показался... Чонин раздраженно цокает, что отлично передает шипящий динамик. Он был очень и очень рад разрешить загадку своих хенов пару лет назад и узнать об их отношениях. Но совсем не рад столкнуться с последствиями этого знания: секс, много секса двух его любимых хенов. И Чонин был не против, пока это не касалось его, его пространства и "детской" психики лично и пока это всё не обретало масштабы катастрофы... Как сейчас. — Быстро вы...       — С чего ты взял? — Сынмин хмыкает, прижимая плечом телефон к щеке.       Хенджин от стыда не может оторвать голову от постели, а улыбка в голосе Сынмина всё делает еще хуже. Ладонь возвращается на ягодицу и отводит ее, чтобы бедра протолкнули член дальше. И Хенджину так хочется застонать, обматерить этого бесстыдного безумца, но он только кусает подушку. Потому что течет от этого всего только сильнее.       — Пиздец, хен! — Чонин кричит, и Хван отлично может представить его скривившееся лицо. Остатками трезвого разума обещает купить Чонину на Рождество ещё один подарок... За ангельское терпение и страдания...       — Ты что-то хотел? — голос Кима просто насквозь пропитан весельем, прямо как простынь Хвана под его истекающим предэякулятом членом.       — Дьявол... — Хенджин сипит, стискивая челюсть, когда чувствует медленные, но глубокие толчки внутри. Сынмин погружается всё глубже и глубже, медленно, аккуратно и постепенно выстраивая темп, в котором он может терзать его долго. Это уже было продемонстрировано много раз.       — Вам повезло, что это я занес пакеты из магазина домой, а не папа, как он хотел... — Чонин пыхтит. И Хенджин в принципе с ним согласен и отвечает той же реакцией, но вот повод другой: толчки уже не такие медленные. — Мама хочет перед готовкой еще сходить на рынок, нужно кое-что докупить.       — Минн-и-и-и, — Хван пытается зажать себе рот рукой, но уже поздно, а простата задета.       На почти что минуту, которая кажется покрасневшему полностью Хенджину бесконечно долгой и жаркой, как пламя ада, повисает молчание.       — Это то, о чем я думаю?.. — кажется, Чонин уже злится. Очень злится.       — Ты сам продолжаешь говорить, — Сынмин лишь усмехается, но останавливает движение бедрами. Хенджин облегченно, но очень тихо выпускает воздух из легких.       — Пиздец, — Чонин повторяет, кажется, будучи глубоко в шоке от наглости своих хенов. — У вас есть час.       — Спасибо, Нин-и, — Сынмин откровенно смеется, но успевает сбросить раньше, чем шлепок окончательно исчерпает лимит терпения самого младшего в их семье.       — Ты просто... — Хенджин проводит рукой по мокрому лбу, откидывая пряди на затылок. Но договорить нет сил, потому что его спину опять гладят развратно-сладкими движениями, расслабляя мышцы.       — Ничего, — Сынмин мурлычет, проталкивая член дальше, когда прижимается к его спине и сладко шепчет на ухо, пока бедра возобновляют движение. — Думаешь, они с Чаном какие-то другие?       — Они только начали встречаться! — Хенджин дергает раздраженно плечом, но с наслаждением принимает глубже. — У них стр... ах... Страсть...       — А у нас что? — маленький злой укус остается на этом самом плече, за ним еще один, и еще... А потом долгий поцелуй в излюбленную родинку, вместе с серией быстрых толчков, от которых Хенджин мычит, чувствуя, как каждая клеточка расслабляется и хочет принять еще глубже и больше. Особенно пока его целуют так терпко и влажно. — А у нас что, Хен-и?       Сынмин ведет рукой по его телу, заползая на грудь и поглаживая соски. Всё сделает, чтобы Хенджин поплыл еще сильнее, но при этом ответил.       — Любовь, — Хван руку пытается завести назад, чтобы потребовать ускорить толчки. — У нас любовь.       — Вот именно, — Сынмин целует его во влажный висок, опускаясь вниз, к шее, а затем по позвонкам. Снова выпрямляется, удерживая за талию, и отводит бедра назад, чтобы войти со шлепком. — И не забывай об этом. Пожалуйста.       Он ускоряется, вбиваясь в расслабленное и подрагивающее тело. Хенджин не видит той нежной улыбки, с которой Ким смотрит на него, зато чувствует, как ладони оглаживают ягодицы, нежно блуждают по всей спине. И ему это нравится, нравится до хруста и вскрика, особенно когда толчки так удачно стимулируют простату.       И еще больше нравится, когда Сынмин делает это вновь и вновь, специально задевая и доставляя удовольствие. Не лишает его, а дает всласть насладиться, позволяет развалиться от неги и терпко-пьяного наслаждения, потому что своими руками поймает, поддержит и подтолкнет вперед, чтобы вбиться еще жестче и быстрее.       — Хор... — Хенджин с трудом прикрывает рот, выталкивающий бесконечные стоны, и сглатывает слюну, чтобы всё же договорить. — Так хорошо, Минн-и...       — Готов кончить, солнце? — Сынмин прижимает к своей груди, подхватывая его и выгибая в пояснице, пока руками гладит пресс и продолжает вбиваться бедрами до мягких шлепков мокрой горячей кожи. Он целует под ухом, пока Хван мечется на его члене и хватается за руки, оглаживая вздувшиеся вены, а губами пытается найти его, но всё время промазывает.       — Пока нет, — Хенджин жмурится, наслаждаясь жаром их тел и голодом, сквозящим в каждом поцелуе и прикосновении. — Помоги.       Он прикусывает губу Кима, всё же сумев ухватиться, и сверкает черными блестящими глазами. Хнычет, капризно извиваясь, и с коварной улыбкой сжимается стенками вокруг движущегося внутри члена. Просто чтобы услышать долгий стон, от которого его ведет сильнее.       — Помоги, Минн-и, — Хван повторяет просьбу, хмурясь от раскаленного внутри напряжения, которое всё не найдет выход. Ему нравится проваливаться в удовольствие от рук Сынмина, а не самому. А Ким Сынмин...       — Давай, солнце, — а Ким Сынмин не может ему этого не дать. Поэтому он снова целует его шею, облизывает челюсть, пока большой ладонью накрывает покрасневший член, дергающийся в тугой хватке. — Сейчас, толкайся, Хен-и.       Сынмин не останавливает движений, полностью подстраиваясь под желания Хвана и трахая его в идеальном темпе. Точно в таком же он оглаживает его головку, марая пальцы в смазке, иногда соскальзывает на бедра, сжимая мягкую кожу и тоже пачкая ее грязной и липкой ладонью, а потом опять продолжает надрачивать, выскуливая Хенджину в ухо от узости и жара, в который сам проваливается с каждой секундой все сильнее.       — Солнце, сейчас? — Сынмин быстрее двигает рукой, чувствуя, как член напрягается в его ладони, а Хенджин почти что не стонет, переходит на быстрое и напряженное сопение и тяжелое дыхание, вырывающееся между стиснутыми зубами.       — Сейчас, еще... Сейчас, — Хван закидывает руку назад, желая ухватиться за волосы Сынмина. Его хватка причиняет боль, но Ким не обращает на это внимания, выжимая горячую сперму из замершего в оргазме Хенджина. До последней капли.       — Умница, Хен-и, — Сынмин целует в плечо, несколько раз от нетерпения толкаясь. Теперь собственное возбуждение бьет по всему телу, причиняя боль от неразорвавшегося желания. — Я могу?       Сынмин обеими руками гладит его бедра, измазывая подрагивающего Хвана в собственной сперме. Но Хенджин лишь довольно урчит и тянет губы для поцелуя.       — Конечно, — еще один поцелуй, в который он цепляется зубами за нижнюю губу Сынмина и хищно улыбается. — Используй меня.       И он падает на постель, позволяя Сынмину вбиваться в быстром темпе. Сынмин тяжело дышит, ускоряясь, и Хенджин жалеет, что не видит его лица, нахмуренных бровей и красных щек. Зато отлично их представляет, особенно слыша сдержанные долгие стоны удовольствия, от которых его самого потряхивает. Особенно когда его продолжают раскрывать членом, выходя до самой розовой головки и вгоняя обратно в быстром темпе, от которого ведет их обоих. Сынмин погружается полностью в свое удовольствие, всё ближе подбираясь к краю. И доходит до черты, когда ему хватает лишь пары толчков и ладони на манящей ягодице, чтобы заполнить презерватив. Хенджин стонет вместе с ним от наслаждения, что и его парень кончил.       Они лежат еще долго, восстанавливая дыхание. Хёнджин смеется, когда Сынмин, обожающий порядок и чистоту, вытирает его живот, бедра и член кусочком своей простыни и целует тихо в лоб, мягко и спокойно. Хенджин смеется уставше-приглушенно, но подползает ближе, забираясь под руку и накрывая их обоих одеялом, расписанным каким-то смешным рождественским узором. Сынмин, видимо, основательно готовился к рождественскому ужину с семьей... Вот только, кажется, опять всё пошло не совсем по плану, и белье теперь менять придется.       Сынмин криво усмехается, когда Хенджин напоминает о таких тщательных приготовлениях. За окном уже не так светло, как когда они начинали, но снег продолжает мягкими хлопьями падать на землю, а Хван подползает еще ближе, растекаясь в сладкой улыбке и сонно-сыто медленно моргая осоловевшими глазами, когда Сынмин без каких-либо просьб обнимает его сильнее, руку на голое бедро укладывает и задумчиво поглаживает, пока губами касается взъерошенного гнезда на голове.       — Минн-и, — Хенджин лежит щекой у него на голой груди и считает красивые выдохи. Для него в Сынмине всё красиво.       — Ммм? — пальцы щекочут бок, отчего Хенджин взвизгивает, посмеиваясь.       — Скажи это, пожалуйста, — Хван в беззащитности поджимает колени к груди, сворачиваясь в нежный клубочек в руках Сынмина, пока тот опускает взгляд на его ресницы, смотрит в глаза, а потом целует в губы.       — Я люблю тебя, — Сынмин оставляет еще один поцелуй. — Ты моя бесконечная любовь.       — И я тебя, — Хенджин улыбается от этих слов, сияя ярче звезд, и заботливо и бережно складывает их в кладовую-сердце. — Навсегда.       Сынмин усмехается мягко, снова прижимается для поцелуя, которые сам обожает. И Хенджин давно это понял, как и то, что Сынмин не из тех, кто просит, поэтому сам виснет чаще, чтобы ни у кого не было поцелуйной ломки.       — Надо приводить себя в порядок, — насытившись прикосновениями губ, Сынмин отлипает от него, любуясь красными узорами на ключицах и груди и припухшими губами. — А то действительно будет, как в Чусок.       Хенджин краснеет и машет рукой на него, умоляя не напоминать об этом позоре. Но вылезать из теплой постели и объятий Кима так не хочется...       — Хенджин... — Сынмин смеется, когда возвращается с полотенцем из ванной в комнату, а Хван лишь сильнее кутается в одеяло, до торчащей макушки и блестящих глаз. — Не заставляй меня тащить тебя туда силой.       — А ты можешь? — в глазах загорается шальной блеск, и Сынмин смеется громче глубоким смехом.       — Давай без экспериментов сегодня, — он кидает в старшего чистым полотенцем. — Они будут через пятнадцать минут. Нин-и написал.       — Черт! — Хван вылетает из постели, уносясь в ванную с полотенцем в руках, сверкая ягодицами и под довольный счастливый смех Сынмина.       Когда все возвращаются, они действительно ведут себя прилично. И даже Чонин доволен, бросая на них лишь два недовольных взгляда, по одному на каждого. Для профилактики.       Хван и Ким моют посуду, иногда обмениваясь украдкой быстрыми поцелуями, пока родители Сынмина и Чонина заняты готовкой ужина. Чонин сбежал на улицу под предлогом докупить недостающий соевый соус. Но Сынмин знает, что его навалом на нижней полке в шкафу...       А вот поцелуйная ломка наблюдается не только у него в их семействе. И он возвращает Чонину хитрый взгляд, когда тот приходит из "магазина" без соуса, но с припухшими красными губами и парфюмом Чана на щеках и плечах. С родителями пока не знакомит, по-детски влюбляясь с каждым днем сильнее и глупо хихикая на замечания и вопросы о красных щеках. Об отсутствии соуса все молчат. Даже Сынмин.       Сынмин ничего не говорит, ведь он не лучший советчик в отношениях. Только притягивает Хенджина ближе, когда они смотрят фильм в гостиной, где когда-то давно вновь вручили друг другу сердца, и шепчет на ухо нежное "люблю", получая в ответ горячий и яркий взгляд, в котором сверкают и отражаются не только рождественские гирлянды и вспышки фильма, но и жаркое, полыхающее сердце.       — И я тебя, Минн-и, — Хенджин ластится к нему, втягивая его в их собственный мир, заглушая собой и своей любовью всё вокруг. Сынмин забывает о Рождестве, ужине, свечах, подарках, родных, снегопаде за окном, звездах... Обо всём мире. Он знает только Хван Хенджина и то, что его собственное сердце крутится вокруг него, как вокруг единственной планеты во всей бесконечной вселенной.       — Моя бесконечная любовь, — Сынмин шепчет одними губами, но его понимают и так. Он улыбается в ответ на сияющую улыбку Хенджина, который возвращает голову на его плечо, устраиваясь поудобнее, и сжимает их пальцы, переплетенные в замок под одеялом.       Ни Хенджин, ни Сынмин не считают, какая это любовь по счету. И есть ли счет после расставания. Они просто оба знают, что она самая счастливая, потому что последняя. И бесконечная.